Контакт. 18 глава. Пробуждение.
Мир возвращался обрывками, кусками разбитого зеркала, в которых всё было перекошено и не сходилось краями. не понимал, где он. Мир представлялся ему нагромождением размытых пятен и оглушительных звуков. Резкий, химический дух антисептика, впитывающийся в слизистую, перебивая сладковато-гнилостный шлейф старой крови, что всё ещё стоял в ноздрях. Запах стираного белья, отдающий хлоркой. И под всем этим — призрачный, неуловимый аромат духов, будто вшитый в самое сознание. Но он не помнил, кому тот принадлежит.
Где-то рядом шипело и щёлкало оборудование, голоса людей доносились будто из-под толстого слоя воды — приглушённые, неразборчивые, лишённые смысла. Боль. Она была разной. Тупая, ноющая ломота во всём теле. И острая, жгучая, пульсирующая боль в запястьях — под слоями бинтов горел огонь. инстинктивно пытался пошевелить пальцами, и белая молния боли пронзала предплечья, заставляя его зажмуриваться и глухо стонать во сне сквозь сомкнутые зубы.
Чужие руки. Первые — холодные, в перчатках. Вторые — тёплые, но неуверенные. И еще — твёрдое прикосновение, шершавое, с мозолями. Оно сжимало его ладонь так крепко, словно пыталось удержать его от падения в пропасть. Это прикосновение было якорем, но он не мог вспомнить, чьё оно.
Периодически он приоткрывал глаза, и на долю секунды перед ним возникали образы: ослепительно белый потолок, склонённое над ним чужое лицо в маске, металлическая стойка с капельницей. Холодные, в перчатках, брали его руку, и новая, острая, пронзительная боль вонзалась в запястье. Он чувствовал укол, затем странное, тянущее ощущение, будто что-то вшивают в его плоть. Его сознание, и без того хрупкое, тут же гасило эту вспышку реальности, и он снова проваливался в пучину беспамятства, где не было ни боли, ни страха, лишь тяжёлый, безразличный мрак. Сознание снова уплывало, уносимое наркотической волной лекарств. Мысли спутывались, накладывались друг на друга, создавая бредовый калейдоскоп.
Снова в ванной, но стены не из кафеля, а из льда, и он не может пошевелиться. С потолка капает не вода, а кровь, тёплая и липкая, и он понимает, что это его кровь, что он истекает, и никто не придёт... Это сон? Это воспоминание?
В этом хаосе ощущений, сквозь химический туман лекарств, пробивался один-единственный свет — она. Её образ всплывал в памяти внезапно, ярко и мучительно живо. Не та, что ушла, а та, что была его. Та, что смеялась, запрокинув голову, та, что засыпала на его плече в автобусе, та, чьи пальцы сжимали его руку. Он чувствовал призрачное тепло её ладони, слышал отголоски её смеха, видел, как её глаза блестят в свете уличных фонарей тем вечером.
«Почему?..» — проносилось в его спутанном сознании. «Почему тебя нет?..»
«Почему ты ушла?» — хочет он спросить, но не может издать ни звука. А её лицо искажается, становится чужим, безразличным.
Затем чей-то голос, приглушённый, будто из-под толщи воды: «...потерял много крови... критическое состояние...»
Он пытался крикнуть, сказать, что он здесь, что он всё слышит, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный выдох. Веки были свинцовыми, и он не мог их поднять, но сквозь щёлочку ресниц видел размытые пятна — белый потолок, тень у кровати, мерцающий экран монитора, рисующий зелёную линию его жизни.
Он не помнил, что произошло. Не помнил ванную, лезвие, кровь. Не помнил отчаяния, которое заставило его сделать это. В его памяти была лишь огромная, всепоглощающая пустота, чёрная дыра, на краю которой стоял её силуэт. И невыносимая боль от того, что её там не было. Пытался пошевелиться, чтобы дотянуться до неё, но тело не слушалось, скованное слабостью и медикаментами. Губы шептали её имя, но издавали лишь хриплый, бессвязный звук.
Лишь одна мысль пульсировала в висках с навязчивой, мучительной ясностью:
Она. Её имя. Её лицо. Её голос, который он, возможно, больше не услышит.
«Она видела? Она знает? Она... придёт?»
Мысль обрывалась, тону в новой волне лекарственного забытья. Снова проваливался в чёрную, бездонную яму, унося с собой лишь смутное ощущение её руки в своей, её смеха и всепоглощающее, животное желание — просто чувствовать, а не эту онемевшую, разорванную на части пустоту. И снова, и снова, в этом безумном цикле проблесков сознания и беспамятства, он возвращался к ней. К единственному свету, который, как ему казалось, он окончательно погасил своими собственными руками. Приходила тьма, унося с собой и боль, и образы. Но глубоко внутри, в самом сердце, оставалось лишь одно — смутное, инстинктивное знание, что он сделал что-то непоправимое. И горькое, детское недоумение: почему же, когда ему было так больно, её не оказалось рядом, чтобы остановить его?
Сознание было разорванным полотном, лоскутами разбросанным по ветру. Оно не было линейным — прошлое, настоящее и вымысел сплетались в один оглушительный, болезненный клубок. Куникудзуши то проваливался в густой, беспробудный мрак, где не было ничего — ни времени, ни тела, лишь пустота. То его выдергивали на поверхность резкие вспышки — ослепительный свет лампы прямо над лицом, громкие, обрывистые команды, которые он слышал, но не понимал.
Голоса были призрачными, доносящимися из-за толстой стеклянной стены. Чувствовал суету вокруг — быстрые движения теней, прикосновения множества рук, которые то кололи, то давили, то что-то поправляли на его теле. Это было похоже на бурю, на центр урагана, где он был беспомощным ядром. Не понимал, где он. Больница? Сон? Может, это ад? Или просто ещё одно воспоминание, такое же яркое и мучительное, как все остальные? Пытался сосредоточиться, поймать хоть одну мысль, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Перед глазами проплывали обрывки лиц — пурпурные глаза, родинки под ними и одна небольшая у губ, «незнакомая» женщина смотрела на него с холодным сожалением; рыжие волосы, небесно-голубые глаза и веснушки. Лицо юноши было наполнено паникой; она, чья улыбка резала сердце острее любого лезвия, чьи глаза заставляли замереть и не дышать.
Он чувствовал жгучую боль в руках, но не мог вспомнить, откуда она. Он видел кровь, но не понимал, чья она. Его собственное тело казалось ему чужим, непослушным сосудом, наполненным одной лишь агонией. Кто-то тряс его за плечо, настойчиво называя по имени.
Он слышал своё имя, но оно звучало далёким, не имеющим к нему отношения. Быть может, речь вовсе не о нём? Скарамучча? Куникудзуши? Он пытался ответить, но губы не слушались, издавая лишь хриплый выдох. Накрывало волной, унося в небытие, где не было ни вопросов, ни ответов. А когда он снова всплывал, всё начиналось сначала — свет, голоса, боль, суета.
За окном город медленно, но верно погружался в предновогоднюю лихорадку. Снег, выпавший за ночь, теперь старательно счищали с тротуаров, а витрины магазинов сияли уже не гирляндами, а настойчивым призывом последних покупок. Но внутри квартиры царил иной ритм — неторопливый, почти ленивый, нарушаемый лишь тихим голосом ведущего из телевизора.
Ты и Кадзуха с самого утра приступили к приготовлению праздничного ужина. На кухне пахло свежеочищенным картофелем, укропом и чем-то сладким — Кадзуха раскатывал тесто для пирога, его движения были точными и выверенными. По телевизору шло какое-то утреннее шоу с кричаще-весёлыми ведущими, но его никто не смотрел. Звук был лишь фоном, призванным заполнить пугающую тишину, что могла воцариться в любой момент. Твои руки механически чистили овощи, но мысли были далеко. Взгляд раз за разом скользил к телефону, лежавшему на столешнице. Чёрный, немой экран казался обвинением. Ты брала его в руки, проверяла — нет новых сообщений, нет пропущенных звонков. Ничего. Только дата на экране напоминала: 31 декабря. А в груди сжималось что-то холодное и тяжёлое.
— Если добавить в фарш немного мускатного ореха, будет интереснее. Вкус колоритнее. — раздался спокойный голос Кадзухи.
Ты вздрогнула, оторвавшись от экрана. Он не смотрел на тебя, сосредоточенно вырезая из теста звездочки для украшения пирога. Но ты знала — он всё видит. Он всегда всё замечал.
— Да... наверное, — пробормотала ты, возвращаясь к картофелю. — Мускатный орех. Хорошая идея.
Наступила пауза, нарушаемая лишь стуком ножа о разделочную доску.
— Он не напишет, — наконец сказала ты тихо, больше себе, чем ему. Голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций.
Кадзуха отложил нож, вытер руки о фартук и повернулся к тебе. Его взгляд был мягким, но проницательным.
— Ты ждёшь этого? — спросил он просто. Без упрёка. Без жалости.
— Нет. Да. Не знаю, — ты с силой ткнула ножом в картофелину. — Просто... сегодня такой день. Кажется, что всё должно быть по-другому. Что что-то должно измениться.
— Из-за даты в календаре? — в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая ирония.
Ты вздохнула, откладывая нож. Руки сами потянулись к телефону снова. Бесполезный, навязчивый жест.
— Может, стоит написать Тарталье? — произнесла ты нерешительно. — Посоветоваться... узнать... как он.
Кадзуха молча наблюдал за тобой, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось понимание всей глубины твоего смятения.
— Ты боишься, — констатировал он. — Боишься того, что он тебе скажет. Или того, что не скажет.
Ты опустила голову. Он был прав. Страх грыз изнутри — страх услышать, что Скарамучче хуже. Что он не хочет тебя видеть. Или, что ещё страшнее, — что ему всё равно.
— Я не знаю, что делать, — призналась ты вполголоса. — Сидеть и ждать? Написать? Позвонить? Словно ходишь по кругу, а все выходы заминированы.
Кадзуха подошёл к плите, где на маленьком огне томился соус. Он помешал его деревянной лопаткой, и кухню заполнил аромат чеснока и тимьяна.
— Мы всегда праздновали вместе. Когда были младше. — поделилась откровением ты. — Я не думаю, что есть воспоминания дороже этих. И я не знаю... как создать новые. Без него…
Алые глаза поднялись к твоим, изучая выражение лица.
— Я и не хочу без него. — прошептала ты, кусая губы почти в кровь.
Юноша налил в кружку свежезаваренного чая и молча поставил её перед тобой. Пар поднимался над жидкостью, растворяясь в воздухе.
— Новые воспоминания не обязаны заменять старые, — сказал он, глядя на заснеженную улицу в окно, где метель кружилась в чарующем танце. — Они просто... другие. Как этот чай. Он не хуже и не лучше того, что ты пила тогда. Он просто другой. И в этом нет ничего плохого. Ты взяла кружку, ощущая тепло в ладонях. За окном медленно смеркалось, и фонари зажигались один за другим, озаряя снежный город мягким, праздничным светом. Боль не ушла, тревога не исчезла.
— Ты ведь решила, не так ли? Придешь к нему после праздников. — белокурый поднес руку к твоему плечу, на мгновение задерживая ее в воздухе, словно позволяя тебе отстраниться, если ты пожелаешь. Не замечая сопротивления, бережно коснулся и сжал. — Я поддержу любое твое решение, но сейчас и тебе нужен отдых.
Бархатистый и тихий голос, что сливался с шумом передачи, с вьюгой за окном, на мгновение успокоил метель и в твоем сердце. Лишь на мгновение, однако и этого было достаточно, чтобы не сойти с ума в этой болезненной привязанности.
Твои руки механически замешивали тесто для печенья, а пальцы Кадзухи с ювелирной точностью выкладывали на противень тонкие ломтики кабачков для запекания. На кухне стоял густой, согревающий душу запах — ванили, чеснока, корицы и чего-то ещё, что безошибочно ассоциировалось с домом и праздником. Но сквозь этот уют пробивался ледяной осколок тревоги, тоски и неотпускающего чувства вины. Мысли кружились вокруг одного и того же. Вокруг него.
«А он поел сегодня?» — твой внутренний голос звучал навязчиво и тревожно. «Наверное, опять забыл. Или не захотел. Он всегда был таким, когда ему было плохо — закрывался в себе и переставал заботиться о себе».
Представила его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с тем самым отрешённым, пустым взглядом, который появлялся у него в самые тяжёлые времена. Сердце сжалось от острой, физической боли.
«А спит ли он? Или снова не спит ночами, мучаясь от мыслей, которые гложут его изнутри? Может, ему сейчас так же больно, как и мне? Может, он сидит один и...»
Ты резко тряхнула головой, пытаясь отогнать мрачные образы. Взгляд упал на Кадзуху. Он был спокоен, как всегда. Его движения были плавными и уверенными, а лицо отражало лишь лёгкую сосредоточенность. Он был якорем в этом бушующем море твоих эмоций.
«Наверное, он сейчас с Тартальей, — старалась ты убедить себя, следя, как Кадзуха посыпает овощи травами. — Или... с Сакуей. Они втроём. Так же, как мы. Готовят, накрывают на стол, смеются...»
Попыталась нарисовать в воображении эту картину — Скарамучча на кухне Тартальи, возможно, с неохотой, но всё же помогающего нарезать сыр или помешивать соус. Рыжий что-то громко рассказывает, жестикулируя, а в углу сидит Сакуя и улыбается им обоим. Эта мысль должна была утешить, но вместо этого в груди заныла ещё более острая, ревнивая тоска. Хотелось быть там. Не здесь, в безопасности и тепле, а там — с ним. Неважно, в какой роли. Неважно, как он к тебе относится сейчас. Будь то друг детства, возлюбленная или никто. Важно было лишь одно — его присутствие. Его дыхание. Возможность украдкой взглянуть на него и убедиться, что он жив, цел, что он здесь, в этом мире, а не в каком-то далёком, недоступном для тебя измерении отчаяния.
Лишь глубоко вздохнула, и запах готовящегося печенья внезапно показался горьким.
— После нашей разлуки... — ты начала тихо, не поднимая глаз от стола, — я думала, что в этот Новый год мы наконец-то... будем вместе. Хоть как-то. Хоть ненадолго.
Голос сорвался на последнем слове. Ты понимала, насколько это желание было эгоистичным. Ведь ты думала, что его чувства к тебе угасли. Что он ненавидит тебя, презирает или просто равнодушен. А ты всё равно хотела быть рядом, как навязчивая тень, причиняя ему, возможно, ещё большую боль своим присутствием. Каэдэхара ничего не сказал. Он просто подошёл к плите и выключил огонь под кастрюлькой, где томился соус. Потом повернулся к тебе, и в его глазах не было осуждения. Только та же глубокая, безмолвная печаль, что жила и в тебе.
— Желание быть рядом с тем, кто тебе дорог, — не эгоизм, — произнёс он наконец, его голос был тихим, но твёрдым. — Это... как инстинкт. Как желание дышать.
Он снова посмотрел на заледеневшее окно, за которым медленно падал снег, укутывая город в новогоднее молчание.
— Даже если этот человек... больше не может быть с тобой так, как раньше.
Резкий, сухой звук вибрации разрезал тишину кухни. Ты вздрогнула, сердце на мгновение замерло, а затем рванулось вперёд, к горлу, учащённо и громко стуча в висках. Он. Это должно было быть оно. Единственное сообщение, которого ты ждала всё это время. Почти выронила скалку, бросилась к столу, где лежал телефон. Экран светился, и на нём высвечивалось имя... Ёимии.
Что-то острое и тяжёлое упало внутри. Разочарование, горькое и стремительное, как удар кинжалом. Ты с силой сглотнула, пытаясь прогнать ком, вставший в горле, и дрожащим пальцем нажала на уведомление. Затем нажала на голосовое сообщение.
— Ну что, тоска, — раздался из динамика бодрый, чуть хрипловатый голос Ёимии, — как вы там, в своей берлоге? Не развалились ещё друг на друге от скуки?
Ты невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Её голос, такой живой и знакомый, был как глоток свежего воздуха в душной комнате.
— У меня тут всё чудно! — продолжала она, и на заднем фоне слышался смех и звон посуды. — Папа пытался испечь пирог по рецепту из интернета, получилось… кхм... не получилось. Пришлось спасать утро экстренным походом в кондитерскую. А ещё я нашла свои старые дневники! О архонты, какие же я писала глупости в одиннадцать лет...
Ты прислушалась к её бессвязному, но такому тёплому рассказу о поездке, о встрече с отцом, о мелких, но таких важных семейных радостях. И на душе стало немного светлее. Хорошо, что у неё всё хорошо. Что где-то там, в другом городе, жизнь идёт своим чередом, и в ней есть место смеху и заботам о прогоревшем торте. Затем пришло видеосообщение. Ты нажала на него, и экран заполнился изображением её старой комнаты. Розовые обои, постеры с группами, которые она слушала в подростковом возрасте, заляпанный красками стол. Ёимия водила камерой, комментируя: «Смотри, это я в седьмом классе нарисовала! А это мой плюшевый тануки, который меня всю жизнь преследовал...»
Ты тихо рассмеялась, глядя на этот кусочек её прошлого, такого наивного и беззаботного. В этот момент Кадзуха, вытирая руки кухонным полотенцем, бесшумно подошёл и заглянул в твой телефон через плечо. Ты почувствовала лёгкое касание его рукава и его спокойное, ровное дыхание рядом.
Ты наклонила экран, чтобы ему было лучше видно. Он молча смотрел на видео, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок — его версия улыбки.
— Мило, — произнёс он, когда видео закончилось.
Ты кивнула, всё ещё держа в руках телефон, на экране которого застыла последняя секунда записи. Сообщение от Скары так и не пришло. Боль и тревога никуда не делись, они притаились где-то глубоко внутри, готовые вырваться наружу в любой момент. Но на какое-то время, пока звучал голос Ёимии и пока вы вдвоём с Кадзухой смотрели на её старые рисунки, в комнате стало чуть теплее. И в этом маленьком, хрупком утешении был свой тихий смысл.
Ледяной порыв ветра и резкий звук заставили тело дрогнуть, покрыться мурашками. Голова раскалывалась на части, виски немилосердно пульсировали, а глаза пекло, будто в них насыпали раскаленного песка. В животе скрутило гадкой, спазмирующей болью, образуя тугой, болезненный ком. Он не мог понять, что это — голод, выворачивающий внутренности, или тошнота, подступавшая к самому горлу от непрекращающегося, изматывающего стресса. Тело ломило, мышцы затекли, как и пальцы рук. Он их вовсе не чувствовал. Внезапно острая, рвущая судорога свела икру на ноге, и с его губ сорвался низкий, томный стон, полный муки и бессилия.
— Блять… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, с огромным трудом заставляя веки разомкнуться.
Тусклый свет из окна ударил в небесно-голубые глаза. Медсестра, что открыла его, виновато взглянула на рыжеволосого, пробормотала что-то невнятное вроде извинений за шум и так же быстро ретировалась, оставив его в звенящей тишине.
Он почти не спал эту ночь. Его состояние было откровенно тошнотворным — липкий холодный пот, дрожь в коленях, сердце, все еще бешено колотившееся где-то в горле. Он смотрел на свои руки — на засохшую, почерневшую кровь в трещинах кожи, под ногтями. На его кофте, некогда яркой, теперь темнели бурые, жесткие пятна, и ткань на ощупь все еще была влажной, липкой. Ему казалось, что он до сих пор чувствует тот сладковатый, медный запах крови, въевшийся в нос, смешанный с едкой бытовой химией, которой пытались отмыть пол в ванной. Этот запах стоял в горле, вызывая новые позывы к тошноте.
С трудом оторвавшись от стула, на котором провел бесконечные часы, он оперся о холодную стену, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Сделал шаг, и тут же нога, сведенная недавней судорогой, отозвалась пронзительной, острой болью. Он едва не вскрикнул, но это его не остановило. Сделав еще несколько неуверенных, шатких шагов, он почти рухнул на колени у металлической больничной койки. Собственное дыхание перехватило. Грудь Скарамуччи под тонкой больничной простыней вздымалась едва заметно, почти призрачно. Его лицо было цвета воска, прозрачное и хрупкое, губы — бледные, сухие. Вены на его неподвижных руках, забинтованных до локтей, проступали синими черточками. Тишину в палате нарушал лишь монотонный, тихий писк аппаратуры, отсчитывающей его пульс, ритм его жизни — такой хрупкой, такой зависящей от этих проводов и трубок. Скара не просыпался. Он спал глубоким, неестественным сном, погруженный в царство лекарств и собственного истощения. Его ресницы, черные и длинные, лежали неподвижными веерами на синеватых тенях под глазами. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он был здесь, всего в полуметре, и в то же время — бесконечно далеко, в мире, куда Тарталье не было доступа.
И Аякс сидел на холодном полу, вцепившись пальцами в металлический край кровати, и смотрел. Смотрел, как дышит его друг. Слушал, как пищит аппарат.
В ушах стоял оглушительный гул — гул собственной вины, который заглушал даже монотонный писк аппаратуры.
«Я должен был знать, — проносилось в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. — Я видел, как он угасал. Видел эти пустые глаза, эту боль, которую он так тщательно прятал. Я должен был догадаться. Должен был быть рядом. Не уходить. Не оставлять его одного в этой проклятой квартире».
Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, проходя сквозь засохшую корку крови.
— Ты... ты идиот, я ненавижу тебя. Правда, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, обращаясь к безмолвной фигуре на койке. — Самый настоящий, безнадёжный урод. Зачем? А? Чёрт возьми, зачем ты это сделал?
Он наклонился ближе, его шёпот стал резким, полным отчаяния и гнева — гнева на Скару, на себя, на весь несправедливый мир.
— Ненавижу тебя, — он пробормотал вполголоса. — У тебя была она. Та самая, единственная. А ты... ты просто отпустил её. И у тебя был я. Я же всегда был рядом, блять. Все эти годы. Мы же справлялись вместе. Почему на этот раз ты не позвал? Почему не сказал, что тебе так хреново?
Он замолчал, переводя дух. В горле стоял ком.
— Я бы всё понял, — прошептал он уже почти беззвучно. — Я бы помог. Мы бы справились. Вместе. Как всегда.
Он провёл рукой по лицу, смазывая грязь и слёзы. Мысли снова вернулись к тебе. К тому, что произошло. К той сцене у кофейни, которую так неправильно истолковали.
— И она... она не с ним, — сказал он тихо, как будто признаваясь в этом впервые. — Она тоже страдает. Я видел её. Она не нашла никого. Она просто... пытается пережить. Как и ты.
Он почувствовал острое, внезапное желание поговорить с тобой. Объяснить, всё рассказать. Попросить прощения. Но как? Мысли путались, паника снова начинала подступать. Ему нужен был кто-то. Кто-то спокойный, кто мог бы помочь собрать осколки его мыслей воедино. Чжун Ли.
Имя пришло на ум первым, как спасительный якорь. Потянулся к карману, чтобы найти телефон, но нащупал только пустоту. Обыскал все карманы — джинсов, куртки. Ничего. В памяти всплыл смутный образ — телефон, выскальзывающий из пальцев и падающий во что-то тёмное и липкое... В лужу крови на кафельном полу в ванной.
— Чёрт, — Аякс выругался снова, на этот раз с оттенком безнадёжности. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Поднялся на ноги, игнорируя протестующую боль в коленях, и вышел в коридор. Его взгляд упал на ту самую медсестру, что заходила в палату.
— Извините, — его голос звучал хрипло и неестественно громко в тишине коридора. — Мне нужно позвонить. Мой телефон... Я его потерял. Можно воспользоваться вашим?
Медсестра, девушка лет 27, покачала головой.
— Не волнуйтесь, опекун пациента уже уведомлен. Всё под контролем.
Тарталья замер. В глубине души он подумал о Райден Эи. О его матери, которая появлялась и исчезала, словно мираж. Неужели это она? Та, что снова сбежала при первой же возможности? Явится она сейчас к больничной койке? Он не знал. И эта неизвестность заставляла его чувствовать себя ещё более беспомощным и отрезанным от мира. Ощущал, как холод от кафельного пола проникает сквозь тонкую подошву ботинок. Его руки всё ещё дрожали, а в ушах стоял оглушительный гул. Слова медсестры об «опекуне» отскакивали от сознания, уже не задерживаясь — сейчас ему было нужно не это. Ему нужен был он. Нужен был Чжун Ли.
— Нет. Я… — обычно такой находчивый, он заикался. Слова путались от пережитого, руки трясло. — Мне нужно позвонить. Сделать всего один звонок. Это... Это очень важно.
— А… Хорошо. Да, извините. — Девушка опешила, пару мгновений изучая внешний вид крайне потрепанного парня. Вынула телефон из кармана и протянула его юноше уже разблокированным.
Тарталья схватил телефон так, будто это была спасительная соломинка. Его пальцы, испачканные в засохшей крови, с трудом попадали на цифры, но он набрал номер, не глядя на клавиатуру, — последовательность цифр была выжжена в его памяти на подкорке.
Трубка зазвонила. Один раз. Два. Каждый гудок отдавался в виске резкой болью.
— Да? — На том конце наконец-то ответили. Голос Чжун Ли был ровным, спокойным, но в нём слышалась лёгкая вопросительная нотка — он не узнал номер.
— Чжун... это я, — выдохнул Тарталья, и его собственный голос показался ему чужим, сдавленным.
На той стороне наступила краткая, но красноречивая пауза.
— Тарталья? — Голос Чжун Ли мгновенно потерял всю свою расслабленность, в нём появилась сталь. — Что случилось? Где ты? Твой номер...
— В больнице, — Перебил его Тарталья, не в силах подбирать слова. Он чувствовал, как его колени снова подкашиваются. — Я... Скар... он...
Он не смог договорить. Горло сжал спазм. Из его глотки вырвался лишь сдавленный, бессвязный звук.
— Какой больнице? — Голос Чжун Ли прозвучал резко, властно, без тени сомнений или лишних вопросов. В нём было лишь холодное, сфокусированное внимание.
Тарталья с трудом выдавил название, которое мельком увидел на стене у входа.
— Сижу возле палаты... неотложка... — Пробормотал он.
Щелчок в трубке. Краткость и решительность Чжун Ли действовали на Тарталью отрезвляюще. Он молча вернул телефон медсестре, кивнув в благодарность, и снова опустился на стул в коридоре, уставившись в белую, бездушную стену напротив.
Он не знал, сколько прошло времени — десять минут? двадцать? Время снова спрессовалось в один тягучий, мучительный момент. Он сидел, сжимая голову в ладонях, и снова и снова прокручивал в голове картину из ванной. Холодный кафель. Кровь. Бледное, безжизненное лицо Скары. И вот, в конце коридора, он увидел его.
Чжун Ли шёл быстрым, уверенным шагом, его длинное тёмное пальто развевалось за ним. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было напряжённым, брови сведены. Он обходил больничные койки и медперсонал, не сводя глаз с Тартальи. Его взгляд скользнул по его испачканной одежде, по бледному, искажённому страданием лицу, и в его янтарных глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное. Он подошёл и, не говоря ни слова, опустился на корточки перед Тартальей, положив свои тёплые, сильные руки ему на колени.
— Я здесь, — произнёс он тихо, но так, что эти два слова прозвучали весомее любой длинной речи. — Ты цел?
И глядя в его спокойные, полные безраздельного внимания глаза, Тарталья почувствовал, как какая-то часть леденящего ужаса внутри него начала таять.
Говорил сбивчиво, обрывочно, его слова тонули, когда Аякс останавливался, сдерживая эмоции. Он рассказывал о тишине в квартире, о закрытой двери в ванную, о том, что он увидел за ней. О крови. О лезвиях. О том, как Скара сидел на полу, свернувшись калачиком, словно маленький, напуганный ребёнок. Он описывал бледность его кожи, пустоту в его глазах, которые на мгновение приоткрылись и ничего не увидели.
Чжун Ли слушал, не перебивая. Его руки крепко сжимали плечи Тартальи, словно не давая ему развалиться на части. Он не произносил пустых утешений, не говорил, что «всё будет хорошо». Он просто был рядом. Его молчаливое присутствие было прочнее любых слов.
Когда Тарталья замолчал, окончательно выбившись из сил и опустив голову на грудь, Чжун Ли мягко сказал:
— Ты сделал всё, что мог. Ты спас ему жизнь.
— Я опоздал, — прошептал Тарталья, сжимая кулаки. — Я должен был это почувствовать... должен был...
— Ты не пророк, — голос Чжун Ли был твёрдым, но без упрёка. — Ты его друг. И ты здесь. Сейчас. Это главное.
Они сидели в тишине ещё долго. Тарталья вслушивался в ровное дыхание Чжун Ли, и оно понемногу возвращало его к реальности, отгоняя призраков из той ванной комнаты. Больничные звуки — отдалённые шаги, гул аппаратуры — снова стали различимы.
Наконец Чжун Ли нарушил молчание:
— Тебе нужно уйти отсюда. Хотя бы ненадолго.
Тарталья резко поднял голову, глаза его расширились от паники.
— Нет! Я не могу его оставить!
— Ты не оставишь его, — Чжун Ли говорил спокойно и логично, как всегда. — Ты в состоянии шока. Ты весь в крови, не спал всю ночь. Ты не поможешь ему, если сам свалишься с ног. Тебе нужно помыться, переодеться, поесть. Хотя бы немного прийти в себя.
Тарталья хотел возражать, но слова застряли в горле. Он посмотрел на свои руки, на засохшие коричневые разводы на рубашке. Он чувствовал липкую слабость во всём теле и понимал, что Чжун Ли прав.
— Но кто... — он сглотнул. — Кто будет с ним?
— Я поговорю с медсестрой, — сказал Чжун Ли. — И... мы можем позвать Сакую.
— Ей... ей нужно будет рассказать, — тихо произнёс Тарталья, снова чувствуя тяжесть на плечах. — Всё. Как есть.
— Я знаю, — кивнул Чжун Ли. — Я сделаю это. Позвоню ей, всё объясню. Если она захочет, она сможет приехать и посидеть с ним, пока мы будем отсутствовать.
Он встал, его тень упала на Тарталью.
— Пойдём. Хочешь, ты сам позвонишь ей? Или я?
Тарталья смотрел на дверь палаты, за которой спал его лучший друг. Уйти казалось предательством. Но оставаться в таком состоянии было бесполезно. Он медленно, с невероятным усилием, кивнул.
— Позвони ты. Ты... объяснишь лучше. А я... — он снова взглянул на свои руки, — я ненадолго.
Медленно, почти неслышно, он вошел в палату. Дверь закрылась за ним, отсекая шум коридора и оставляя его в звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным писком аппаратуры. Тарталья подошел к койке и снова опустился на колени, как делал это много раз за последние часы. Но теперь его поза была не такой отчаянной — в ней появилась твердая решимость.
Осторожно, чтобы не задеть капельницу, взял холодную, неподвижную руку Скарамуччи в свои. Его пальцы, все еще испачканные засохшей кровью, сжали бледные, безжизненные пальцы друга.
— Скар, — начал он тихо, его голос был хриплым, но твердым. — Слушай меня. Мне... Мне нужно уйти. Ненадолго. Всего на пару часов.
Он сделал паузу, словно ожидая ответа, которого не могло последовать. Чувствуя вину, считал нужным отчитаться перед другом.
— Я не бросаю тебя, понял? — его голос дрогнул, но он с силой сглотнул ком в горле. — Ни в коем случае. Я... Я просто должен. Скар... — он сжал его руку сильнее. — Мне нужно привести себя в порядок. Смыть всё это. Переодеться. И... Я вернусь. Обещаю.
Он наклонился ближе, его шепот стал почти неразличимым.
— Я знаю, что ты, наверное, ненавидишь меня сейчас. За то, что я ухожу. Но я вернусь. Быстрее, чем ты успеешь соскучиться. И... И когда ты проснешься, я буду здесь. Рядом. Как всегда.
Он замолчал, глядя на его лицо, на спокойные, но такие беззащитные черты. Впервые за эти сутки в его голосе не было ни паники, ни гнева — только усталая, бесконечная нежность и железная уверенность. Аякс поднял его руку и на мгновение прижал её ко лбу, чувствуя холод его кожи. Потом так же осторожно опустил её обратно на одеяло.
— Держись, брат, — прошептал он в последний раз. — Я скоро.
Он поднялся на ноги, его движения были тяжёлыми, но решительными. Не оглядывался, выходя из палаты. Знал, что если оглянется, то не сможет заставить себя уйти. Тарталья вышел в коридор, где его ждал Чжун Ли, и кивнул ему.
Предпраздничная суета в квартире поутихла, сменившись тихим, почти меланхоличным ожиданием. За окном стремительно темнело, и первые огни гирлянд зажигались в окнах соседних домов, словно подмигивая вам двоим. Во дворе жилого комплекса, на детской площадке стояла парочка снеговиков с веселыми мордочками из камушков и морковки вместо носа.
Именно тогда Кадзуха, до этого молча наблюдавший за тем, как ты расставляешь на столе тарелки, негромко произнёс:
— Идём на пляж.
Ты оторвалась от тонкацу и удивлённо посмотрела на него.
— Именно сейчас, — он мягко улыбнулся, и в его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул какой-то далёкий, тёплый огонёк. — Томо... Мой брат... У нас была традиция. Встречать первый час нового года на пустом зимнем пляже. Хотелось бы с тобой, если ты не против.
Он говорил о своём погибшем брате, и каждое такое упоминание было похоже на прикосновение к старой, но не зажившей ране. Ты лишь молча кивнула, понимая, что это предложение — не просто каприз, а нечто гораздо более важное.
Собрались быстро — накинули самые тёплые вещи, шапки, шарфы. Кадзуха нашел в шкафу старое потертое одеяло. Он вызвал такси, и вы поехали в сторону набережной. Это спонтанное решение почему-то беспокойства не вызывало — напротив. Желала развеется и на мгновение позабыть о всех тревогах. В салоне машины было тихо и уютно. Дорога в такси казалась переходом в другое измерение. Городской шум, гирлянды, чужие радостные лица за окнами — всё это оставалось где-то там, за тонкой стенкой автомобиля, не имея к тебе никакого отношения. Ты сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как огни превращаются в размытые полосы. Внутри была тихая, усталая пустота. Мысли, как всегда, кружились вокруг него. Где он сейчас? С кем? Вспоминает ли хоть на мгновение о тебе в этот последний день года? Боль была привычной, почти фоновой, как шум мотора. Кадзуха сидел рядом, его плечо было твёрдым и надёжным. Он время от времени что-то тихо говорил.
— Томо всегда настаивал на самом ветреном месте, — с лёгкой усмешкой рассказывал он. — Говорил, что так чувствуешь, как старый год буквально сдувает ветром. А потом... Мы кричали. Просто так. Во всю глотку. Выпускали всё плохое, что накопилось.
Ты слушала, представляя двух мальчишек — одного с алыми, спокойными глазами, другого, наверное, более озорного и шумного, — стоящих на пустынном берегу и кричащих в зимнюю ночь.
— Звучит... терапевтично, — улыбнулась ты, оборачиваясь к Каэдэхаре.
Когда машина свернула к набережной и в разрывах между домами блеснула тёмная полоса воды, что-то дрогнуло внутри. Воздух в салоне сменился — он стал влажным, солёным, острым. Он пах свободой и бесконечностью. Здесь был другим — по-настоящему морским. Дуло с воды ледяным, пронизывающим ветром. Пляж и вправду был пустынен. Только тёмная, почти чёрная вода, белая полоса прибоя и бескрайнее, усыпанное звёздами небо над головой.
— По пути, — Кадзуха тронул тебя за локоть и направился к одиноко стоящему круглосуточному магазину, освещённому неоном. Женщина, что стояла у кассы, крайне улыбчивая и радушная по виду, уже торопливо собиралась домой. Ты представляла, как она придёт домой, а её наверняка встретит её семья.
Внутри пахло чипсами и бытовой химией. Кадзуха уверенно прошёл к холодильникам с алкоголем.
— Томо брал газировку, — сказал он, глядя на ряды разноцветных банок. — Виноградную. Самую дешёвую и приторную. Но мы ведь уже не дети.
Он с лёгкой, почти озорной улыбкой взял с полки две банки какого-то яркого, кричаще-розового пива с рисунком кота.
— Его выбор был бы именно таким. Ужасно, да? — он протянул одну банку тебе.
Ты рассмеялась, принимая её. Холодный алюминий обжёг пальцы.
— С наступающим, молодежь! — улыбчивая женщина рассчитала вас и с теплой улыбкой взглянула в глаза. Ты невольно засмущалась и кивнула ей в ответ, улыбаясь.
— Счастливого нового года. — мягко проговорил Кадзу.
Расплатились и снова вышли на холод. Каэдэхара развернул одеяло, и вы устроились на нём на самом краю песка, у кромки прибоя. Море зимней ночью — это нечто совершенно иное. Оно не было ласковым и синим. Оно было живым, дышащим, почти мифическим существом. Вода казалась густой, как чернила, и лишь у самого берега она вздымалась белыми, пенистыми гривами волн, с грохотом разбивающихся о мёрзлый песок. Шум прибоя был не курортным плесканием, а низким, мощным рокотом, который ощущался не только ушами, но и всем телом — он вибрировал в груди, в костях. Этот звук заглушал всё — и городской гул, и навязчивые мысли.
Небо над головой было чёрным-чёрным, бездонным, усыпанным миллиардами ледяных, немигающих звёзд. Они не уютно мерцали, а холодно и безразлично сверкали, подчёркивая ничтожную малость всего происходящего на этом крошечном клочке суши.
И на этом фоне — два одиноких силуэта, твой и Кадзухи, закутанные в одеяло. Его предложение выпить дурацкое пиво, его рассказы о брате... В этом был странный, горьковатый смысл. Вы оба принесли сюда своё горе — он по брату, ты по любви.
Белокурый ловко вскрыл две банки. Пена брызнула ему на пальцы. Протянул одну тебе.
— За традиции, — сказал он, поднимая свою банку. В его глазах отражались далёкие звёзды и что-то неуловимо грустное.
— За традиции, — тихо повторила ты, чокнувшись с ним и приглушенно хихикнув.
Пиво оказалось на удивление вкусным — не таким приторным, как можно было ожидать от упаковки. Вы сидели плечом к плечу, закутавшись в одеяло, пили это дурацкое пиво и смотрели на тёмный океан. Ветер трепал волосы и забирался под одежду, но внутри от пива и от близости другого человека было тепло.
Холодная, слегка сладковатая жидкость и гипнотический рокот ночного океана сделали своё дело. Сначала вы просто сидели молча, потягивая из банок и глядя на звёзды. Но тишина между вами была не неловкой, а насыщенной, готовой вот-вот прорваться словами, которые днём, при свете солнца, было бы страшно произнести.
Первым начал Кадзуха. Он говорил о Томо. Не о его смерти, а о жизни. О том, как брат в десять лет играл на гитаре и учил его маленького. Как он влюбился в девушку из соседнего района и писал ей ужасные стихи, которые заставлял Кадзуху слушать, прежде чем вручать даме сердца. С каждым воспоминанием его голос становился теплее, а грусть в глазах — светлее. Это были не надгробные речи, а праздник жизни, пусть и отшумевшей.
— Он бы тебе понравился, — сказал Кадзуха, глядя на тебя и тихо посмеиваясь. — Он был моей почти полной противоположностью. Громкий, нахальный, вечно влипавший в истории. И... он бы точно одобрил эту нашу авантюру.
Ты улыбнулась, чувствуя, как в груди что-то сжимается — и от жалости к нему, и от благодарности за это доверие.
— Знаешь, я до сих пор иногда ловлю себя на том, что покупаю две пачки его любимых сигарет. — Он горько усмехнулся, и ты впервые увидела, как много боли скрывается за его вечным спокойствием.
Каэдэхара набрал воздуха в грудь и продолжил.
— Я ему позавидовал тогда, — признался он, и голос его дрогнул. — Что он ушёл первым. Что ему не пришлось остаться и нести это... это одиночество. Когда он ушел, мне было 17. Почему-то в первое время я не осознавал вовсе. Все было в порядке. Только через месяц пришел откат. Я… хотел закончить это. Не мог вынести.
Ты молча положила свою руку поверх его. Твои пальцы были ледяными, его — чуть теплее. Голова плотно легла на плечо парня. Вы оба молчали и слушали шум волн, что разбивались о берег.
— Он был старше меня всего на два года, — тихо сказал Кадзуха, глядя на звезды. Говорил он о Томо. — Но всегда вел себя так, будто должен был защищать меня от всего мира. Даже от самого себя.
— Ты очень сильный. Невероятно сильный. — шептала ему в ответ, нежно сжимая руку. — Сейчас я буду рядом. И Ёимия тоже. Не страдай в одиночестве.
Вы долго молчали. Слушала шум волн, закрыв глаза и прижимая холодную банку к щеке. Твои собственные щеки горели от выпитого и от мороза.
— А Скара... — твой голос прозвучал хрипло. — Он всегда был таким... крепостью. Казалось, его ничто не может сломить. А оказалось... — ты не смогла договорить, снова чувствуя ком в горле.
Кадзуха повернулся к тебе. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора — прекрасным и печальным.
— Я понимаю, — произнес он с такой горечью, что тебя передернуло. — И всегда проще убежать. Сбежать от боли и закрыться, внушая себе, что так лучше. Я бы хотел хотя бы на мгновение заглушить этот шум.
В его словах ты видела действия Скара. И свои собственные. Кадзуха откинул голову назад, глядя в небо.
— Представь, что ты — сосуд, — начал он тихо. — И он постоянно наполняется. Болью, которую тебе нанесли. Обидой, которую ты не смог высказать. Чувством вины за то, что не смог защитить того, кого любил. Страхом, что ты недостоин... любви, просто быть счастливым. Сосуд наполняется, и он вот-вот лопнет. А кричать нельзя. Плакать — нельзя. Показывать слабость — нельзя. Потому что ты же «крепость», верно?
Он повернулся к тебе, и в его глазах ты увидела то же самое отчаяние, что когда-то мелькнуло в глазах Скара.
— А потом ты находишь этот... клапан. Острый. Быстрый. — Он почему-то сжал своё запястье, но ты не заметила. — И на секунду... Всего на секунду... Эта невыносимая внутренняя боль растворяется. Для него это «клапан» — это побег; это желание остаться одному и отстраниться от всех, полагая, что так будет лучше.
Слушала, и кусок за куском пазл складывался. Всё, что казалось тебе холодностью, отстранённостью, внезапно обретало некий чудовищный смысл в твоем сознании. Он всегда убегал, всегда отстранялся.
— Но... это же не выход, — прошептала ты, и в голосе слышались слёзы. Рука чуть сильнее прижалась к его ладони.
— Выход? — Кадзуха горько усмехнулся. — Это не поиск выхода. Это крик о помощи, на который никто не отвечает. Считай, последняя попытка уберечь других и самого себя.
Мы сидели в тишине еще мгновение. Кадзу сделал небольшой глоток, осушая банку.
— А сейчас? — спросила ты. — Сейчас... тоже шумно?
Он посмотрел на ваши соединённые руки, потом на тебя.
— Сейчас... тише, — признался он с улыбкой. — Не всегда. Но... когда ты или Ёми рядом, становится тише.
Ты слушала шум моря, ветерок. Огни города сияли где-то там вдалеке.
— А дальше что? — спросила, делая ещё один глоток. — По традиции?
Кадзуха повернулся к морю. Его профиль на фоне ночного неба казался особенно чётким и печальным.
— Дальше... — Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие ледяным воздухом, и затем из всей груди, громко и освобождающе, крикнул в ночь: — Прощай, старый год!
Эхо подхватило его крик, унося над водой. Он обернулся к тебе, и на его лице была странная смесь боли и облегчения.
Ты на секунду заколебалась. Но потом тоже вдохнула полной грудью и выкрикнула в темноту всё, что копилось внутри все эти месяцы — всю боль, всю тоску, всё недосказанное, всё, что было связано с ним.
— Прощааай! — твой голос сорвался, но ты кричала, пока в лёгких не кончился воздух.
И стало легче. Пускай и немного.
Ты взглянула на время на своём телефоне. Яркие цифры показывали 23:58. Сердце на мгновение ёкнуло — до Нового года оставались считанные минуты.
— Почти, — тихо сказал Кадзуха, следя за твоим взглядом.
Воздух словно застыл, наполняясь напряжённым ожиданием. И в этот момент в тёмном бархате неба, прямо над линией горизонта, промелькнула яркая, быстрая черта — падающая звезда.
— Смотри! — ты ткнула пальцем в небо, но она уже исчезла.
Издалека, из города, донёсся первый, глухой удар курантов. Бом...
И тут Каэдэхара неожиданно поднял руку и мягко, но настойчиво прикрыл тебе ладонью глаза. Мир погрузился в темноту.
— Что ты...? — Молчи и загадывай, — его голос прозвучал совсем рядом, тёплый и спокойный. — Самые сокровенные желания сбываются только в полной темноте, когда никто, даже звёзды, не видят твоих глаз.
Бом... — пробили вторые куранты.
Ты зажмурилась под его ладонью. В голове мгновенно всплыл его образ. Скарамучча. Его уставшие глаза, его боль, его одинокий силуэт у окна. И ты, не колеблясь ни секунды, прошептала про себя: «Я хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы его боль утихла. Чтобы он снова научился улыбаться. Чтобы он нашёл свой покой».
Ты почувствовала, как ладонь Кадзухи убирается с твоих век. Ты открыла глаза и увидела, что он сам закрыл свои, его лицо было обращено к небу. Его губы шевельнулись, он что-то пробормотал так тихо, что ветер унёс слова, не дав тебе расслышать. Ты поймала лишь отрывок: «...чтобы ты нашла...», но остальное растворилось в грохоте прибоя и ударах курантов.
Бом! — пробил двенадцатый удар. Небо над городом озарилось первыми робкими вспышками фейерверков.
Ёимия и её отец сидели за огромным, празднично накрытым столом. Наганохара, размахивая бенгальским огнём, что-то громко и эмоционально рассказывала, а её отец, седой и уставший, смотрел на неё с такой нежностью, что у него на глаза навернулись слёзы. Они стукнулись бокалами с соком, и её звонкий смех смешался с тихим покашливанием отца.
— С новым годом!!! — радовалась девушка, смотря на отца янтарными глазами. И тут же её телефон завибрировал от сообщения в общем чате. Она на секунду замолчала, глядя на экран, и её улыбка стала чуть мягче.
Белокурый юноша откинулся на спинку дивана. Альбедо расположились в уютной гостиной. Ярко горел камин. Кли, уже в пижаме с зайчиками и удерживая додоко, сражалась с мамой Алисой в настольную игру, а юноша с теплотой наблюдал за ними. В руках он держал чашку чая, а на коленях у него лежал открытый скетчбук с набросками нового чуда.
— Братик, смотри, я почти выиграла! — кричала Кли, подпрыгивая на месте.
Алиса с улыбкой качала головой:
— Ещё рано торжествовать, детка.
Альбедо поймал взгляд женщины и тихо улыбнулся. В этой простой, домашней сцене был весь его мир.
Златовласый юноша с длинной косой на плече стоял на балконе квартиры с видом на центральную площадь. Внизу бушевало море огней и народа. Сяо, в своей тонкой рубашке, обнял Итэра за плечи, прижимая к себе, чтобы тому не было холодно.
— Смотри, какая красота, — Итэр указал на расцветающий в небе салют. Сяо молча кивнул, прижимаясь грудью к его спине. Обычно суровое лицо было спокойным. Он не любил толпу и шум, но здесь, в этом уединении вдвоём, с человеком, который понимал его без слов, всё было иначе. Он протянул руку, и его пальцы сплелись с пальцами Итэра, крепко сжимая. Губы прильнули к виску.
Палата погрузилась в предрассветную, больничную тишину, которая была гуще и тяжелее, чем ночная. Воздух был стерильным, пахло антисептиком и тихой, нескончаемой тревогой. За окном, в чёрной бархатной толще ночи, то и дело вспыхивали и гасли разноцветные звёзды салюта, на мгновение окрашивая белые стены в призрачные, нереальные тона — то кроваво-алые, то ядовито-зелёные, то холодно-синие.
Скарамучча лежал неподвижно. Его тело под простынёй казалось неестественно плоским и хрупким. Лицо, обрамлённое тёмными волосами, было восковым и прозрачным, словно высеченным из мрамора. Только едва заметное, почти призрачное движение груди под больничной рубашкой свидетельствовало о том, что жизнь ещё теплилась в этом разбитом сосуде. Его дыхание было томным, поверхностным, едва уловимым — тонкая нить, связывающая его с этим миром. Каждый тихий, механический вдох, поддерживаемый аппаратурой, отзывался в тишине палаты отдельным, щемящим звуком.
Тарталья сидел у его кровати, в той же позе, в которой провёл бессчётные часы. Он давно переоделся, помылся, — но усталость и стресс впились в его лицо глубокими тенями. Не спал. Его небесно-голубые глаза, обычно такие яркие и озорные, сейчас были тусклыми и пристальными. Неотрывно смотрел на лицо Скары, словно силой воли пытаясь удержать его здесь, в реальности, не дать той хрупкой нити оборваться.
Его рука лежала поверх одеяла, его пальцы обхватывали запястье Скара — осторожно, едва ощутимо, как бы проверяя пульс, чувствуя под подушечками пальцев слабую, едва уловимую вибрацию жизни. Он не говорил. Все слова, все упрёки, все мольбы, казалось, остались там, в первые часы шока. Теперь было только это — молчаливое, отчаянное ожидание.
Чжун Ли расположился в кресле в углу палаты. Не спал, хотя его глаза были закрыты. Его поза была, как всегда, безупречно прямой, даже в отдыхе. Он не пытался уговаривать Тарталью отдохнуть, поесть, уйти. Понимал. Понимал глубже, чем кто-либо другой. Для Тартальи Скарамучча не был просто другом. Он был семьёй. Братом, которого он сам себе выбрал. Оставить его сейчас, в эту ночь, когда весь мир праздновал начало чего-то нового, было бы величайшим предательством. Поэтому Чжун Ли просто был. Его молчаливое, непоколебимое присутствие было стеной, о которую разбивалась паника, и якорем, удерживающим Тарталью от полного погружения в пучину отчаяния. Время от времени тихо вставал, приносил Тарталье стакан воды. Движения его были плавными, не нарушающими хрупкий покой, царивший в палате.
Когда по телевизору в коридоре начали транслировать отсчёт до Нового года, звук доносился приглушённо, словно из другого измерения. Фрайкс на мгновение поднял голову, посмотрел на экран часов в палате.
Он слышал звук трансляции, как люди смеются, обнимаются, кричат «Ура!». А потом его взгляд снова вернулся к бледному, неподвижному лицу Скары.
— С Новым годом, Скара, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. — Всё плохое... пусть останется там, в старом.
Он сжал его запястье едва сильнее, как бы пытаясь передать ему через это прикосновение хоть каплю своего тепла, своей силы и надежды. Ему хотелось отчаянно вернуться в прошлое и всё исправить. Поступить иначе. Конечно, душу его терзали сожаления, что изменить юноша не мог.
За окном, в ослепительных вспышках фейерверка, рождался Новый год. Каждый праздновал по-своему. Кто-то в одиночестве, кто-то с другом или второй половинкой. Тарталья невольно задумывался о семье, надеясь, что всё в порядке, что вот-вот Скар проснется и поправится, а затем Аякс насильно поведет его к себе, заставит возиться с Тоней и Тевкром.
Год, в котором ничего ещё не было решено.
Год, который мог принести как новую боль, так и долгожданное исцеление.
И в этой тихой, освещённой мерцающими огнями палате двое людей — один в отчаянной верности, другой — в безмолвной поддержке — стояли на страже у постели третьего, дав обет не отступать, пока он не откроет глаза.
Его сознание тонуло в густом чёрном дыму, липком и ядовитом. Он бежал. Бежал по бесконечному коридору, стены которого были сложены из обрывков её смеха, из её улыбок, которые теперь казались ему зловещими гримасами. Воздух свистел в ушах, а за спиной нарастал гул — настойчивый, металлический, как звук падающего лезвия.
Её голос. Он был позади. Полный слёз, отчаяния. Но когда он оборачивался, там была лишь пустота, искажённая тень, которая тянулась к нему длинными, костлявыми пальцами.
Потом картина сменилась. Он стоял на краю обрыва, а внизу бушевало чёрное море. И он видел её. Она была на другой стороне пропасти, такая же яркая и живая, как в его самых светлых воспоминаниях. Она смеялась, протягивая к нему руку, а в её глазах сияло то самое чувство. Её радость и счастье, ради которого он был готов сжечь весь мир.
Куникудзуши сделал шаг вперёд, лишь бы дотянуться до неё.
Однако улыбка возлюбленной померкла. Лицо исказилось в боли, слёзы торопливо потекли по щекам, заставляя сердце Скарамуччи разрываться на части.
Он падал. Падал в бездонную ледяную пустоту, а её плач, теперь тихий, сдерживаемый, звенел у него в ушах, сливаясь с навязчивым, всё нарастающим гулом.
«Ты не нужен. Ты никогда не был нужен. Ты — ошибка. Ты — пустой...»
Слова вились в голове вихрем, раскалёнными иглами впиваясь в мозг. Он пытался крикнуть, но из его горла не вырывалось ни звука. Только безмолвный, душераздирающий вопль, который разрывал его изнутри. Он чувствовал, как его сердце, его душа, его последние надежды превращаются в пыль, развеиваемую ледяным ветром небытия.
Скарамучча резко дёрнулся, как кукла на нитках, и с силой, выворачивающей лёгкие, вдохнул. Воздух, резкий, стерильный, с примесью лекарств, обжёг горло. Глаза, залитые слезами кошмара, дико распахнулись, натыкаясь на ослепительный белый потолок. Паника. Чистая, животная паника, не оставляющая места для мыслей. Он был здесь. Но где? Что случилось? Его тело было тяжёлым, чужим, пронизанным болью — тупой, ноющей, исходившей отовсюду, но особенно — из запястий. Попытался приподняться на локтях, но острая, рвущая вспышка в руках заставила его со стоном рухнуть обратно на подушку. Взгляд скользнул вниз, и он увидел толстые белые бинты, туго перетягивающие его предплечья. И тут же, как удар хлыста, в память ворвался образ — лезвие, кровь, холодный кафель...
Парень зажмурился, пытаясь отогнать видение, и снова открыл. Дышал прерывисто, порывисто, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он метнул взгляд по сторонам, пытаясь понять, осознать, схватить за хвост реальность. Больничная палата. Аппаратура. Трубки. Капельницы.
Тогда, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он медленно, с трудом повернул голову налево. Мышцы всего тела ныли. Это давалось с трудом.
Рядом с койкой, в больничном кресле, сидела женщина. Её длинные, белые как первый снег волосы были заплетены в сложную, но изящную косу, ниспадающую на плечо. В её позе была врождённая, невозмутимая грация. Но самое поразительное были её глаза — цвета молодой весенней листвы, яркие, пронзительные, полные бездонной мудрости. В них читалась и строгость, и та самая, знакомая ему с самого раннего детства, тихая, всепонимающая теплота. Она смотрела на него, не отрываясь, и, казалось, видела насквозь — и его кошмар, и его боль, и весь тот ужас, что привёл его сюда. Наблюдала за его пробуждением, за его паникой, за попыткой осмыслить реальность. И когда его взгляд, наконец, сфокусировался на ней, её губы тронула едва заметная улыбка.