Льдина

Зима была не просто холодной — она стирала волю. Дороги, дома, лица — всё сливалось в один серый наст. Мы ехали ещё до рассвета, втроём: я, Ледков, которого звали Льдина, и человек, представившийся Сан Санычем. Машина, старая «Шкода Форман», тряслась, как в бреду, а мотор всё время срывался на кашель.
Казалось, мы ехали не куда-то, а от чего-то, и чем дальше, тем меньше оставалось ориентиров.
Льдина, сидевший рядом, почти не двигался. Он казался неподвижной частью пространства — такой же промёрзшей, неподвластной чувствам. Его прозвище, как говорили, пошло от фамилии, но возможно — от манеры существовать. Его невозможно было застать врасплох. Он ничего не ждал. Он был, и этого было достаточно.
Сан Саныч — прокурор, чиновник, проводник в закрытые зоны. Его лицо я не запоминал. Он был, как и всё вокруг, временной, но обязательный.
Ехали мы в Кушмурун. Там находилась колония. Там — был Юзик. Друг. Родной. Человек, которого судили. За что — это никто не понимал точно. Официально — за вымогательство. Неофициально — за доверчивость.
Колония встречала, как ждало нас что-то давно забытое. Бетон. Мороз. Решётки. Приказы. Сан Саныч сказал два слова — и нас впустили. Так, будто кто-то где-то поставил галочку.
Мы вошли в кабинет ДПНК.
Комната — голая, с облезлым столом и окнами, затянутыми инеем. Мы молча разложили еду: хлеб, яйца, сыр, пару конфет. Всё это выглядело нелепо.
Ждали.
Дежурный вошёл. Голос у него был деревянный:
— Осуждённый содержится в ПКТ. По распоряжению, вывод невозможен. Инструкция. Караул. Охрана.
Мы молчали.
Сан Саныч сказал:
— Пусть приведут. Хоть под дулами.
И ушёл.
Мы остались.
Я начал думать: а существуем ли мы в этой системе, если ни один наш поступок ничего не меняет?
И вот, спустя ещё немного времени, его всё же привели.
Юзик.
Он был в белой фуфайке, белых валенках, ушанке, плотно завязанной под подбородком. Выглядел он не как человек, а как попытка вспомнить, каким он был. Его лицо было лишено цвета, губы — в мелких трещинах. Он смотрел на нас, как будто мы были давно забытым сном.
— Это не может быть, — шептал он. — Это сон. Вы не могли приехать.
— Садись, — сказал Льдина.
Мы подвинули стул. Юзик сел. Он дрожал. Взял конфету, поднёс ко рту, но не раскусил. Держал в пальцах, как оберег.
В углу сидел оперативник. Он смотрел, но не вмешивался. Возможно, он тоже сомневался, был ли этот разговор разрешён.
И тут — словно из другой реальности — Льдина достал из носка маленький свёрток.
— Курни, брат, — сказал он.
Оперативник вздрогнул. Я отвёл его в коридор.
— Забудь, — сказал я. Он не ответил. Просто кивнул.
Юзик немного ожил. Мы говорили. Ни о чём конкретном — просто слова, словно дыхание. Было ощущение, что даже эти фразы записываются куда-то, в архив, который потом сгорит.
Потом — всё закончилось.
Через несколько месяцев его перевели в колонию-поселение. Там было больше воздуха. Меньше режима. Хотя и там — всё то же самое.
А тогда… мы просто сидели. Трое. В морозной комнате, которая была не комната, а капсула.
Теперь я думаю: возможно, мы действительно ему приснились. А возможно — он приснился нам.
Потому что в этом мире, чтобы растопить лёд, нужен кто-то, кто сам — лёд.