Алтыбакан — качели
Этот спектакль, за всем социальным мраком, который входит на передний фон - с историями о том, как люди закрывают глаза на неприятную правду, потому что в этом магазине хлеб хороший и можно купить водку ночью, с историями о продажных полицейских, торговле органами и белым порошком - в первую очередь личная история, очень интимная, переплетенная история двух женщин. А также переплетение чего-то приземленного, бытового, каких-то суеверий и веры - клубок из цепей и ниток. Вот ножи воткнуты в пол, словно колдовской круг, чтобы удержать, не пустить зло или, напротив, яма для ритуального жертвоприношения - куда должна стекать кровь из барана с белым пятном на лбу. Вот два стула из ящиков - один выше, другой ниже - словно качели, образ которых проходит через всю пьесу.
Именно про качели рассказывает Кырлыгаш - так познакомились ее отец с матерью - люди разбивались на пары и шли на качели, алтыбакан. И каждая пара оказалась связана навеки. И потом Кырлыгаш говорит о том, как она думал, что тут, в Москве, у нее будет что-то другое, а не Восток, от которого она бежала. Где ей, младшей сестре, не придется прислуживать старшей, и детям ее и внукам ее не придется служить внукам и детям старшей сестры. И в итоге, здесь в Москве и возникает эта дикая смесь между Востоком и Западом - вот Зияш читает сунны, и ей эхом вторит Кырлыгаш - нет, уже Катя, Катя и Наташа, а не Наргиза, Аня, а не Алия. Все здесь лишаются своего и проходят через этот магазин, не имея ничего - у них забирают паспорт, забирают украшения, забирают телефоны. И при этом Зияш говорит, что она защищает их - и от жестокого мира, который переломает им все пальцы, все кости и от греха, который поджидает их во всем, начиная от музыки и заканчивая отдыхом.
И Зияш и Катя звучат, как отдаленное эхо друг друга - разные люди по разные стороны качелей. Вот Зияш читает сунну и молит Аллаха, вот ей вторит Катя, сидящая ближе к краю сцены, положив одну руку на колени, пальцы нервно подергиваются, а голос ее звучит как метроном - слово-слово, слово-слово, били-пили, прилавок-туалет-подсобка, подсобка-прилавок-туалет. И позади нее, рядом с телевизором, показывающим тот самый магазин, сидит и монотонно вторит Зияш - анау-мынау, то да се - и рассказывает про свои кошмарные переживания, о том, как ее избил скинхед и она лежала на полу в собственной крови в метро, а рядом проходили люди, даже не глядя на нее. Свет меркнет и Зияш рассказывает про свой кошмарный сон, который снился ей лишь однажды, ведь она «шесть лет уже не спит» - о том, как скинхеды ждут ее в метро - на станции, а она в вагоне одна. Одна, одна, одна, не надо, не надо, не надо - и ей эхом вторит Катя. И так они вплетаются в монологи друг друга, дополняют историю, которая рассказывается тут. И моменты, когда Зияш кажется суровой, но справедливой, ожесточившейся от жизни в этом мире, оттеняются чем-то кошмарным, липким и ужасающим - как история о том, как она видела, как мальчик в ее деревне упал с качелей и разбил себе голову - "Кровь была. Я эту кровь на всю жизнь запомнила" - и именно так она говорит о детях всех девушек, которых она отправляла домой - "упали на качелях, разбились". И снова качели.
И именно как на качелях себя ощущает Катя, когда живет по ритму прилавок-подсобка-туалет-прилавок-туалет-прилавок. И затем, когда она узнает, что ее дочь умерла - она падает с этих качелей и ее голос, только что четкий и ровный, сбивается на крик. Она вспоминает о том, кто она и что значит ее имя - она снова находит себя, находит свое имя Кырлыгаш – «ласточка». И в погасшем свете в отблеске синеватых ламп ее темный платок и платье кажутся кроваво-красными. А ей в ответ, словно заговор, отвечает Зияш - "Ребенка можно нового родить, мужа можно нового найти, Аллах поможет, ребенка можно нового родить, мужа можно нового найти"...
И когда Катя, Кырлыгаш, уходит на улицу зимой и видит оставленные собой следы, она понимает, что сейчас у нее есть она - у нее есть что-то свое - имя, следы, дорога. Наконец-то обретенное свое. Но все это снова разбивается о мрак вокруг - ее возвращают из раза в раз - сначала продажные полицейские, потом покупательница. И где-то в эти моменты возникает ощущение, что Кырлыгаш сама не может уйти - ей становится плохо на девятом этаже, она никогда не была так высоко, она никогда не была одна. А там, позади в темноте Зияш говорит о том, как она кормила их и выхаживала их, как она защищала их и любила их всех. Как она хотела построить мечеть у себя в Костанае. И здесь снова узлом переплетаются верования и человеческая жестокость, суеверия и гнев - Зияш решает, что Кырлыгаш, дважды пытавшаяся сбежать, должна стать "боз каска" - жертвой для Аллаха - и ремнями привязывает ей руку к плечу - чтобы продать ее цыганам дороже и в тоже время, словно превращая ее в того жертвенного барана, у которого связывают только три ноги. И тогда Кырлыгаш становится ласточкой со сломанным крылом и одной рукой, подрагивающей, лежащей на коленях.
И затем образа качелей возвращается еще раз - Зияш засыпает, второй раз за все шесть лет, и просыпается от кошмара, ставшего явью - на магазин нападают скинхеды, саму ее выгоняют на улицу и убивают там. И там ее находит Кырлыгаш, которую держали в подсобке - лежащую у качелей.
Свет гаснет, и вспыхивает, Зияш уходит, а Кырлыгаш отходит назад - к высокому стулу из трех ящиков и вытаскивает цепь, закрывает полотном телевизор. Свет гаснет и Зияш сидит впереди, Кырлыгаш встает позади нее с этой цепью и поднимает цепь над ней и резко бросает. Эти качели и цепи - эти эхо и звуки - все это сплело и связало их в такой же клубок, как и многих других на алтыбакане. "А это тоже судьба".
И вообще, этот спектакль не был бы таким мощным, если бы не то, как актрисы передают эту связь между двумя героинями – все эти переплетения, все это затихающее эхо слов и шипение противоречий – как сестры, как зеркала, они дополняют, преломляют истории друг друга. Екатерина Соколова, играющая эту ласточку со сломанным крылом, отмеряющую слова, чеканящую слова, чтобы потом сорваться на крик, на отчаянную попытку вырваться из этих цепей и этого круга ножей. Все эти маленькие детали - подрагивающая рука, лежащая на коленях, половина лица, скрытая темнотой, половина – на свету, эти небольшие движения плечами - маленькие жесты, которые сменяются воплем и болью, судорогой, когда она лежит на полу. И Гюльнара Гимадутдинова, с раскрытыми ладонями, также лежащими на коленях, но... хищно, будто она готова зачерпывать, забирать, брать. С глубоким голосом, приказывающим, повелевающим и в тоже время просящий, надломленный - "не одна, не одна. Аллах! Аллах! Не надо". И другая половина лица в тени - и обе актрисы оказываются будто отражениями, частями чего-то целого. Одной общей историей. Парой, оказавшейся на качелях.