Контакт. 16 глава. Последний фонарь.
Кромешная тьма окутала взор, не позволяя разглядеть и намека на луч света. Укол в груди, перерастающий в яркую боль, словно промеж грудной клетки всадили тупой кинжал, разрывающий плоть. Ладони стали ледяными, а тонкие пальцы дрожали. Он уже не был уверен, что чувствует хоть что-то, кроме боли. А чувствует ли боль? Быть может, это лишь очередной сон? Чувствует ли радость? Может быть, грусть? Узоры под веками начинали складываться в твои черты: родные глаза, нежные руки, переплетенные с его.
Она растекалась по кафелю теплыми, липкими волнами, почти узорами, напоминающими те самые цветы, что так любила ты. Рука дрожала так сильно, что лезвие выскользнуло из пальцев, неприятно звякнув о пол. Алые струйки извивались по запястью, будто не решаясь покинуть его тело. Боль пропала. Появилась лишь странная, абсурдная легкость — словно следом вытекали и все невысказанные слова, все «я тебя люблю», что застряли в горле, словно ком. Запястья уже не видел. Лишь размытые линии, дрожащие в такт его вдохам.
Семь дней, что растянулись, как тонкая нить между прошлым и тем, что могло бы стать началом чего-то нового. Быт крутился в неком хрупком, почти невозможном перемирии. Утро начиналось с привычно молчаливого завтрака, когда Эи осторожно наблюдала за тем, как сын методично нарезает продукты, а он, в свою очередь, ловил себя на такой привратной ему мысли. Скарамучча привыкает к звуку ее шагов по утрам. Глупо.
Снег за окном падал густо, но безмятежно, словно природа сама решила дать передышку от вечных бурь и вьюги. Хрупкие снежинки напоминали пух одеяла, которое укутывало город безмолвным полотном. Тонкие, длинные пальцы Эи с острыми ноготками крайне осторожно перелистывали страницы старого фотоальбома, уголки которого были крайне потрепаны. Руки женщины дрожали, когда она останавливалась на снимках, где сын был совсем юн. Его темные волосы падали на лоб и глаза, а по щекам тогда еще юного Скара катились слезы. Она не помнила причин его слез. Возможно, их было слишком много, чтобы сметь предположить. Райден молчала, изучая снимок за снимком, глаза то и дело смягчались, однако выдавить из себя хоть слово не могла. Лишь иногда губы слабо дрожали в такт рукам, когда видела фотографии, на которых была сама — всегда чуть в стороне, будто случайный гость в его жизни. Не мать. Не дом. Не семья.
Синеволосый наблюдал позади, усиленно делая вид, что увлечен книгой. Поправил оправу очков, осторожно подвигая их кончиком пальца выше по переносице. Кинетическим зрением поглядывал на Эи, что едва прикусывала губу от переизбытка чувств, накопившихся за эти дни. Глаза пытались понять смысл всех букв, напечатанных на странице, однако мысли то и дело возвращались к матери, чертовому фотоальбому, о хранении которого он сумел тысячу раз пожалеть, заставляя перечитывать одну и ту же строку раз за разом. Тяжелый, почти мученический вздох сорвался с бледно-алых уст юноши, а острые глаза переместились к Райден, затем к фото.
Он видел, как её пальцы задерживались на снимках — вот он маленький, лет пяти, с разбитой коленкой и гордым видом; вот он с Нахидой, недовольно смотрит в камеру; вот он с тобой, своей первой и единственной, на школьном выпускном в средней школе — пальцы переплетены, глаза сияют.
— Ты помнишь это? — Эи вдруг прервала тишину, указывая на фото, где он лет десяти держит твою хрупкую детскую фигуру в своих руках, пока ты крепко спишь, будучи крайне уставшей. Руки цепляются за рубашку тогда еще мальчика, рот слабо приоткрыт, создавая причудливую картину. Юный Скар, что пытался сделать вид вечного негодования от близости, сумел только сдаться и крепко держать твое тело, с ненавистью смотря на тех, кто смел приближаться.
Конечно, он помнил. Он помнил каждый момент, связанный с тобой. Помнил до боли, что впивалась в его сердце острыми шипами, напоминающими то, что прошлое не вернуть. Напоминающими то, что тебя рядом нет, а возможно, и никогда не будет.
Он хотел ответить что-то резкое, отстраниться, но голос не слушался, поскольку ком предательский застрял в горле, а уголки глаз заперло. Он сжал кулаки, ногти врезались в кожу, челюсть напряглась.
— Нет, — пробормотал он вместо этого. солгал.
Она взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли несоизмеримая грусть, то ли вина за упущенное время. Глаза сына дрогнули, а затем он отвернулся. Сжатые в напряжении кулаки дрожали, сердце ускоряло ритм.
Эи хотела все вернуть, хотела бы исправить, однако не умела. Каково быть матерью? Как быть матерью? Но ответы на вопросы не нашла. Поздно.
— Подойди, — сказала она мягко, но так, словно это была не просьба, а приказ, от которого он физически не мог отказаться.
Он отложил книгу, подошёл и сел рядом, сохраняя дистанцию, но альбом лежал между ними, как мост через годы молчания, годы разлуки и «безразличия».
За окном фонари отбрасывали золотистые круги на белые сугробы, а ветер лишь изредка шевелил голые ветви деревьев, будто перелистывая страницы невидимой книги.
— Ты всегда был упрямым, — она провела пальцем по очередному фото, где он, поджав губы, смотрел в камеру, а рука тянулась к ней, дабы выбить злосчастное устройство.
— Наследственность, — он процедил, но без злости.
Страницы альбома шуршали под её пальцами, как осенние листья — сухие, хрупкие, чужие. Каждый снимок, каждый запечатлённый момент был подписан аккуратным почерком Нахиды: «Скара, 5 лет, первый день в школе», «Скара и Т/И, выпускной», «Тихий час».
Ни одной надписи её рукой.
Ни одного кадра, где бы она была близка к сыну.
Ни одного «мы».
Эи застыла с фотографией в руках — на ней он, лет семи, в школьной форме, сжимающий твою руку, стоял рядом с Нахидой и тобой бок о бок. Тётя обнимала его за плечи, а он улыбался той редкой, беззаботной улыбкой, которую Эи видела лишь пару раз в жизни. Теплые солнечные лучики, что отлично запечатлела камера, падали на фарфоровое лицо парня, освещая его родинки, в точности как у матери — у губ, две под глазом, на носу и шее.
«Я должна была быть здесь», — очередное пустое сожаление пронеслось в мыслях. Пальцы её сжали угол фотографии так сильно, что бумага смялась, а Скар опустил глаза к ее.
— Что за внезапный интерес к моей жизни? Не думаешь, что поздно? — спросил синеволосый, но в тоне злобы не было. Возможно, тогда он пытался отстраниться от матери, сделать ей больно, словно мог холодными словами разбить ту растущую невинную и детскую привязанность. Хотелось остановить это, пока не поздно, пока снова не станет больно. Разрушить на корню.
Первые порывы ветра ударили в стекло, когда Скарамучча заговорил. Снежинки, еще недавно танцующие в воздухе, превратились в колючую крупу.
Уголки губ Эи дрогнули, пальцы ослабли, и она осторожно провела рукой по фотографии, будто прося прощение. Фиолетовые глаза женщины покалывало от наступающей слабости, а в животе сплетался клубок боли от беспокойства. Райден смолчала. Казалось, снимок жжёт пальцы Эи, но она не переворачивает страницу.
Скар коснулся альбома, кончиком пальца незаметно задевая черты твоего лица на фото. Беззаботная улыбка на устах, по которой он так тосковал. Сейчас парень отдал бы всё, лишь бы снова ее увидеть. Снова увидеть твои сверкающие от радости глаза. Хотел стереть каждую слезу и быть рядом, но ведь причиной слез был он.
Эи замечала трепетное отношение Скара к тебе. Всегда замечала его слабость к юной девушке, чья улыбка могла смягчить ее сына донельзя, словно превращая в другого человека.
— Вы всегда были вместе. — говорила Эи медленно. Казалось, что пробует на вкус каждое слово, будучи крайне осторожной. — А сейчас?
Воздух в комнате застывает. Где-то за окном срывается с ветки снег, падает бесшумно. Скарамуччи медленно поднимает глаза — в них не гнев, а что-то худшее: усталость. Бесконечная, бездонная усталость.
— Зачем ты спрашиваешь? — тон его холоден и резок.
— Просто... кажется, я её совсем не знаю. Хотя должна бы. — отвечает Эи, пока дрожащие пальцы касаются страниц.
— Не знаешь, потому что никогда не была здесь. — с напускным спокойствием отвечает Скарамучча. Голос дрожит на последних словах, а с уст срывается наигранный смешок безразличия.
— А сейчас?.. Сейчас я здесь. — тихо проговорила Эи, поднимая глаза к его. Глаза — точь-в-точь его, такие же упрямые, такие же раненые.
Юноша смотрит на неё, и вдруг его лицо искажает что-то болезненное — не злость, а что-то куда более хрупкое.
— И что? Ты думаешь, неделя заменит годы? Что ты можешь просто прийти и... — Он замолкает, сжимая веки. Глотает воздух, будто захлёбывается.
— Не заменит. Но могу выслушать… если ты захочешь рассказать. — Эи смотрит на него неотрывно.
Тишина. Только часы тикают где-то в углу, отсчитывая секунды его колебаний. Когда он наконец говорит, голос его — как снег под ногами: хрустит и проваливается.
— Нет «сейчас». Мы не вместе. — Сжимая свои руки в тревоге, ответил Скарамучча.
Эи замирает. Впервые за вечер — нет правильных слов, что приходят на ум. Нет материнской мудрости, как и не было, впрочем. Только пустота между ними, которую не заполнить ничем.
— Ты хотела узнать ее? — спросил он с какой-то детской жестокостью. — Она звонила тебе. В тот день, когда я...
Останавливает себя, до боли стискивая челюсть, стараясь унять дрожь в теле и панику, что надвигалась страшными волнами.
— Когда стало совсем плохо. А ты даже… — продолжил он, но ком в горле не позволил закончить фразу.
Эи вздрогнула, непроизвольно. Он смотрит на неё, и в его взгляде — вся правда, которую они оба знают, но не произносят: «Ты могла бы знать. Если бы осталась рядом».
Ветер выл, снежная пелена полностью скрыла улицы, и даже фонари теперь были лишь тусклыми пятнами в белом хаосе. Они сидели друг напротив друга, разделенные не только годами разлуки, но и этим внезапным разгулом стихии за стеклом.
— Дзуши, мне не вернуть назад прошлое… — замолчала она на полуфразе, но продолжила, сглатывая слезы, что грозились хлынуть по щекам. — Но я бы хотела стараться. Сейчас.
Тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, пальцы вцепились в собственные волосы так, будто пытались вырвать боль прямо с корнем.
Он не ответил. Не поднял головы. Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, разбитая. Она сглотнула. Громко. Слишком громко для этой тишины. И тогда он понял. Понял, что по его щеке что-то катится.
«Что?» — спросил он самого себя, касаясь щеки, словно человек, что никогда не проронил и слезы. Кончики пальцев стали влажными, капли осели на коже.
Он резко провёл рукой по лицу, но было поздно — одна капля уже упала на его колени, оставив тёмное пятно на ткани.
Он сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Но слёзы не слушались. Они текли тихо. Предательски.
Просто — две тонкие линии по щекам, как следы дождя на оконном стекле. Эи замерла. Потом её руки — эти неуверенные, чужие руки — осторожно коснулись его плеч.
Он дёрнулся, но не оттолкнул. Не смог. Потому что в этот момент он был не Скарамуччи, не тем, кто годами копил гнев. А просто мальчиком, который до сих пор ждал, что мама когда-нибудь вернётся. И теперь, когда она наконец была здесь... Он не знал, что с этим делать.
Эи взяла сына за плечи и крайне осторожно, словно дав шанс отстраниться, если тот пожелает, потянула его к себе, бережно прижимая голову Скара к сердцу, поглаживая его синие локоны и обнимая слишком крепко. Губы коснулись макушки «ребенка», неуверенно целуя волосы. Он слышал, как сильно бьется ее сердце, чувствовал дрожь, но сказать ничего не мог, лишь дрожал в ответ, уже не пытаясь сдержать слез. Сейчас он снова стал ребенком, который старался заслужить привязанность и любовь вечно холодной и отстраненной матери.
— Тише-тише, Дзуши… — говорила она, уткнувшись лицом в его волосы и бережно поглаживая спину сына, желая успокоить. Она не могла подобрать правильных слов, не могла дать ответы на его вопросы: «Почему тебя никогда не было рядом?», «Почему ты оставила меня?», но пыталась быть матерью хотя бы так, как умела — неловко, несуразно.
Казалось, что пробыли в таком положении почти несколько часов. Юноша молчал, Эи шептала тихие убаюкивающие фразы, лаская иссиня-черные локоны сына. Его тело внезапно обессилило от пролитых слез и вечного беспокойства.
Усталость накрывает его волной. Недели без сна, дни, проведённые в бегстве от собственных мыслей, — всё это наконец догнало его здесь, в тепле, под мерный шелест страниц. Веки становились тяжелыми, плотно закрывшись.
Скарамучча хотел сопротивляться, но тело предательски подчинилось. И перед тем, как погрузиться в сон, он почувствовал, как его голова крепче прижимается к матери.
В последние секунды ясности он собрался с силами, чтобы сказать:
Но сон оказался сильнее. Его дыхание выровнялось, тело обмякло. Эи замерла, глядя на его лицо, нахмуренное даже во сне.
— Я что? — она прошептала в пустоту, но ответа не последовало.
Тогда она наклонилась и поцеловала его в лоб, так же, как делала это, когда он был маленьким и боялся грозы. Редкие моменты ее привязанности к ребенку.
— Я не уйду, — солгала она в тишине.
Оглушающая тишина. Только ровное дыхание сына, его тёплый вес на плече, да мягкий свет лампы, отбрасывающий тени на стены. Райден не шевелилась, боясь потревожить его сон, но взгляд ее упал на шарф, небрежно брошенный на комод.
Яркий, цвета алых листьев, с вышитой на уголке маленькой звёздочкой — твой шарф.
Пальцы сами потянулись к нему, но остановились в сантиметре от ткани.
«Она всё ещё здесь. В каждой вещи. В каждом углу».
Она знала тебя. Помнила с детства — весёлую, настойчивую, всегда тянувшуюся к её замкнутому сыну. Помнила, как ты, ещё подростком, приносила Скару сладости (которые он искренне ненавидел, но пробовал, потому что ты старалась), когда он запирался в комнате на сутки. Помнила, как ты смотрела на него — так, как Эи никогда не умела.
И теперь этот шарф лежал здесь, как обвинение: «Я должна была...»
Мысли кружились, как снег за окном, в беспокойном танце. Фонари потухли, оставляя улицы в кромешной тьме. Глухой шум машин вдалеке и дыхание «ребенка» — единственное, что было слышно.
Но любовь эта была похожа на птицу в клетке — живая, горячая, но не умеющая расправить крылья. Она растила его одна. Без отца, без помощи, с единственной мыслью: «Я должна обеспечить ему будущее». А потом...
Потом поняла, что не может дать ему главного — тепла, которого у неё просто не было в душе. Которое сама не получила.
«Я ломаю его. Как ломала тогда».
Она видела, как он сжимается при её прикосновениях. Как его глаза загораются надеждой, когда она говорит, что останется, и как тухнут, когда она снова исчезает.
«Может, если я уйду насовсем... Ему будет легче?»
Но тут Скарамуччи во сне глубже прижался к её плечу, и что-то в груди рванулось с такой болью, что она едва сдержала стон.
Но и оставаться... Оставаться, видя, как он медленно разрушается из-за неё, из-за её неумения любить... Рука сама легла на его волосы снова, осторожно, как будто боясь разбудить.
«Прости. Прости, что я не умею быть матерью. Прости, что не могу забрать твою боль. Прости... что люблю тебя так неумело».
Эи закрыла глаза, кутая его в плед, как когда-то годы назад — когда он был маленьким. Его волосы пахли сандалом и чем-то неуловимо родным. Её руки, привыкшие к документам, дрожали, обнимая его. Она боялась сжать сильнее — вдруг разбудит. Боялась ослабить объятия — вдруг он исчезнет, как тогда, в детстве, когда она вернулась из командировки, а он уже не бежал к ней навстречу.
За окном вьюга выла, но здесь, под грубым шерстяным пледом, было тихо.
Если бы могла сказать, как разрывается сердце каждый раз, когда она видит его шрамы на запястьях. Как ночами прокручивает момент, когда впервые оставила его с Нахидой. Как каждый день носила в бумажнике его школьную фотографию, уже затрёпанную на сгибах. Но слова застревали где-то в горле, тяжёлые, как гильзы.
Он пошевелился во сне, и её сердце бешено застучало — вдруг проснётся, увидит её слабость, её неумелые попытки быть матерью... Но Скара лишь глубже прижался к ней, будто впервые за годы позволяя себе эту детскую беззащитность.
«Прости...» Не за то, что уходила. А за то, что всегда возвращалась слишком поздно.
Снег за окном неторопливо успокаивался, уличный фонарь наконец-то замигал во мраке и восстановил прежний яркий свет, а она наконец позволила себе уснуть — с лицом, прижатым к его волосам, и руками, крепко держащими то, что так боялась потерять.
Солнечный свет, преломляясь в инее на окнах, рассыпался по комнате бриллиантовыми бликами. Скарамучча проснулся с непривычно лёгким чувством — будто кто-то осторожно вынул осколки, годами впивавшиеся в грудь.
Мать спала, прижавшись к его плечу, её дыхание ровное, спокойное. Он не решался пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий момент. Сердце отбивало безмятежный спокойный ритм. Как давно он так просыпался? Каждое утро было наполнено тревогой и страхом. Хотелось не открывать глаза вовсе, однако сейчас всё казалось иначе. Тусклая надежда пробилась в душе. Какая-то детская, наивная и глупая. Он жил понимал, но и отказываться больше не желал, словно чувствуя невидимую опору. Возможно, даже в лице нерадивой матери.
Мысль о тебе — о любимой — пришла внезапно, с привычной острой болью, но на этот раз к ней примешивалось что-то новое. Надежда. Слепая надежда.
Он осторожно выбрался из-под пледа, оставив Эи спать.
Ванная встретила его прохладной белизной. Он умывался, смывая с лица следы вчерашних переживаний, глядя в зеркало на свои глаза — впервые за долгое время в них не было пустоты.
«Может быть... Может, стоит попробовать снова?»
«Нет… Нет-нет», — качал он головой, мысленно разговаривая сам с собой.
Комнаты были наполнены теплом, солнышко сияло за окном, заставляя прохожих слепнуть от белоснежных пейзажей. Дети, что проснулись с самого утра, тихо посмеивались между собой за окном и лепили снеговиков. Кривые и нелепые рожицы из камушков улыбались детям в ответ. Умиротворение утра отчасти настораживало, однако юноша проглотил эту мысль, подавляя где-то внутри.
Он хотел поделиться этим странным, почти забытым чувством с тобой, с той самой, чей смех когда-то был (и есть) для него смыслом. Рука сама потянулась к телефону... и замерла в воздухе. Память нанесла резкий удар: пустая квартира, шарф на комоде. Точно.
Телефон завибрировал где-то рядом, когда он вернулся в комнату. Шарфик лежал бережно сложенный на краю. Кончики пальцев нежно сжали ткань.
— Труп, доброе утро!! Собирайся!! Солнце, снег, идеальный день, чтобы не киснуть в четырёх стенах УМОЛЯЮ тебя!!
— пришло сообщение от знакомого рыжеволосого.
Тарталья закидал друга потоком стикеров с грустной собакой, что заставило синеволосого усмехнуться.
— отведу Тевкра школу и жду тебя в парке это не обсуждается! и не заставляй тащить тебя силой.
Оскар лишь фыркнул и поставил реакцию пальца вниз на сообщение.
Донеслись звуки — Эи проснулась. Они встретились взглядами: он — с полотенцем на шее, она — сонная, с растрёпанными волосами цвета грозового неба.
— Доброе утро, — сказал он, и это прозвучало почти естественно.
— Ты... в порядке? — её голос был скрипучим от сна, но в нём слышалась тревога. — Постаралась встать, поправляя локоны.
Лишь кивнул в ответ. Взгляд, обычно острый как лезвие, смягчился.
— Да. Я... пойду прогуляюсь с приятелем, — сказал он неожиданно мягко.
— Тарталья? Тот самый... который…
— Да, — он потёр шею, вдруг почувствовав себя подростком, отчитывающимся перед родителями, — мы учились вместе. Он...
Он замолчал, не зная, как объяснить Тарталью — его бесконечную энергию, его навязчивую заботу, его способность врываться в жизнь, как ураган, снося всё и почти залечивая раны.
Эи изучала его лицо, и вдруг в её глазах появилось что-то тёплое — может, понимание, может, благодарность к этому «мальчишке», который, похоже, не давал её сыну окончательно пропасть.
— Хорошо, — она наконец сказала, поправляя смятый рукав пижамы, — только... Оденься теплее.
Это было так по-матерински, так обычно, что они оба замерли, удивлённые этой простой фразой.
— Да. Конечно. — Голос мягкий, тихий, такой родной.
Парк встретил его ослепительной белизной. Снег, искрящийся под декабрьским солнцем, слепил глаза, превращая всё вокруг в сверкающее марево. Скарамучча щурился, медленно пробираясь по утоптанным тропинкам, чувствуя, как морозный воздух обжигает лёгкие. Он не торопился — знал, что где-то впереди, у скамейки у фонтана, Тарталья будет терпеливо ждать, попивая кофе из бумажного стаканчика и проклиная его непунктуальность, дуя губы, не в силах усидеть на месте.
И действительно — вскоре он заметил знакомую рыжую макушку, выделявшуюся на фоне снега, как язычок пламени. Но рядом с Тартальей оказалась ещё одна фигура — в чёрном пальто, со светлыми волосами, упавшими на плечи.
Скар на мгновение замедлил шаг. Не то чтобы её присутствие было неприятным... Скорее неожиданным.
— Наконец-то! — Тарталья начал размахивать руками, словно ветряная мельница, сразу выкинув стаканчик со сладким напитком. — Думал, ты бросил меня.
— А ты уже решил завести себе личного зрителя для своих клоунских выходок? — Скара хмыкнул, подходя ближе.
Рыжий только рассмеялся, сверкнув зубами, и дружески ткнул его кулаком в плечо.
— Сакуя, видишь, как меня ценят? Я тут замерзаю, как идиот, а он…
Аякс страдальчески надул губы, явно издеваясь. Сакуя лишь мягко улыбнулась, её глаза скользнули по его фигуре с едва уловимой теплотой.
— Привет, Скар, — её голос был тихим, как шелест снежинок о землю. Девушка улыбнулась, слегка покраснев от мороза или от чего-то еще.
Он кивнул в ответ, неловко поправляя шарф на шее — твой шарф, всё ещё пахнущий едва уловимыми цветочными нотами духов. Чувствовал себя идиотом, ведь носил твои вещи, словно безумец, который не в силах забыть. Но ведь так и было.
Тарталья тут же ухватился за деталь:
— О, а шарф-то новый? — в его голосе играл явный подвох.
— Нет, — синеволосый буркнул, чувствуя, как Сакуя внимательно разглядывает звездочку в углу шарфа. — И замолкни.
Чайльд, не теряя времени, схватил его за плечи и принялся трясти, будто проверяя, не заледенел ли тот изнутри.
— Ты вообще живешь? Дышишь? Я скучал по тебе. Так, к слову. — Тарталья лукаво улыбнулся, искренне довольный встречей. — Я сейчас ударю тебя, — огрызнулся Скара, но беззлобно.
Они двинулись дальше, и Тарталья тут же завел речь о чем-то нелепом — то ли о новой игре, что купил недавно, то ли о том, как вчера готовил с Тевкром, Тоней и Антоном пирожные. Скара слушал, время от времени вставляя язвительные комментарии, но где-то в глубине души ловил себя на мысли, что... это приятно.
Сакуя шла рядом, изредка высказываясь, но в основном просто слушая их перепалку. Ее взгляд то и дело скользил по Скаре, задерживаясь на фигуре Скара и шарфе, небрежно обмотанном вокруг его шеи. Она узнала его. Узнала твой шарф.
Синеволосый выглядел... не так, как обычно. Волосы, чуть отросшие за эти недели уединения, теперь почти касались глаз — «мило», говорила ты когда-то, поправляя непослушные пряди своими тонкими пальцами. Воспоминания снова уносили его в детство, заставляя чувствовать твои прикосновения, как наяву, прямо сейчас. Чёрная водолазка облегала торс, подчёркивая талию и грудь. Куртка была расстёгнута, несмотря на мороз — будто он нарочно демонстрировал, что холод ему больше не страшен. А на шее висела случайная подвеска, что он обычно надевал. Кажется, это была хрупкая фигурка звездочки, внутри которой поблескивал на солнце минеральный камень. Лунный нефрит.
— Ну что, идём? — Тарталья уже схватил его за плечо, энергично направляя к аллее. — Сакуя утверждает, что в этом парке есть кафе с лучшим горячим шоколадом в городе.
— Это правда, — девушка подтвердила, шагая рядом, её сапожки оставляли аккуратные следы на снегу. — Там ещё добавляют перец чили. Согревает лучше любого глинтвейна.
— Как скажете, — Скар тихо ответил двоим, слабо улыбнувшись, что заставило Тарталью удивленно вскинуть брови, а Сакую — прикусить губы.
Кафе встретило их густым ароматом корицы и жареных зерен. Витрины были украшены гирляндами, а за столиками у окна сидели парочки, смеющиеся над своими чашками с дымящимися напитками.
Скар невольно вздрогнул, ведь так хотел сидеть так с тобой, переплетаются пальцы, наблюдая, как ты неторопливо выпиваешь свой любимый напиток, пробуя чизкейк. Он вспомнил дни, когда ты только вернулась, как неслись вдвоем под дождем, как твоя рука дрожала в его, словно птица в клетке.
— Три горячих шоколада с маршмеллоу! — объявил Тарталья, плюхаясь на диван так, что тот жалобно скрипнул.
— Мне кофе, — буркнул Скара, снимая шарф и крайне бережно, будто это самое ценное, что у него есть, вешая его на спинку дивана. — Двойной эспрессо.
— Нет уж, — рыжий скрестил руки на груди. — Сегодня ты выпьешь что-то сладкое.
— …Нет. — Скарамучча сузил глаза в недовольстве и хмыкнул.
— Тогда будешь сидеть без напитка, — Тарталья сделал драматическую паузу. — И без моего уважения.
— О нет… — плоско и безразлично проговорил Скар, поднимая скептичный взор к голубым глазам друга. — Боюсь, что я не смогу пережить это.
— Как я тебя еще терплю? — спросил Тарталья, заказав и двойной эспрессо, и сладкий напиток для синеволосого.
Затем Скар закатил глаза, но сдался — он знал, что Тарталья способен устроить сцену прямо здесь, и Сакуя уже смущённо хихикала, наблюдая за их перепалкой.
Когда перед ним поставили огромную кружку с взбитыми сливками и шоколадом, он поморщился.
— Это даже не напиток, это диабет в чашке.
— Ты даже не попробовал. Хватит ныть, — заметил Тарталья и тут же получил ногой по голени. — Ай! Ладно, ладно.
Скара не ответил, лишь уставился в пену, где медленно таяли зефирки. Ты любила это. Заказывала всегда двойную порцию сливок и делилась с ним, даже когда он ворчал, что это слишком приторно.
— Попробуй, — вдруг сказала Сакуя, слегка подталкивая к нему свою чашку. — У меня с корицей. Не так сладко.
Он встретил её взгляд — тёплый, без навязчивости — и неожиданно кивнул. Вкус действительно оказался... терпимым.
— Ну как? — Тарталья ухмыльнулся. — Пить можно, — процедил Скара, но сделал ещё глоток. — Ты больше ворчал, — улыбнулась Сакуя, ткнув Скара в плечо.
Прикосновение девушки заставило его вздрогнуть, но он не отстранился.
Тёплый воздух кофейни обволакивал их, смешиваясь с густым ароматом жареных орехов и ванили. За стеклом метель рисовала причудливые узоры, но внутри было уютно — гирлянды мерцали мягким золотым светом, а за соседним столиком молодая пара смеялась, делясь кусочком трюфельного торта.
Тарталья, развалившись на плюшевом диване, с довольным видом изучал меню:
— Ты посмотри на это, Скар. Может, его? — он ткнул пальцем в фотографию многослойного десерта с множеством фруктов внутри. — Три вида шоколада, карамельная прослойка, клубника, голубика и золотая крошка. Тевкру бы понравилось. — Сердечный приступ в кондитерской обертке. — Скарамучча, сидевший напротив, лишь скривился и фыркнул.
— Именно поэтому мы его заказываем! — рыжий уже махнул официантке, не обращая внимания на мрачный взгляд друга.
Сакуя, аккуратно сняв перчатки, повернулась к Скаре:
— Тебе правда не нравится ничего сладкого?
Он провёл пальцем по краю своей чашки, где кофе уже остывал:
— Не то чтобы... — неожиданно для себя начал он, затем замолчал, будто поймав себя на чём-то запретном.
Сакуя, заметив его напряжение, осторожно подвинула к нему свою тарелку с воздушным ванильным эклером:
— Может, попробуешь? Он совсем не приторный.
Тарталья, набив рот чизкейком, который заказал себе, закатил глаза:
— О, ваше высочество, удостой своим вниманием наш скромный десерт. — Он манерно склонил голову.
— Заткнись, — буркнул Скара, но всё же отломил кусочек. Сахар рассыпался на языке, слишком сладкий, слишком знакомый.
— Ну как? — Сакуя смотрела на него с неподдельным интересом.
— Съедобно, — он сделал глоток кофе, чтобы смыть приторность, но уголки его губ чуть дрогнули в улыбке. Не от вкуса. От воспоминаний.
— Ладно. Может быть, расскажешь, как там твоя мама? — осторожнее обычного спросил Тарталья, не желая причинить вопросом боль.
Скарамучча вздохнул, но напряжение в плечах немного спало: — Да. Пока у меня дома, как будто так и надо. Здесь по работе.
— Но тебе нравится, — Тарталья улыбнулся, поймав его на слове.
Скара хотел возразить, но в этот момент официантка принесла их заказ — огромный торт, украшенный золотыми блёстками.
— Вау, это же целый монумент! — улыбалась Сакуя, а глаза девушки сверкнули.
— Монумент моей победе над упрямством нашего затворника. — Тарталья уже вооружился ложкой. — Ну, друзья, кто первый?
Скара посмотрел на этот сладкий хаос, на смеющееся лицо друга, на Сакую, осторожно отрезающую себе кусочек...
— Двигайтесь, — он потянулся к ножу для торта. — Если уж есть эту гадость, то хотя бы по всем правилам.
Тарталья фыркнул: — Смотри-ка! А я думал, ты вообще не умеешь улыбаться.
— Ну конечно. Это просто нервный тик.
Тарталья наблюдал, как Скар медленно переворачивает ложку в торте, будто разминируя бомбу. Крошки крема остались на его губах, и это было почти нереально — видеть его, вечного ненавистника сладкого, пробующего десерт.
Рыжий намеренно громко чавкнул, закатывая глаза от наслаждения: — Ну и как, ледяной король, твои вкусовые рецепторы уже оттаяли?
Скара бросил в него убийственный взгляд, но ответил неожиданно спокойно: — Сахар как сахар.
Он видел, как Скара снова потянулся к шарфу на спинке дивана, словно проверяя, на месте ли он, затем резко отпустил.
— Кстати, — вдруг сказал Тарталья, хватаясь за новую идею, — в следующую субботу в арт-галерее будет выставка. Думаю, тебе понравится.
Скарамучча поднял бровь: — Ты? В галерее?
— Что, я не могу быть ценителем искусства? — Тарталья положил руку на сердце с театральным видом и нежной улыбкой.
— Ты в прошлый раз назвал импрессиониста «парнем, который пьяный краски разлил».
Сакуя фыркнула в ладонь, а Тарталья обиженно скрестил руки: — Ну и ладно! Я тогда пойду с... с Сакуей! Правда?
Девушка покраснела, но кивнула: — С удовольствием.
Скара смотрел на их перепалку, и вдруг — о чудо — уголки его губ дрогнули. Не улыбка, но почти. Тарталья почувствовал странный прилив тепла в груди.
«Если бы я мог просто взять и склеить всё обратно... Если бы она просто позвонила ему. Просто связалась с ним».
Но вместо этого он швырнул в Скару салфеткой: — Решай, социопат, идёшь с нами или будешь дома киснуть?
Скарамуччи поймал салфетку, развернул и с преувеличенной аккуратностью вытер пальцы: — Посмотрим.
Это было не «нет». И для Тартальи, знавшего все оттенки его молчаний, это звучало почти как «да».
Спустя несколько часов в кофейне троица направилась на каток.
Лёд сверкал под солнцем, как огромное зеркало, разбитое тысячами коньков. Дети смеялись, цепляясь за бортики, парочки скользили, держась за руки, а где-то вдалеке играла праздничная музыка.
— Я не катался очень давно, — пробормотал Скара, глядя на свои коньки с выражением глубочайшего недоверия.
— Значит, самое время вспомнить! — Тарталья уже вовсю выделывал пируэты (или то, что он считал пируэтами), вызывая скептические взгляды у окружающих и смешки детей.
Вспоминал тебя и твои неумелые попытки проехаться на коньках хотя бы полметра, вспоминал, как в детстве всё время хватал тебя за талию и руки, лишь бы ты не упала. А ты падала, но не на лёд, а прямо на него, что защищал тебя от любой царапины.
Когда Сакуя села на скамейку, дабы скорее надеть коньки, ему привлекалась твоя фигура в её чертах. Ты, склонившись над шнурками, старалась туго замотать их на обуви, однако тщетно. Он тут же приземлился рядом, помогая, как и в юности, сотни раз проверяя, что всё сделал верно. Поднял взор, но не увидел твоих глаз, не увидел любимых губ и тусклой улыбки — только чужую.
— Спасибо, — ответила Сакуя, слабо краснея.
Сакуя осторожно встала на лёд и протянула руку Скару.
— Пойдём вместе? Я тоже не очень уверенно держусь.
Скарамучча колебался секунду, но потом взял её руку — больше из вежливости, чем из желания.
Первые шаги были... катастрофой.
— Чёрт! — он едва удержал равновесие, цепляясь за борт.
— Вот так, — Сакуя мягко сжала его пальцы. — Перенеси вес... Да, именно так!
Тарталья пронёсся мимо них, громко говоря: — Вы совсем еще зеленый новички. Вот я чемпион. — Парень слабо задрал нос, игриво улыбаясь и балуясь. Приятное солнце подсвечивало его черты и чудесные веснушки. Тот махнул ногой, желая ускориться, однако врезался в бортик.
— Чемпион по падениям. — Скар лишь кивнул.
Постепенно синеволосый начал привыкать к скольжению. Сакуя всё ещё держала его за руку, но теперь уже больше для компании, чем для поддержки.
— Ты неплохо справляешься. — улыбнулась она.
— Ты не видела всего. Раньше нередко падал. Просто пришлось научиться. — неожиданно для себя признался он.
Пришлось учиться ради тебя, лишь бы мог поддержать, лишь бы ты не поранилась.
Лёд, музыка, смех — всё это сливалось в один момент, странно лёгкий, несмотря на тяжесть в груди.
А потом Сакуя осторожно спросила:
— Может, в следующий раз сходим в то кафе у реки? Вместе... — голос слабо дрожал. — Там, говорят, отличный яблочный штрудель... Найду что-нибудь не такое сладкое для тебя.
— ...Может быть, — сказал он, поднимая глаза к ее.
Девушка сжала его руку чуть крепче, пока они вместе катились по льду, однако нечто ее прервало. Ноги дрогнули, а тело дернулось вперед, грозясь упасть. Руки Скара мгновенно поймали Сакую за талию, притягивая ближе, дабы ты не упала.
— Ух. Испугалась… — с нервным смешком ответила девушка, хватаясь руками за плечи Скара.
Юноша вздрогнул от прикосновения, тело напряглось.
Тут же убрал руки с талии девушки, опасаясь такой близости. Сердце болезненно кольнуло. Не мог понять своих чувств. Что причиняет такую боль? То, что это не ты, а другой человек?
Сакуя слегка наклонила голову, и мягкий свет зимнего солнца запутался в её светлых волосах, создавая вокруг неё едва уловимое сияние. Её губы дрогнули в неуверенной улыбке, а взгляд скользнул мимо Скарамуччи, туда, где Тарталья с азартом жестикулировал перед группой детей и высоким светловолосым мужчиной с алыми, как маковый цвет, глазами.
Рядом с ними стояла девушка с волосами цвета молодой листвы, её руки были заботливо сложены на груди, а вздохи, казалось, были предназначены исключительно для белокурого друга, который, судя по всему, и был причиной её терпеливого ожидания.
Сцена была живой, наполненной смехом и беззаботностью, словно сама зима на мгновение забыла о своей суровости.
Эскар наблюдал за этим со стороны, его чёрная куртка расстёгнута, а шарф, всё ещё хранящий следы чужих духов, небрежно свисал с шеи. Он чувствовал лёгкое прикосновение Сакуи к своей руке — осторожное, словно она боялась обжечься о его холод.
— Скара, знаешь… — её голос был тихим, едва различимым среди общего гула.
Он медленно повернулся к ней, его глаза — два бездонных озера, в которых утонуло столько холодных воспоминаний, что даже отражение солнца не могло их согреть.
— Я бы хотела узнать тебя лучше, — продолжила она, её пальцы едва коснулись его кожи, словно пробуя на прочность лёд, покрывающий его сердце.
В её глазах читалась надежда, чистая и наивная, как первый снег. Но Скара лишь слегка отвёл руку, не грубо, но недвусмысленно.
— Сакуя, — его голос звучал мягко, но в нём не было ни капли тепла. — Ты не хочешь этого.
Она замерла, её губы слегка дрогнули, но она не отступила.
Он посмотрел куда-то вдаль, за её плечо, туда, где метель уже стирала следы на снегу. Тело напрягалось от чужого прикосновения. Он не хотел этого.
Лишь смолчал. Правда была в том, что его сердце уже принадлежало другой — той, чей смех всё ещё звенел в его ушах, чьи пальцы оставили невидимые шрамы на его душе.
Сакуя опустила глаза, её улыбка стала ещё более хрупкой, но она не заплакала. Вместо этого она тихо сказала:
— Я не прошу многого. Просто… не закрывайся ото всех. От меня.
Скарамучча вздохнул, его дыхание превратилось в лёгкое облачко на морозном воздухе.
— Я не закрываюсь. Я просто… Я уже занят. — сказал твёрдо.
Он не уточнил, кем. Ему не нужно было.
Где-то вдали Тарталья громко рассмеялся, его голос разнёсся по парку, смешавшись с детскими возгласами. Светловолосый мужчина что-то сказал, а зелёноволосая девушка покачала головой, но улыбка не покидала её лица.
Мир вокруг них продолжал жить, шуметь, двигаться.
А Скарамучча стоял неподвижно, как ледяная статуя, и смотрел в сторону, где желал видеть тебя.
Сакуя медленно отстранилась, но не ушла. Она осталась рядом, молчаливая, но присутствующая.
Пальцы Скарамуччи впились в мягкую ткань шарфа, словно пытаясь выжать из нее последние капли тепла, оставшегося от тебя. В этом движении была вся его боль, вся его надежда, вся его безумная, неистребимая привязанность, граничащая с нездоровой.
Он глубоко вдохнул, и в легких смешался холодный воздух катка и едва уловимый аромат твоих духов, который всегда был рядом.
Позади оставалась Сакуя с ее тихими вздохами. Впереди — Тарталья, который, кажется, уже успел перессориться со всем катком и теперь с азартом что-то доказывал высокому болтливому незнакомцу.
Скарамучча оттолкнулся коньком о лед и рванул вперед. Его темный силуэт выделялся на фоне ослепительно белого катка, а шарф развевался за ним, такой прекрасный и ярко-алый.
Тарталья, как обычно, устроил представление. Он стоял в центре круга детей, горячо жестикулируя, а напротив него — высокий мужчина с волосами цвета лунного света и красными глазами, которые сейчас сверкали.
— Но «Он» определённо сильнее! — кричал рыжий, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног ближайшего мальчишку.
— Ха! Ты даже не видел его в деле! — парировал незнакомец, скрестив мощные руки на груди.
Рядом стояла зелёноволосая девушка, лицо которой выражало стоическое страдание. Она походила на воспитателя, случайно попавшего в эпицентр бунта в детском саду.
— Итто, — вздохнула она, — мы пришли кататься, а не спорить с детьми о вымышленных персонажах.
— Это не спор, Синобу! Это принципиальный вопрос! — огрызнулся Итто, но тут же переключился на нового оппонента.
Скарамуччи подкатил к Тарталье, подняв брови вопросительно.
— Скар! — рыжий сиял, хватая его за плечо. — Вот скажи ему, что «Тёмный Мечник» круче этого его «Красного Демона»!
— Ну же! — Тарталья тряс его, как грушу. — Ты же эксперт по мрачным типажам!
Куки Синобу закрыла лицо ладонью, но Скара заметил, как её плечи слегка дрожат от сдержанного смеха.
— Я не буду участвовать в этом... — он искал подходящее слово, — ...детском саде.
— О! — Итто внезапно оживился. — Ты его друг? Значит, должен знать!
Скар открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент один из мальчишек, видимо, устав ждать вердикта, запустил снежком прямо в Итто.
Потом — взрыв смеха детей и их побег.
— Ну всё, малышня, вам конец! — «грозно» вспыхнул Итто, надув губы, и собирая снег с бортиков, дабы сделать шарик.
Дети с визгом разбежались, а Тарталья, недолго думая, рванул за ними, оставив Скару один на один с Синобу.
— Простите за него, — сказала девушка, её голос звучал устало, но в глазах светилась искра веселья. — Он вечный ребёнок.
Скара фыркнул, наблюдая, как его друг и незнакомец гоняются за детворой, совершенно забыв о первоначальном споре:
— У меня такой же. — кивнула Скар в сторону Тартальи с теплой улыбкой.
Они стояли рядом, двое взрослых среди этого безумия, и странное чувство покоя снова охватило Скарамуччи.
Улицы медленно погружались в вечерние сумерки. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на снег длинные, колеблющиеся тени. Воздух был пронизан зимней свежестью, но уже без дневной колкости — теперь он мягко обволакивал троих друзей, будто стараясь сгладить острые углы этого дня.
Сакуя шла между ними, её светлые волосы казались золотистыми в отсветах уличных огней. Она смеялась над очередной шуткой Тартальи, но взгляд её то и дело скользил к Скарамучче, который шёл чуть позади, засунув руки в карманы.
— Ну и день… — Тарталья раскинул руки, чуть не задев прохожего. — Философские споры о героях меня утомляют.
— Ты называешь это философией? — Скар хмыкнул, но без привычной едкости.
— Тебе не понять. — Вздохнул рыжеволосый, чуть замедлив шаг, дабы сравняться со Скарой.
Несмотря на приятный день и тепло вечера, он чувствовал в друге тоску. Видел, как губы Скара то и дело поджимались, руки касались твоего шарфа, а глаза вздрагивали, когда он видел людей, чьи волосы хоть отдаленно напоминали твои.
Якса ткнул Скара в плечо, а затем грубовато сжал, словно стараясь вытянуть того со дна реки или со снежной лавины.
— Пойдешь со мной в галерею в субботу. И точка. — улыбался он, но в глазах крылась толика беспокойства.
— Еще что? — вопросительно взглянул на друга Скар, но вопрос был слишком мягким для отказа.
— Еще ты перестанешь киснуть и возвращаешься в университет, а затем рассыпаешься в благодарностях своему любимому лучшему другу. — рыжеволосый коснулся своей груди, словно говоря «да, я о себе». Замечая скептический взор Скарамуччи, он продолжил. — Ладно, последнее необязательно.
Улица, знакомая до каждой трещинки в асфальте. Фонари, под которыми вы когда-то держались друг на друге под дождём. Вывеска кафе, где ты всегда заказывала двойную порцию сливок в горячем шоколаде.
Скар замер, как будто наткнулся на невидимую стену. Вспомнил день, когда забрал тебя с работы, твое уставшее личико и натянутую улыбку. Он боялся увидеть тебя счастливой, счастливой без него. Но еще больше боялся увидеть в твоих глазах печаль, что терзала сильнее всякой бури.
— Эй, смотри, вон тот бар! — Тарталья резко схватил его за плечо, пытаясь развернуть в другую сторону. Голос рыжего звучал неестественно громко, почти истерично. Явно заметил и хотел отвлечь. — Тот, который ты упоминал?
Ты выходила из кафе, слабо улыбаясь. Блики фонарей играли в волосах — так же, как в тот знойный летний день, где оба держались в объятиях друг друга, вслушиваясь в пение цикад.
Белокурый парень. С бирюзовыми глазами. Твоя рука лежала на его рукаве. Пальцы сжимали ткань с нежностью. Скарамучча почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Скар... — Тарталья сжал его плечо так, что должно было быть больно, но он ничего не чувствовал.
Ты засмеялась — тот самый смех, который раньше будил его по утрам, когда ты ночевала у него перед школой.
Белокурый наклонился, чтобы что-то шепнуть тебе на ухо.
Скарамуччи понял, что дышит слишком быстро. Грудь вздымалась, как после марафона, но воздуха катастрофически не хватало.
— М-м? — Сакуя озиралась между ними, не понимая, почему внезапно наступила тишина.
Тарталья что-то говорил, но слова тонули в гуле крови в ушах. Скара стоял, чувствуя, как что-то внутри медленно рассыпается в прах.
— Всё, идём. — Тарталья грубо дёрнул его за рукав, как будто спасая от лавины. — Прямо сейчас.
Сакуя молча взяла его за другую руку — её пальцы дрожали. Он позволил им вести себя, как марионетке.
Тарталья не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким беспомощным. Его пальцы впивались в плечо Скарамуччи, словно он мог удержать его от рассыпания в прах одним лишь усилием.
Глаза скара, обычно такие острые, теперь смотрели сквозь мир, словно он внезапно стал прозрачным. Зрачки расширились, поглотив весь свет — пустые, как заброшенный дом, где когда-то горели окна.
— Скар… ты… — Тарталья говорил, но не знал, как верным образом подобрать слова, лишь сжимал плечо друга.
Но тот лишь медленно моргнул, будто веки стали свинцовыми. Его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым — как у человека, который изо всех сил старается не разорваться на части.
Сакуя металась рядом, её глаза блестели от непонимания, грусти и обиды.
— Может, мне... мне пойти? — прошептала она.
Тарталья кивнул, не в силах объяснить. Его голубые глаза впились в глаза девушки виновато, будто он всё испортил. Она бросила последний взгляд на Скара — на его мертвенную бледность, на пальцы, судорожно сжимающие шарф, — и быстро ушла, унося с собой неловкость и недосказанность.
«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт», — думал Аякс, провёл рукой по лицу. — «Это я облажался. Я знал, где мы, я должен был...»
Скарамучча вдруг резко дёрнулся, как будто его ударили током.
Одно слово. Холодное. Безжизненное.
— Да, конечно, — Тарталья засуетился, хватая его за локоть. — Я с тобой. Не волнуйся.
Рыжий замер. Он видел это выражение раньше — в те дни, когда Скара только начал жить один после твоего ухода.
— Хорошо, — прошептал он. — Но... позвони, ладно?
Синеволосый уже шёл, не оглядываясь. Его силуэт растворялся в вечерней толпе.
— Пожалуйста, Скар! — крикнул Тарталья ему вслед и остался стоять посреди тротуара, сжимая кулаки.
Стук собственного сердца в висках заглушал все звуки города. Скарамучча шёл, не замечая ни снега под ногами, ни прохожих, натыкающихся на него. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью, будто он нёс в себе что-то тяжёлое и острое одновременно.
«Твоя улыбка. Твои руки. Твои глаза...»
В горле стоял ком, горячий и невыносимый. Он сглотнул, но это не помогло.
«Как он осмелился? Как она позволила?»
Воспоминания били, как ножом: ты, уходящая в тот последний раз, с глазами, полными слёз. Скарамучча резко остановился у подъезда, схватившись за грудь. Тошнота подкатила волной, горькой и жгучей. Дыхание замедлилось, а ком уже не позволял сделать и вдоха. Тело сковало напряжение, а слёзы застыли в глазах. Рука до острой боли сжала другую, стараясь привести панический разум в сознание.
«Я мог бы сказать. Должен был сказать. Почему я...»
Он зажмурился, пытаясь стереть из памяти образ твоих пальцев, сжимающих чужой рукав. Так же, как когда-то сжимали его. Старался прийти в себя, сделать хоть шаг. Ватные ноги не слушались и не смели двигаться. В это мгновение он просто хотел исчезнуть, никогда не рождаться, быть стёртым из каждого воспоминания в чужих жизнях.
Синеволосый кое-как поднялся по ступенькам в подъезде. Скар стоял на пороге, пальцы впились в дверной косяк так, что побелели суставы. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать дрожь из рук, сглатывая ком, что никак не хотел исчезать. Тело всё так же трясло в панике и боли.
Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, шевельнулось что-то маленькое и беззащитное — ребёнок, который всё ещё верил, что мама сможет сделать боль чуть меньше. Сейчас он был слишком уязвим, надеялся на тепло матери, которая могла всё исправить, которая сказала, что будет рядом, а он — поверил.
Толкнул дверь.
Темнота.
Густая, безмолвная, как будто квартира затаила дыхание.
Только шарф на шее, который всё ещё пах тобой, напоминал о том, что всё это — не кошмар.
— Мама? — Голос уязвимо дрогнул, ведь слёзы грозились хлынуть из глаз.
Ни ответа, ни шороха.
Он щёлкнул выключателем — свет вспыхнул, ослепительно яркий, подчёркивая пустоту квартиры.
Громче. Отчаяннее.
Только эхо.
Дзуши бродил по комнатам, открывал двери, хотя знал — бесполезно.
Ванная — пусто.
Кухня — холодная плита, чистая раковина.
Спальная — постель аккуратно застелена, как будто здесь и не ночевали, подушки разбросаны по дивану.
И тогда он заметил. Мигающий огонёк на телефоне. Автоответчик. Пальцы дрожали, когда он нажимал кнопку.
Раздался писк устройства и голос матери.
«Скарамучча, это я. Думаю, что ты прослушаешь это сообщение, когда вернешься домой… Извини. Мне позвонили с работы. Срочный вызов. Я не могла отказаться... Я знаю, что снова делаю всё неправильно. Каждый раз, когда я пытаюсь быть рядом, мне кажется, что только раню тебя глубже. Ты стал таким сильным без меня. А я... я только приношу боль. Я не хотела, чтобы ты снова видел, как я ухожу. но... но я уезжаю сейчас. Прости меня. За всё. Не могу стереть ту боль, что причинила тебе сама. Я люблю тебя. Больше всего на свете... но ухожу. Потому что кто-то должен наконец перестать ломать тебя, даже если этим «кем-то» окажусь я сама.»
Телефон выскользнул из рук, ударившись об пол.
Он стоял посреди комнаты.
Руки сами потянулись к шарфу на шее, стянув ткань и бросив на пол. Комната кружилась, стены смыкались. Скарамучча медленно сполз на пол, прижавшись спиной к стене. Темнота снова накрыла его, на этот раз — изнутри.
Темнота. Она заползала в каждый угол комнаты, липкая и густая, как смола. Скар сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Колени подтянуты к груди, руки безвольно лежали на полу — пальцы слегка подрагивали, будто по ним пропускали слабый ток.
Он не плакал. Слёзы требовали чувств, а внутри была только чёрная дыра, затягивающая всё: мысли, воспоминания, даже боль — теперь уже не острая, а тупая, бесконечная, как плохо затянувшийся шрам. Глаза были открыты, но не видели.
Он смотрел в одну точку. За окном бушевала буря. Ветер бил в стёкла, словно пытался вырваться наружу. Фонарь за окном потух.
Сердце отбивало бешеный ритм.
Отсчёт до конца.
Последнее, что у него осталось.