Оссификация
А вот и удачный повод вернуться к рутине. Взгляните на календарь, братья и сестры, это же день Единства! Пора писать отчётную статью об эфемерности германского объединения.
Основой сегодняшнего конспекта станет объемное и крайне познавательное интервью социолога Штеффена Мау изданию «Ди Цайт». Вопросы ему задают ритуальные; те же, что каждый год – «Получилось ли объединить Германию?» и «Почему они там голосуют за АдГ?»; но вот ответы герра зоциологе, напротив, исключительно интересные. Советую прочитать интервью целиком; там есть моменты, с которыми я не согласен, но в этом конспекте речь пойдёт о том, что мне понравилось.
С экономической точки зрения, отвечает Мау, мы давно объединены. Алло, 36 лет прошло! Уровень жизни, доступ к образованию, безработица – все эти показатели примерно одинаковы с учётом неизбежных региональных особенностей. Даже степень удовлетворенностью жизнью на Востоке вышла на западный уровень; и молодежь из Бранденбурга почти ничем не отличается от сверстников из Рейн-Вестфалии. Но, тем не менее, в Восточной Германии иная политическая культура, и иные демографические и экономические процессы. Эта разница между частями Германии «оссифицирована», т.е. буквально закостенела. «Так исторически сложилось».
(Из своего кресла я в очередной раз скажу, что, во-первых, эта разница всё же обусловлена различиями между католическим югом, вытянутым вдоль Рейна, и протестантским севером, лишь усугубленная сложным прошлым восточной части; а во-вторых, ответ Мау – это очень вежливый способ сказать, что эта самая восточная часть сильно отличается от двух германских центров на Дунае и на Рейне)
Из интервью Мау следует два вывода. Первый – даже в 1990 году руководство ФРГ не считало, что происходит объединение одного народа. В пропаганде для общественности это подавалось именно так, но, понятное дело, наверху «своими» восточных немцев никто не считал. Это не проявление злонамеренности или даже ксенофобии, а трезвая оценка реальности: в 1871 году Германия так же объединялась под ликование «немцев», но элиты знали, кто тут саксонец, кто баварец, а кто прусс. Когда в состав Рейха вошла Бавария, в газетах, конечно же, написали, что теперь в Германии на пять миллионов немцев больше; однако в реальности в Германии появились пять миллионов баварцев. Соответственно, 1990-й год влил в ФРГ 16 миллионов «осси», а вовсе не абстрактных «немцев».
Сам Мау, разумеется, мне бы возразил – из соображений, как минимум, политкорректности. Но дальше он описывает, почему в бывшей ГДР сформировался такой неудачный социо-политический климат. Он приводит в пример Польшу, которая в подушевом отношении получила в десять раз меньше денег, чем Восточная Германия, и при этом демонстрирует хорошие показатели – на уровне Испании. В Польше, по словам Мау, после распада советского блока был сформирован класс собственников – например, людям дали возможность приватизировать жильё по ценам сильно ниже рыночных. Ну и так далее; смысл в том, что поляков допустили к приватизации и существенная часть польского пирога осталась у самих поляков. Итог приватизации в экс-ГДР выглядит иначе – 85% досталось западным немцам, 10% ушло за рубеж и лишь 5% самим осси.
(При этом переоценивать золотой дождь, пролившийся на иссохшую почву ГДР, тоже не стоит переоценивать. Экономическим бенефициаром, при всех затратах, всё равно оказался Запад. Мау напоминает, что после падения Стены экономика ФРГ за два года выросла на десять процентов – подобного не было с начала семидесятых)
Аналогичная ситуация произошла с репрезентативностью восточных немцев на высоких постах после объединения. Все кресла наверху заняли люди с Запада. Меркель – это случай штучный, фантастический и отчасти существовавший именно для затушевывания этой проблемы: «Все немцы равны, любой может стать канцлером».
О чем говорит такой результат? О том, что руководство Западной Германии никогда не считало, будто в ФРГ и ГДР живёт один народ. Что, повторюсь, абсолютно естественно – разнообразные народы, с различными языками, культурами и религиями живут в едином «немецком государстве» лишь последние 150 лет; до этого существовала намного более продолжительная эпоха, когда они были независимы и активно воевали друг с другом. Первое состояние было объявлено нормой ради политических соображений сначала нескольких наиболее успешных государств, боровшихся друг с другом за объединение «Германии», а потом зафиксировано государством-победителем и его наследниками.
И к такому же выводу пришли и сам восточные немцы. Мау напоминает, что «восточная идентичность» («мы гордые осси!») возникла существенно позже исчезновения ГДР. Её почти не было в девяностые, затем она начала крепнуть, а сейчас как осси себя идентифицируют двадцатилетние, которые разминулись с ГДР как минимум на полтора десятилетия. И он точно указывает, что это один-в-один феномен, наблюдаемый у мигрантов: первое поколение пытается ассимилироваться любым путём, иногда даже меняя имена; а второе-третье вдруг вспоминает о своих корнях и начинает их выпячивать. Т.е. дедушка – зеленщик из Сирии, больше всего на свете мечтающий стать зеленщиком в Германии; а внук, который, вероятно, и по-арабски-то не говорит, вдруг объявляет себя потомком сарацинов и воином Аллаха. Поведение жителей востока – это поведение национального меньшинства в чужой стране, которое не сумело ассимилироваться (во многом из-за политики руководства страны) и теперь пытается воссоздать свою идентичность. Именно это и является настоящим миграционным кризисом, а не какой-то миллион беженцев с разоренных войной окраин.
Из последнего тезиса можно сделать вполне чёткое определение сущности «ультраправой» АдГ, нашедшей поддержку в восточных землях – это партия национального меньшинства. Скажем, мигрантов. «Уважайте сарацинов и их религиозные чувства». А её возмутительная ксенофобия, расизм-фашизм-и-шовинизм суть следствие конкуренции с другими меньшинствами за пособия государственной кормушки. Бедуины не должны объедать сарацинов, сарацины лучше, чем бедуины.
(Следующий шаг – это вспомнить, что политические организации нацменьшинств в той или иной стране почти всегда финансируются и управляются из-за рубежа. Дестабилизировать ситуацию у соседа чужими руками – это хорошо и выгодно. Поэтому АдГ от, допустим, РПК отличается лишь вариантом английского, на котором говорит их начальство :-)
С другой стороны, демонизировать жителей Восточной Германии категорически неверно. Думаю, это следует проговорить прямо: первая их проблема не в том, что они «плохие», а в том, что они отличаются от «немцев» Западной Германии. А отличаются они потому, что сам термин «немец» – это продукт искусственного объединения германских государств в XIX веке; просто к 1990 году швабы, баварцы и гессенцы помнили о своей идентичности, а Восток, спустя полвека унитаризма и регулярного промыва мозгов социалистической пропагандой, об этом подзабыл и решил, что они просто «немцы», такие же, как и на западе; остатки идентичности сохранили лишь саксонцы (и реликтовые лужичане:-). Столкнувшись с жестокой реальностью, жители востока начали собирать идентичность заново – из гэдээровских спичек и желудей.
Вторая проблема заключается в том, что на Востоке уже почти сто лет как отсутствует опыт самоуправления и самоорганизации, а также вовлечения в управление государством. Сначала гитлеровский унитаризм, потом полвека ГДР, а после объединения сверху были насажены институты ФРГ – допустим, хорошие, но жители экс-ГДР не участвовали в их развёртывании. Мау приводит аналогию с подростком, который сбежал от родителей-тиранов и решил эмансипироваться. Некий доброхот предлагает подростку пожить у себя. А дальше выясняется, что в жилище гостеприимного друга тоже есть правила; и менять их нельзя – они существовали до заселения подростка и тот должен им следовать. Так себе эмансипация, согласитесь?
(При этом, возможность исправить ситуацию была. Самый светлый, самый любимый период любого жителя ГДР, заставшего объединение в сознательном возрасте – это год свободы между падением Стены и официальным вхождением в состав ФРГ. В этот год на территории ГДР уже не действовали идеологические ограничения и большая часть экономических старого режима; при этом же ещё не было законов ФРГ. Страна существовала как минархическая утопия, почти без государства. Лет через пять-десять такого существования самоорганизация взяла бы своё и сложилась бы самостоятельная восточная система, но подобное в планы Бонна не входило. Как сказал увы уже покойный Хабермас, «восточным немцам не дали совершать ошибок и на них учиться»)
Это приводит к апатии в отношении политической жизни. Нетрудно заметить, что явка на выборах в восточных землях всегда существенно ниже, чем на западе; отсюда и успехи АдГ – если основная масса не голосует, то побеждать будет самая сплоченная и организованная группа, даже если она небольшая.
(Здесь были рассуждения о том, зачем вообще существует всеобщее избирательное право и почему его ликвидация была бы ошибкой – но я их вычеркнул, чтобы не перегружать текст. Как-нибудь потом)
Таким образом, что мы имеем в итоге? Главный государственный праздник современной Германии называется Днём Единства, однако никакого единства не предполагалось даже изначально. На западе об этом знали сразу, на востоке поняли лет через пятнадцать-двадцать. Но проблема не в осси и даже (почти) не в весси, а в самой идее «Единой Германии». Эту концепцию придумали в эпоху гусиных перьев и паровозов, сейчас это анахронизм. Видимо, так считают и в Берлине, потому что после выборов в Саксонии-Анхальт густо пошли предложения, сводящиеся к «давайте их исключим». Ну а почему бы и нет? Откуда взяли Магдебург, туда обратно и положите. В Европе явно не хватает герцогств. Заодно появится прецедент, а дальше процесс пойдёт сам и вместо нелепой Германии под лучами весеннего солнышка будут сверкать королевства, великие герцогства и россыпь княжеств.
