Искренние признания American Football

Всю неделю Майк Кинселла не мог уснуть из-за гитарного соло.

В четверг после полудня, в середине января, Майк обедает в Lottie’s - любимом спортивном баре Чикаго, где мусорщики в неоновых жилетах сидят у стойки рядом с официантами из куда более пафосных ресторанов. К этому моменту он уже съел семь куриных крылышек и выпил два больших джина с содовой.

В начале недели сингер-сонгритерка, куда известнее чем Майк, прислала ему практически готовую композицию. В ней уже было гитарное соло, сразу после того, как она с криком закончивала второй куплет, но она попросила Майка заменить его на что-нибудь более - по её же словам - «мидвест-эмовое». Может ли он?

Майк послушал и признал, что уже существующее соло, каким бы не слишком продуманным и мутным оно ни было, и без того звучало вполне в духе мидвест-эмо - термина, который почти три десятилетия висит у него камнем на шее и заставляет морщиться, как от имени бывшей, о которой он предпочёл бы забыть. («Я мог бы написать лучший эмо-альбом в истории», - говорит он с ухмылкой). Он отправил другой вариант: стремительный пассаж на гитаре с нейлоновыми струнами, поверх которого в конце обрушивается гигантская волна перегруза. Она была вежлива, но настойчива: всё это, мол, здорово, но не мог бы он просто сыграть на своём Telecaster что-нибудь извилистое и красивое - как когда ему было 20 с небольшим?

У него было ещё пятьдесят идей. Он отправил пять. Но она всё равно хотела стандартный звук Майка Кинселлы, то самое мидвест-эмо, которую он помог изобрести.

«Она как будто бы хочет, чтобы я зачитал уже написанную историю, - говорит мне Майк, тянется ещё за одним крылышком и складывает остальные в коробку с собой. - Я не оскорблён, но ты хочешь получить то, что выдала бы нейронка, если сказать ей: “Придумай гитарную партию в стиле мидвест-эмо”? Или ты платишь мне за то, как именно я слышу твою песню?»

Через шесть недель Майку исполнится 49. С тех пор как в 1991 году, примерно в четырнадцать лет, он присоединился к группе своего старшего брата Тима Cap’n Jazz, он записал десятки пластинок в целой череде групп, через которые проходили старые друзья и родственники, включая Joan of Arc и Lies. Последние 25 лет большую часть музыки он выпускал под именем Owen - сольный проект, четверть века служивший дневником тягот и путешествий, сомнений в себе и маленьких радостей.

Но пластинка, которая, несомненно, и побудила ту певицу попросить его сыграть соло, пластинка, много лет назад сделавшая Майка упирающимся принцем мидвест-эмо, появилась непосредственно перед Owen: одноимённый дебют American Football 1999 года, известный легионам поклонников как LP1. Майк записал его с двумя друзьями по имени Стив - барабанщиком Ламосом и гитаристом Холмсом - в неприметной студии на тихой жилой улице Урбаны, когда все трое уже собирались заканчивать Иллинойсский университет. Они планировали выпустить альбом на Polyvinyl, местном лейбле своих друзей, а затем распустить группу. Эти девять песен должны были просто запечатлеть тех молодых студентов, которыми они были, а не определить людей, которыми они стали.

«Мы считали себя летописцами сцены. Они были нашими друзьями, и мы хотели им помочь, даже если это окажется единственной пластинкой, которую они когда-либо запишут», - рассказывает мне сооснователь Polyvinyl Мэтт Лансфорд в раменной рядом с офисом лейбла в Шампейне, которому теперь уже тридцать лет. Дарси Лансфорд, вторая соосновательница, усмехается: «Мы понятия не имели, что она приведет к вот этому».

«Вот это» - необыкновенная и почти неправдоподобная история American Football, ставших одной из самых влиятельных рок-групп этого века отчасти именно потому, что группы больше не существовало. За несколько недель после того, как Polyvinyl выпустил альбом в сентябре 1999 года, 21 студенческая радиостанция добавила его песни в ротацию - весьма достойный результат, вспоминает Лансфорд, учитывая, что ожидания были практически нулевыми. Но по мере того как альбом просачивался в файлообменные сети вроде Napster и Limewire, подростки, сначала скачивавшие его, нередко затем покупали собственный экземпляр. «Я работал в музыкальном магазине в университетском городе как раз в тот момент, когда LP1 вошёл в эту фазу роста, и, должно быть, вложил сотни компакт-дисков в бумажные пакеты, прежде чем наконец сам его послушал и купил».

Во всём этом была завораживающая загадочность: почему эти ребята распались? Куда делись оба Стива? И что это за белый дом на обложке, залитый серо-зелёным светом пригородных сумерек? Polyvinyl продолжал допечатывать LP1. К декабрю 2002 года, по данным CMJ, он стал «самым продаваемым релизом из каталога» лейбла; и по сей день входит в пятёрку самых продаваемых альбомов Polyvinyl - невероятное достижение для группы на одном из самых стабильных инди-рок-лейблов. Лансфорд смеётся, признавая, что American Football помогли оплатить офис Polyvinyl по соседству.

Это, вероятно, наименьшая часть влияния American Football. Их альбом стал краеугольным камнем современного эмо, но одновременно стоял особняком: сложные гитарные рисунки и изощрённые ритмы вступали в странный диалог со Стивом Райхом и чикагским пост-роком. Чуткие тексты и мягкое пение Майка остаются ориентиром для всё новых поколений исповедальных авторов. На разогреве у них выступала Фиби Бриджерс. Мэтти Хили из The 1975, действительно обнаруживший LP1 через Limewire, называл American Football одной из своих самых любимых групп и говорил, что их дебют по-прежнему остаётся «по-настоящему прекрасным моментом». На релизе American Football (Covers) 2024 года песни с LP1 исполнили Этель Кейн, Iron & Wine и Джон Макинтайр - барабанщик, оказавший огромное влияние на их звук.

Музыку American Football семплировала PinkPantheress, группу бесконечно превращали в мемы, а сообщество Fortnite приняло её как родную. «Never Meant», трогательный мини-эпик, открывающий пластинку, называли лучшей эмо-песней 1999 года - обойдя Saves the Day и Jimmy Eat World - и лучшей эмо-песней всех времён, то есть вообще всех. Её исполняли на лютне, фаготе, харпеджи и практически на любом другом инструменте, который можно представить.

А в 2014 году альбом привёл к воссоединению, продолжающемуся до сих пор. Группа, на ранние концерты которой порой приходило так мало людей, что музыканты даже не утруждали себя выходом на сцену, стала играть на престижных слотах Primavera, гастролировать по пяти континентам и распродавать огромные залы. С тех пор они выпустили ещё три альбома, включая LP4 - свою самую смелую и, возможно, самую спорную работу, выходящую 1 мая. Всё в American Football - от звучания до успеха - всегда казалось скромным; в LP4 есть масштаб, который прежде лишь намечался. Это работа мужчин среднего возраста, размышляющих о возможности стать кем-то еще, кроме того кем они были до сих пор.

«Это было странно: мы ничего не делали, а потом каким-то образом сразу оказались в самом центре музыкального мира. Ничего из этого не должно было случиться, и, пожалуй, даже не имело права», - говорит мне за ужином в переполненном чикагском ресторане Холмс, которому тоже 48. «Все, кого мы знали, играли в группах, и половина выпускала пластинки. Как минимум треть из них не хуже нашей, но всем наплевать. Каким-то образом мы выиграли в лотерею».

Выигрыш в лотерею, разумеется, редко обходится без непредвиденной цены. Представьте, что непринужденный арт-проект, которым вы занялись в 22 года, пятнадцать лет спустя неожиданно стал всей вашей жизнью и продолжал ею оставаться, даже когда вы приблизились к пятидесяти или уже перешагнули этот рубеж. Всё было бы непросто, правда? А если бы по мере того, как проект становился популярнее, чем когда-либо, ваша жизнь начала разваливаться - немного или очень сильно? Согласились бы вы на такую фаустовскую сделку?

За последнее десятилетие двое участников American Football развелись - отчасти из-за возвращения группы. Все они боролись с тревожностью, но одновременно радовались ощущению, что происходящее - одна большая неожиданная вечеринка; и то и другое становилось поводом выпить. Майк снова и снова говорит мне, что он «высокофункциональный алкоголик» и «пьянствующий долбаный идиот», а почти все вокруг снова и снова признаются, что переживают за него. У каждого стареющие родители, по несколько детей и собственные только начинающиеся проблемы со здоровьем.

Более того, чтобы полноценно выступать, American Football разрослись с трёх участников до шести, а иногда и семи, и динамика, возникшая с появлением новых людей, привела к тому, что в 2020 году группа снова распалась. LP4 - первый альбом после второго воссоединения и первый, который они делали, стараясь вести себя как взрослые и избавиться от старых дурных привычек. Они пытаются больше репетировать и меньше беситься. Мрачный, задумчивый и романтичный LP4 - о том, кем они стали, а не о том, кем были.

Через несколько недель после того обеда, когда до 49-летия Майка остаются считаные дни, я спрашиваю, чем в итоге закончилась история с гитарным соло. Он вздыхает и перечисляет все остальные версии, которые отправил: акустическая гитара с фортепиано, ещё одна попытка на нейлоновых струнах, электрогитара, залитая гармониями. Он не знает, что певица в итоге использует - если вообще использует хоть что-то, - но пожимает плечами и говорит, что теперь ему уже всё равно. Затем начинает перечислять молодых музыкантов, которые справились бы лучше, например поклонницу и коллабораторку American Football Иветт Янг.

«Я выдохся. Просто не осталось других идей. Может, ей хотелось чего-то очень насыщенного, но я слышал это по-другому», - говорит он ближе к концу восьми часов очень откровенного разговора. «Я слышал это мозгом пятидесятилетнего человека: дай-ка я подарю тебе этот маленький пронзительный момент».

Когда подъезжает автобус с участниками вечеринки, камеры уже работают.

На лужайке перед домом по адресу Уэст-Хай-стрит, 704, всего в нескольких кварталах от границы кампуса Иллинойсского университета, с полдюжины людей поднимают телефоны и улыбаются. Другие присели с более профессиональными камерами, ожидая идеального кадра. Мужчина с видеокамерой на стабилизаторе шагает по небольшому прямоугольнику травы. Он хмурится так, будто уже смертельно устал ждать. Возможно, думает, что ночь будет долгой и странной. И он прав.

Это «American Football House (Warming) Party» - дворовая вечеринка в Урбане для местных жителей, их детей и редких настоящих знаменитостей. Здесь была Хейли Уильямс, смеявшаяся так, будто она местная, хотя слухи о неожиданном появлении Тима Робинсона не подтвердились. Почти каждый разговор превращался в урок местной истории: о том, как Шампейн-Урбана когда-то казался следующим Сиэтлом, или о том, насколько великолепно детишки Кинселла выступали много лет назад в чикагском Fireside Bowl.

Чуть после полудня в последнюю субботу октября я встретился с большинством участников American Football в Чикаго, в дорогом и оживлённом отеле возле Фултон-Маркета. Снаружи ждал белый автобус, уже загруженный холодильниками с пивом и стопками закусок. Внутрь поднялись несколько десятков профессиональных скейтбордистов, фотографов и членов семей. Два часа мы ехали на юг, к Урбане, по межштатной трассе 57 - «Эмо-шоссе», как однажды назвал её мой друг.

Не выпуская из рук бутылку Miller High Life, Майк ходил по проходу, приветствуя всех как политик, уверенный, что выборы уже выиграны. Ламос, к тому моменту не пивший больше года, сидел на месте с упаковкой LaCroix и крекерами и рассказывал мне, насколько странным ему всё это кажется. «Знаешь, мне принадлежит часть этого дома, - сказал он. - Но внутри я никогда не был».

Если поискать адрес Уэст-Хай-стрит, 704, Урбана, в Google Maps, он обозначен как «место поклонения» с рейтингом пять звёзд. Если поискать тот же адрес на Airbnb, там будет трёхспальный дом примерно за 200 долларов в сутки - тоже с пятью звёздами. Разумеется, это и есть American Football House, изображённый на обложках первых двух альбомов группы.
Сегодня здесь проходит ностальгическая домашняя вечеринка группы, которая никогда в этом доме не жила, но теперь, как сказал Ламос, владеет им.

А вот Крис Стронг здесь действительно жил. На третьем курсе Чикагского университета он делил подвальную квартиру в доме 704 с другим фотографом. Стронг всю жизнь рисовал, но ещё студентом влюбился в непосредственность фотографии. Он привык ходить по миру с камерой, постоянно высматривая кадр. Однажды мартовской ночью 1998 года - в то время года, когда в Урбане «всё ещё грязно и холодно», - он нашёл такой кадр, просто подняв взгляд на фасад собственного белого дома. Через несколько месяцев Стронг съехал. Снимок стал обложкой дебютного альбома American Football и постепенно превратился в часть рок-иконографии.

Однако на первое сообщение в Instagram с предложением купить дом на Уэст-Хай-стрит, 704, в августе 2022 года он не ответил. У него было трое детей, а сам он находился в Шотландии, забирая останки своей жены Кэти, погибшей вместе с братом и матерью в автомобильной аварии. Но он упомянул предложение в разговоре с Мэттом Келленом, лучшим другом Майка Кинселлы, который уже владел несколькими домами для краткосрочной аренды в Чикаго и Мичигане. Через месяц Lies - группа Майка с его младшим кузеном Нейтом выступала на местном фестивале Pygmalion, восемью годами ранее подтолкнувшем American Football к воссоединению. После концерта идея снова всплыла в баре. После нескольких напитков она начала казаться неплохой.

«Мы очень долго обсуждали: мы правда это всерьёз? И как всё будет работать? - рассказывает Лансфорд. - Но ребята из группы говорили примерно так: “Этот рандомный дом дал нам так много. Как мы можем вернуть ему должок?”»

Когда они впервые вошли внутрь, их потрясло запущенное состояние дома и то, насколько он выглядел именно тем, чем и был много десятилетий: студенческим съёмным жильём. Восемь месяцев спустя, в мае 2023 года, Стронг, Келлен, Polyvinyl, American Football и скейт-фотограф Атиба Джефферсон купили дом за 200 тысяч долларов. Они занялись ремонтом и чуть больше года спустя выставили его на Airbnb. Некоторые, конечно, бронируют его, потому что хотят переночевать в American Football House, но другие выбирают его просто как пятизвёздочный дом с тремя спальнями недалеко от кампуса и футбольного стадиона. По крайней мере одна гостья однажды спросила Келлена, почему фургоны, полные незнакомых парней, постоянно останавливаются на улице, чтобы сфотографировать дом. «Должна вам сказать, - заметила она, - в этом доме нет ничего особенного».

Вечеринку на улице тоже придумал Джефферсон. В марте 2024 года он устроился в Vans куратором бренда; его брат-близнец Ако с 2017 года работал там креативным директором. Скейтбординг всегда был частью истории American Football. Сооснователи Polyvinyl Мэтт и Дарси Лансфорд познакомились благодаря тому, что Мэтту пришлось пропустить школьную физкультуру после того, как он сломал локоть, катаясь на скейте. А что, подумал Джефферсон, если Vans организует первый концерт American Football прямо у American Football House?

Больше года они пытались разобраться с местными нормами по шуму и правилами, согласно которым концерт мог состояться только в формате бесплатной уличной вечеринки. В итоге решили устроить мероприятие во дворе с профессиональными скейтерами, которых привезут самолётом, и они будут выполнять трюки на халфпайпе перед домом и за ним. Гостям раздадут бесплатные сумки American Football с логотипом PBR, а некоторым кеды Vans с обложкой LP1 и логотипом группы.

Вскоре после прибытия автобуса Ламос поднялся наверх и впервые выглянул из окон спальни дома, совладельцем которого являлся, с выражением ребёнка, впервые увидевшего снег. Старые друзья передавали друг другу шоты Midwest Drāno, также известного как Malört. Художник Рич Саламандер подарил Майку старую скейтбордическую деку, которую с помощью краски и проволоки превратил в модель дома. Братья Джефферсон быстро перекрыли улицу, чтобы скейтеры могли вылетать с рамп, пока группа позировала перед домом 704. «Если будете фотографировать, - сказал Атиба нескольким десяткам людей, державших телефоны над головой, - пожалуйста, не выкладывайте снимки раньше нас». Всё напоминало возвращение домой местных знаменитостей: старые друзья радовались, что эта случайно ставшая успешной группа снова приехала в гости.

После наступления темноты вежливое, хотя и немного неловкое соседское барбекю стало превращаться во что-то странное. Фасад дома засветился неоново-зелёным - освещение воспроизводило жутковатое сияние с обложки LP1. Один местный скейтер забрался на крышу со стороны двора и собирался перелететь через шаткий водосток в сторону халфпайпа; друг в конце концов убедил его, что это самоубийство. Все спели Ламосу «Happy Birthday», пока тот мучился со свечами. Официанты разрезали на 54 куска большой чёрный прямоугольный торт с безупречно напечатанным рисунком дома и логотипами Vans и PBR и раздали куски на бумажных тарелках. Я ухватил прямоугольник с номером дома и подумал, что для некоторых это было бы почти святым причастием.

Внутри братья Джефферсон начали диджеить, а все участники American Football, кроме Холмса, по очереди подыгрывали на прозрачной акриловой ударной установке, одолженной у сотрудника Polyvinyl и втиснутой в угол переполненной гостиной. Уильямс сидела в нескольких шагах от бас-бочки, часто сияла и порой подпевала. Майк исполнил «Never Meant». Нейт в футболке Cap’n Jazz энергично исполнил несколько поп-песен. Ламос тоже немного поиграл, но затем ушёл прогуляться, чтобы отдохнуть от возбуждения и вспомнить времена, когда они все были здесь просто детьми. В доме было шумно, а Урбана казалась сонной.

«Было довольно скучно, особенно потому, что среди коров, кукурузных полей и вечеринок студенческих братств почти нечем было заниматься, кроме музыки», - вскоре написал он об озарениях той ночи в пока не опубликованном эссе. «Скучные дома и квартиры давали нам пространство для музыкальных идей ради самих идей, без какой-либо практической цели».

Я не слышал, чтобы кто-либо упоминал давно законченный LP4: в тот вечер он оставался негласным, хотя и всем известным секретом. Ещё на несколько часов American Football - да и все мы, на самом деле, - отложили будущее ради прошлого.

Когда Тиму Кинселле было четыре года, его начал преследовать неудержимый порыв кричать.

Его мать Донна предложила необычное решение: как только ему захочется кричать, нужно просто сказать ей. Она отводила его в ванную с розовым унитазом, розовым душем и стенами в цветочках, закрывала дверь, и он мог кричать, пока не терял сознание. Так продолжалось восемь лет, пока однажды его отец Том не застал его за этим. «Он взбесился: “Что с тобой не так? Ты что вообще творишь?” - рассказывает Тим. - Я до сих пор помню точные слова, но они слишком оскорбительны, чтобы их печатать».

По большинству рассказов, именно так и была устроена жизнь семьи Кинселла в Баффало-Гроув, штат Иллинойс, тогда пригороде с примерно двадцатью тысячами жителей к северу от Чикаго. Италоамериканка Донна, выросшая на окраине Чикаго, была и остаётся заботливой матерью, обожающей истории о том, как учительница в первом классе сказала, что Тим станет президентом, или о том, как быстро Майк находил друзей. Ирландец по происхождению Том вырос на ферме в Иллинойсе, с детства интересовался техникой и стал инженером-строителем. Он продавал упаковочные машины крупным компаниям и любил выпивать с друзьями.

«Он каждый день напивался до отключки. В средней школе мне, например, хотелось покидать с ним мяч в кольцо, но он был пьян, - вспоминает Майк, нахмурившись. - Он происходил из ирландской семьи, где были проблемы с зависимостью. Но теперь я понимаю: он жил в несчастливом браке и не мог сказать, что ему нужно, чтобы быть счастливым. Моя мама была замечательной и постаралась бы ему помочь».

Вскоре после того, как Том застал Тима кричащим в ванной, старший сын нашёл новый способ справляться с собой: кричать в рок-группе. Донна умела сыграть на семейном пианино десяток рождественских мелодий, но её дети быстро забросили формальные уроки музыки. «Меня никогда не интересовало сочинение песен, мелодий или гармоний. Я хотел играть как можно быстрее и кричать, - говорит Тим. - Панк-группа позволила удовлетворить эту потребность: я не просто мог это делать, но ещё и получал положительную реакцию вместо наказания».

Летом перед старшей школой Тим создал группу Toe Jam. Однажды он катался на скейте в тёмно-серой футболке с логотипом группы - буквы «o» и «a» перекрывались, образуя знак анархии, - и разговорился с незнакомым скейтером. Парня звали Виктор Виллареал. Он спросил о футболке; название понравилось ему, потому что напомнило шутку, которую любил повторять его дед. Тим пригласил Виктора домой и дал ему свою гитару Washburn. Вилареал любил Duran Duran и хэви-метал и уже много лет играл на барабанах, саксофоне, гитаре и органе. Он брал уроки. Тим был так впечатлён его игрой, что позвал младшего брата Майка в гостиную послушать. Затем Виктор вернул гитару Тиму и попросил сыграть.

«Я думал: этот чувак сейчас как начнёт рубить, соляки и всё такое. А он просто в безумии махал правой рукой и носился по всему грифу, - смеётся Виллареал. - Кажется, за всё время он ни разу не попал ни в одну гамму».

Тим сказал Виллареалу, что тот слишком хорош для Toe Jam, но Виктор всё равно выпросил себе место. Пока Toe Jam репетировали в подвале, Майк слушал через перекрытия и подыгрывал на гитаре. Однажды машина, которая должна была забрать Тима из скейт-парка, опоздала, и он пропустил начало репетиции. Когда он спустился в подвал, Майк уже играл с группой брата. «Все сказали, что с двумя гитаристами звучит отлично и что его нужно взять в группу. Я ответил: “Этого? Ни за что”, - вспоминает Тим. - Тогда они сказали: “Либо он в группе, либо ты уходишь”. Ну ладно».

Но Toe Jam просуществовали недолго. Отец барабанщика хотел, чтобы сын сосредоточился на футболе, и Майк вызвался научиться играть на ударных. Донна нашла выгодное предложение: установка из четырнадцати предметов, включая шесть рототомов, не понимая, насколько неподъёмным может оказаться такой монстр для новичка. Чтобы освободить место, из подвала убрали бильярдный стол. Донна стала восторженной хозяйкой: приглашала всех желающих смотреть репетиции и всегда готовила к их окончанию огромную миску картофеля с чесноком или салата с макаронами. Отец поддерживал их менее открыто, но, по словам Донны, втайне гордился и иногда помогал организовать концерт в местном клубе Moose Lodge.

Впервые Майк отправился в тур в первый год старшей школы и играл в подвале где-то за Милуоки. «Не знаю, почему мама меня отпустила, но из-за Тима такие поездки на выходные казались нормой, - говорит он. - Мы спали на полу, а местные водили нас по самым крутым местам города: прыгать со скал в воду или заниматься ещё какой-нибудь весёлой ерундой».

Напряжение между братьями оказалось важнейшим двигателем. «Ещё в начальной школе Тим Кинселла был очень заметной личностью - немного странной, но несомненно харизматичной. Тим был интенсивным человеком и всегда имел собственное видение, - вспоминает Келлен, лучший друг Майка тогда и сейчас. - Майку пришлось найти свой способ существовать, потому что он не мог быть Тимом. Они двигали друг друга вперед».

Cap’n Jazz были поразительной группой - угловатой, доступной и взрывной одновременно. До Toe Jam Вильярреал занимался классической гитарой и был заинтригован, когда преподаватель опустил шестую струну с ми до ре. Спустя годы, пытаясь придумать рифф для Cap’n Jazz, он достал классическую гитару, понизил строй двух струн и написал основу «Olerud» - первой песни группы в альтернативном строе. «Для меня и группы это было настоящим прорывом, - говорит Виллареал. - Мы создавали нечто, что ощущалось переходом на следующий уровень».

Но и они тоже продержались недолго. Если вкратце, Виллареал любил обхуяриваться и находить для этого новые оправдания. Сначала потому, что родители развелись, когда ему было шесть, и детство было тяжёлым. Потом потому, что он играл в гастролирующей рок-группе, а все его кумиры любили вечеринки. После концерта в Колумбии, штат Миссури, в июле 1995 года Виллареал решил, что скоро уже будет в кровати, поэтому быстро выпил несколько бутылок пива и принял много таблеток. Когда они выехали в сторону Литл-Рока, он отключился. Майк, сидевший за рулём, оглянулся назад и увидел, как Виллареал ссыт на всё вокруг с закрытыми глазами.

«Я то приходил в сознание, то снова выпадал, но помню слова: “Он похож на дьявола”. Помню эмоциональную силу этого момента - и это был Майк, - говорит Вильярреал, хмурясь. - Уверен, это чертовски на него повлияло. Он был просто ребёнком. Мы тоже были детьми, но он был младше и находился совсем в другом состоянии».

Его срочно отвезли в больницу. Cap’n Jazz и раньше несколько раз распадались, но это стало настоящим концом группы. Майк уже не был уверен, что дорожная жизнь ему подходит. Он пережил зависимость отца, а теперь столкнулся с зависимостью товарища по группе. Сам он так не тусовался и не хотел.

«Садиться в фургон с Тимом, где все курят, и одновременно находиться рядом с двумя зависимыми - это меня пугало», - говорит он в Lottie’s, пока играет «Can’t Feel My Face» The Weeknd, что звучит даже нарочито в тему. «Это не выглядело весёлым. Меня до сих пор от этого передёргивает».

Через несколько недель после развала Cap’n Jazz Майк поступил в Иллинойсский университет и поселился в обшарпанном общежитии Taft–Van Doren. Его соседом стал Стив Холмс, дикий панк из соседнего Уилинга. Их группы уже выступали вместе дома, а сами они встречались с лучшими подругами. Через неделю или две после начала учёбы Майк позвонил родителям, и Донна сообщила, что разводится с его отцом. «Мой мир не перевернулся, - говорит он. - Я подумал: “Так будет лучше для вас обоих”».

В октябре Донна проехала почти три часа на юг по трассе 57, забрала ребят из университета, развернулась и отвезла их в чикагский Rainbo Room. Там на одном концерте выступали Fugazi, Shellac и The Make-Up. Она не только сама предложила их отвезти, но ещё и испекла для Fugazi банановый пирог. «Какое слово они использовали - straight edge? Мне это очень нравилось, - говорит Донна. - Я очень уважала Fugazi и радовалась, что мои мальчики ориентируются на такую хорошую группу».

Майк помнит, как Донна подошла к входу, объяснила охране, что испекла Fugazi пирог, и передала его внутрь. В тот вечер Джон Дарниэль из The Mountain Goats работал за кулисами в службе безопасности. «Мне даже не показалось странным, что мама испекла Fugazi пирог, - смеётся Майк. - Но противень нам так и не вернули».

Тим предпочёл держаться подальше. «Я умирал от стыда на расстоянии», - говорит он. Но позднее, когда он упаковывал пластинки в отделе отправки Southern Records, в дверь вошёл Иэн Маккей. Тим сказал, что тот познакомился с его матерью в Rainbo. Маккей вспомнил: «Она была в восторге. Прям до безумия».

Cap’n Jazz изменили жизнь Стива Ламоса.

Он тоже вырос в пригороде Чикаго, неподалёку от Кинселл, но музыкальная среда у него была совсем другой. Его отец, американец в первом поколении, родившийся у немецких и словацких родителей, преподавал в старшей школе и подрабатывал аккордеонистом в местных клубах ветеранов. В доме разрешался только классический джаз; однажды отец с удовольствием вытащил магнитную ленту из кассеты Van Halen «1984», принадлежавшей старшему сыну. Исключением были Emerson, Lake & Palmer из-за слуха, будто их одобрял Стэн Кентон.

Ламос начал учиться игре на скрипке примерно в четыре года. Когда ему было шесть, один из музыкантов, игравших с его отцом, зашёл с трубой и показал несколько приёмов. Ламос сразу всё понял. «Взрослые заметили, что я играю относительно чисто, - говорит 52-летний Ламос, - и говорили: “У тебя красивый звук”».

Отец брал его на выступления и иногда приглашал сыграть одну-две композиции. Ламос постепенно развивался, занимал первые места и получал ведущие партии, но к концу школы упёрся в потолок. Младшие музыканты были просто лучше, а он не понимал, как расти дальше. Он был отличником и почти во всём преуспевал, поэтому разочарование стало для него новым опытом. Тем не менее он продолжал играть на трубе, учась на инженера в Университете Де Поля, и вступил в джазовый ансамбль - пока преподаватель не высмеял его. «Руководитель класса сказал что-то вроде: “Ты правда думаешь, что тебе сейчас стоит этим заниматься?” - вспоминает Ламос. - Я отчислился, забросил трубу на два года и перевёлся в Иллинойс».

Его младший брат Джон без конца рассказывал о группе Cap’n Jazz, которую постоянно видел дома. Обычно Ламос презирал музыкальный вкус брата и однажды выбросил кассету Screeching Weasel из окна мчащейся машины. Но теперь он сам открывал новую сцену. Он немного играл на трубе с Braid, эмо-героями Шампейна, и решил прислушаться к совету брата. Он проехал полчаса на восток, в маленький Данвилл, чтобы увидеть Cap’n Jazz в зале Knights of Columbus. Концерт организовали Мэтт Лансфорд и Дарси Найт - тогда ещё не женатые и только начинавшие выпускать зин Polyvinyl Press.

«Это было как удар молнии, - рассказывает Ламос в субботнее утро в маленьком кафе бывшего шахтёрского городка в Колорадо, недалеко от места, где мы оба живём. - Они использовали совершенно прямолинейные рок-приёмы, но то, как Тим кричал от тоники к квинте! А Майк, особенно тогда, был словно электрический мотор. Это было самым крутым, что я когда-либо видел».

Поэтому он немного растерялся, когда Майк похлопал его по плечу и сказал, что хочет петь в его группе. Примерно в то же время Ламос начал играть на барабанах, вступив в панк-группу, потерявшую ударника. В доме его детства стояла установка, так что базовый ритм он держать умел. Вскоре после того, как Майк и Холмс приехали первокурсниками в Урбану, Холмс даже прослушивался в одну из групп Ламоса, но отказался присоединяться, потому что считал барабанщика ужасным.

«Он и правда был не очень, - смеётся Холмс. - Но через полгода мы пришли посмотреть его новую группу, а он играл биты в духе Джона МакИнтайра. Это вообще откуда взялось?»

Ответ - практика. Ламос шестнадцать лет формально изучал музыку и даже брал частные занятия по субботам во время тяжёлого периода в Де Поле. Родители научили его дисциплине, но больше он не хотел никаких уроков. Поэтому каждый день по четыре часа сидел за установкой, проходя сборники Бадди Рича и книгу о «независимости конечностей», взятую у отца. Он одержимо играл под пластинки Джеймса Брауна и Sly Stone.

Майк захотел петь в новом впечатляющем инструментальном трио Ламоса Cast Called Up, где также играли братья Дэвид и Аллен Джонсон. Сам Майк уже играл на барабанах и гитаре в новой группе брата Joan of Arc, поэтому вокал казался интересным вызовом. Ламос не был уверен, что им вообще нужен певец, но как отказать парню из Cap’n Jazz? «Казалось, со мной разговаривает звезда телевидения - милый молодой парень, потрясающий барабанщик, - смеётся Ламос. - Если харизму измерять от нуля до ста, у него 183. Людей к нему просто тянет».

После прихода Майка Cast Called Up переименовались в The One Up Downstairs. В 1997 году они записали три песни, но распались прежде, чем успели их выпустить. Ламос не любит говорить о том, как это произошло, и даже настаивает, что ничего не помнит. «Для всех участников это было довольно неприятно, атмосфера была очень напряжённой, - говорит он, вздыхая. - Чем меньше я об этом думаю, тем лучше».

Но этот эпизод не только важен для возникновения American Football - он предвосхищает взлёты и падения группы в следующие три десятилетия. «Я всё помню», - говорит Майк с улыбкой чеширского кота. Он уехал на выходные домой к матери. Зазвонил телефон: это был Ламос. «Он сказал: “Группа распалась. Аллен напал на меня. Перепрыгнул через барабаны и ударил в лицо”».

Вскоре Ламос съехал из дома, который делил с братьями. Поскольку семестр уже шёл несколько недель, ему удалось дёшево снять пустой маленький домик во дворе в Урбане. Он стал заниматься ещё усерднее. Ламосу всегда нравился Холмс. «В школе он был ебаной угрозой, - говорит Ламос. - Они с моим братом бросались камнями и носились по пригородам. Он был провинциальным дурнем, с которым, как мне казалось, было бы весело проводить время».

Когда Холмс рассказал, что работает над несколькими песнями, Ламос пригласил его в дом по адресу Уэст-Вашингтон, 109½. Соседей у него не было, и они могли играть сколько угодно. «Он много раз приходил, и мы начали возиться с этими штуками, - вспоминает Ламос. - Почти уверен, что рифф “Never Meant” у него уже был».

Кэти Бьюкенен моментально влюбилась в Майка.

До того как они по-настоящему заговорили в Урбане в августе 1997 года, она наверняка видела его несколько раз. В двенадцать лет, живя в Пеории, она открыла для себя Ride благодаря сборнику из журнала Sassy и вскоре стала ходить на концерты. Она смотрела панк-группы в местном Elks Lodge и ездила в чикагский Metro на Jawbreaker. Она рано стала поклонницей Joan of Arc. «Это была просто наша социальная жизнь, - говорит она. - В школьные вечера мы ездили в чикагский Fireside Bowl».

На концерте в Пеории Бьюкенен познакомилась с Келленом, учившимся с Майком с первого класса. Он был первокурсником колледжа, а она ещё училась в школе, но они быстро подружились. Вскоре Келлен перевёлся в Урбану и со временем поселился вместе с Майком и Холмсом. Когда Бьюкенен перевелась в соседнее учебное заведение, она приехала навестить старого друга.

«Майк был по-настоящему добрым человеком без всякого эго. Очень скромным и смешным, и как друзья мы совпали идеально», - говорит Бьюкенен. Когда я сравниваю его энергию с золотистым ретривером, она смеётся и говорит, что у неё как раз есть такой пёс, Джуни. «В нём было что-то магнитическое».

Однако какое-то время они оставались просто друзьями. Когда Майк уехал из пригорода учиться, он всё ещё встречался со школьной девушкой Эллисон Закржевски, которой оставался год до выпуска. Их разделяли всего два часа, но казалось, что они живут в разных мирах. Они пытались сохранить отношения ещё год, а затем всё-таки расстались. Майк исписал блокнот чувствами об этом затянувшемся конце и запрятал его подальше. «Он очень уважал её и не хотел сразу вступать в новые отношения, - вспоминает Бьюкенен. - Но мы знали, что нравимся друг другу».

За несколько месяцев до визита Бьюкенен в Урбану Ламос пришёл в квартиру Майка и Холмса - «интересные ребята в самой неинтересной дыре, вроде квартиры 13 за долбанным мусорным контейнером», смеётся он. Репетиции дуэта Ламоса и Холмса шли достаточно хорошо, чтобы они предложили Майку присоединиться.

Майк помнил, как Виллареал перестраивал гитару в Cap’n Jazz. Тим тоже время от времени присылал младшему брату микстейпы: Майк помнит Stereolab и Стива Райха, Ника Дрейка и Red House Painters. Они слышали, что с гитарами там происходит что-то необычное, и начали экспериментировать, вращая колки, пока не находили понравившиеся риффы. Они играли разные линии в разное время и ждали, пока те пересекутся, словно в фазовой музыке Райха. Поиск быстро превратился в зависимость.

«Мы с Холмсом оба ещё учились играть, поэтому сидели, опустив головы, и заморачивались на какой-нибудь глупой идее, - говорит Майк, который даже не привёз гитару в колледж и сначала одалживал дешёвый мексиканский Telecaster Холмса. - Мы садились на диван, смотрели телевизор и репетировали. Мы снова и снова играли эти партии, пока не говорили: “О боже, получилось”».

У Холмса, Ламоса и Майка была полезная наивность. Гитаристы играли сложные партии, механику которых ещё только пытались понять. Ламос был сравнительно начинающим барабанщиком, поэтому, когда двое приносили ему новый рифф, он отвечал интуитивно.

«Поскольку я ещё учился играть на барабанах, мне не приходилось притворяться, будто у меня ум новичка или взгляд ребёнка: они у меня действительно были», - говорит Ламос, отбивая ритмы по столу и объясняя, как они обсуждали точки схождения отдельных частей. «Каждой партии позволяли развиваться. И мы старались не быть шумными».

Звучание American Football действительно было реакцией сразу на несколько вещей. Для Майка первая причина была личной. Почти десять лет он играл в группах Тима и уступал брату последнее слово в выборе направления. Склонность Тима к туманности и ложным наводкам его раздражала. «Послушайте, я люблю все баллады, которые когда-либо слышал. Любой жанр - дайте мне балладу, - улыбается он. - В American Football были необычные размеры, но всё оставалось приятным для слуха. Тим не давал мне удовлетворить эту потребность, поэтому я погрузился в неё здесь».

Вторая причина касалась жанра: они не хотели иметь ничего общего с «эмо». Да, у них были друзья и родственники, для которых этот стиль стал основным занятием, но сами они хотели звучать красиво и ясно, словно множество колокольчиков. По словам Холмса, это было почти кредо: мы не эмо-группа. «Нам казалось, что мы делаем прямо противоположное, - вспоминает он. - Мы говорили: давайте сыграем “Music for 18 Musicians” на гитарах и барабанах».

Какое-то время музыка была полностью инструментальной. Майк пробился в The One Up Downstairs именно ради вокала, но в American Football петь не решался. Несколько первых концертов были без слов и довольно мучительными: одна витиеватая композиция, которую они порой не понимали, как закончить; затем бесконечные минуты настройки; потом ещё одна витиеватая вещь с таким же неясным финалом.

Ламос уговаривал Майка петь, а Холмс написал тексты к некоторым песням. Но быстро понял, что одновременно петь и играть переплетающиеся гитарные линии не способен. Майк мог, к тому же у него оставался блокнот со стихами о расставании. Часть он уже использовал в The One Up Downstairs. Почему бы не спеть остальное, пусть оно написано несколько лет назад?

«The Smiths, The Cure - мне казалось, что вся музыка должна быть грустной, вся музыка должна быть... искренней? - говорит Майк. - Поп-панк и группы шутников меня никогда не привлекали. Потребность в веселье удовлетворяется общением с живыми людьми или спортом. Если мне хочется просто поебланить, я могу просто поебланить».

Бьюкенен не считала странным, что её новый парень поёт о бывшей девушке. Таким он и был: сентиментальным мужчиной со Среднего Запада, любящим маму. «Было немного больно знать, что он сочиняет музыку о ком-то еще, но я понимала источник этих чувств, - говорит она. - Ему было тяжело потерять отношения с человеком, которого он любил и за которого чувствовал ответственность. Но я знала, какие песни не обо мне, а какие обо мне».

Примерно во время записи трёхпесенного EP в июне 1998 года American Football попытались поехать в тур. Ламос организовал три концерта - возможно, в Шампейне, Данвилле и редкий выезд за пределы штата в Сент-Луис. Воспоминания о последнем разнятся, но все согласны: это была катастрофа, окончательно подтвердившая отсутствие профессиональных амбиций. Они весь день жарились на парковке, ожидая окончания раннего концерта в клубе. Когда тот закончился, публика ушла. American Football установили аппаратуру перед нулём зрителей. Майку кажется, что они всё же сыграли для опоздавшей толпы металлистов, выкрикивавших насмешки; Холмс почти уверен, что они вообще отказались выступать. Майк помнит, как по дороге домой Холмс и Ламос слушали Beatles и бесконечно говорили, насколько те велики.

«Я подумал: больше никогда не буду играть в этой группе. Зачем вообще всё это? - вспоминает он. - Я мог бы остаться дома и заниматься сексом с девушкой или чем там еще занимаются студенты».

Но они продолжили играть и написали достаточно песен, чтобы понять: прежде чем все уедут из Шампейна, нужно записать альбом. Холмс и Майк должны были окончить университет летом 1999-го, а Ламос уже глубоко погрузился в докторскую программу. Они вернулись в Private Studios - гараж с гипсокартонными стенами, небольшой комнатой для записи и крошечной аппаратной. Девять песен записали чуть больше чем за сутки, ни для одной не делая более трёх дублей. Позже Майк отдельно записал вокал. Сессия обошлась в 2028 долларов 88 центов, оплатил её Polyvinyl. Музыканты сообщили Лансфордам, что закончили целый альбом, но на этом всё: продвигать его они не собираются. «Это была просто отметка во времени: существовала такая группа, а теперь её больше не будет, - вспоминает Холмс. - Но песни классные».

Когда в сентябре 1999 года Polyvinyl выпустил одноимённый дебютный и одновременно прощальный альбом American Football, Майк уже вернулся в Баффало-Гроув, жил у матери и работал над песнями, которые станут его дебютом под именем Owen.

23 марта 2014 года, в начале пятого вечера, Майк отправил письмо, которое никогда не планировал отправлять. В копии стояли Холмс, Ламос, менеджер и несколько сотрудников Polyvinyl. «Похуй, - написал он. - Давайте сыграем несколько концертов American Football».

Майк настаивает, что не знал: его тогдашний менеджер Чейз Иглиори связался с несколькими букинг-агентами на бурно растущем американском фестивальном рынке и проверил, захотят ли они пригласить American Football. Интерес оказался высоким, а предложения - прибыльными. Вскоре после их поступления Тим и Донна пришли к Майку на обед. Он упомянул, что за концерты American Football предлагают деньги, но возвращаться к этой части прошлого ему не хочется. Тим спросил сумму. Услышав ответ, он и мать уставились на Майка. «Я сказал: “Да пошёл ты, Майк. У тебя есть дети. Иди и играй эти реюнион-шоу”, - смеётся Тим. - А он мудил в ответ: “Теперь у меня своя история, я не смотрю назад”. Мама его отчитала».

Майк не верил, что кому-то это нужно. Двенадцать лет он часто гастролировал как Owen, выступая сольно перед скромной аудиторией, из которой иногда выкрикивали «Never Meant» - песню, которую он толком не умел исполнять один. Он знал, что популярность и влияние LP1 разрослись. Но несколько приличных роялтиз и случайный подросток в Таллахасси, кричащий название песни пятнадцатилетней давности, казались недостаточным основанием для полноценного воссоединения.

«Если кто-то отвечает иначе, он врёт. В мире не было ни одной причины по которой кому-то нужно было смотреть живьем American Football, - говорит Майк. - Наши концерты едва вообще происходили. Я не могу достаточно это подчеркнуть. Мы плохо делали то, что делали, песни были незавершёнными. Нас почти никто не видел, и никому не было дела».

Помимо самолюбия существовала ещё одна проблема: с Холмсом и Ламосом у Майка почти не было отношений. Недавно он сходил с Холмсом и несколькими старыми друзьями на матч Chicago Bulls, но это было исключением. После выпуска Холмс переехал в пригород Чикаго и женился. Несколько лет он и Ламос играли в The Geese, но лишь от случая к случаю: одному из них всегда приходилось путешествовать ради сочинения или репетиций.

Получив докторскую степень в 2004 году, Ламос год преподавал в Иллинойсе, затем переехал в Боулдер и стал профессором Университета Колорадо. После рождения первого из трёх детей Холмс полностью ушёл из музыки и устроился в международную расчётную компанию ADP. О том, что American Football кому-то небезразличны, они узнавали лишь по редким чекам с отчислениями.

«Я вырос бедным, в рабочей семье. После выпуска у меня были кредиты, - говорит Холмс. - Я не мог представить, что можно быть музыкантом и содержать семью. Не думал, что такое вообще возможно».

В Колорадо Ламос продолжал играть, но сцена и контекст были совсем другими. Он злился, что больше не принадлежит тесному сообществу, где одновременно участвуешь в нескольких проектах с друзьями. «Я действительно был очень уязвлен из-за того, что больше не нахожусь в том мире, - признаёт он, - но это было связано исключительно со мной, а не с ними».

Характер первого предложения, конечно, помог. В 2005 году уроженец Шампейна Сет Файн, прежде игравший в группах, а затем занявшийся организацией концертов, основал фестиваль Pygmalion. Он знал об American Football ещё в годы их существования, но ни разу не видел их живьём. Ему нравился сингл «The One With the Tambourine», но в целом ему казалось, что первый альбом был просто норм.

Однако, когда Файн стал приглашать Owen в Шампейн, люди неизменно спрашивали, почему он не позовёт American Football. Owen настолько регулярно выступал на Pygmalion, что одна местная группа однажды перепечатала афишу фестиваля, оставив на ней лишь Owen и собственное название. Майк стал другом Файна, и каждый год тот повторял одну шутку. «Мы выпивали, - вспоминает Файн, - и я говорил: “Можешь, чёрт возьми, снова собрать American Football? Тогда мы хоть билеты продадим, дружище”».

20 марта 2014 года агент American Football позвонил Файну и сообщил, что это может стать реальностью. В тот же день Файн сделал предложение и придал ему личный характер: «Это для сообщества. Это для Polyvinyl», - написал он, даже согласившись арендовать American Football House, если Майк захочет остановиться там с семьёй. Сделку заключили 24 марта - на следующий день после "похуй" письма Майка.

Но у Майка было ещё одно условие: на этот раз группа не должна звучать так жидко и бесконечно «перебирать ноты». Его кузен Нейт должен играть на басу.

Нейт вырос, боготворя старших кузенов Тима и Майка. У его сестры Кэти был семидюймовый сборник с песней Cap’n Jazz, и ему казалось невероятно крутым, что в собственной семье есть группа. Но виделись они редко. Нейт вырос в крошечном фермерском городке Иллинойса, затем переехал в пригород Миннеаполиса и встречал кузенов только во время их гастролей. Когда он начал играть на гитаре, создавать свои группы и учиться в школе исполнительских искусств, то понял: дело не просто в том, что кузены занимаются музыкой. Их музыка была особенной.

«Я думал, у всех есть кузены, играющие в великих группах, - говорит 45-летний Нейт в конце декабря в бруклинском баре рядом со своей квартирой и смеётся так сильно, что вынужден перевести дыхание. - Но нет, оказывается, только у меня».

Когда Polyvinyl выпустил дебют American Football, Нейту было девятнадцать, он только окончил школу. EP он купил, а альбом записал ему на диск друг. Остальная семья жила в Небраске, сам Нейт снимал маленькую квартиру и учился звукозаписи. Он вставлял CD-R в Discman, кассетный адаптер - в автомагнитолу и часами ездил, слушая музыку. «Он такой скромный. Они не пытались казаться сильнее, круче или жёстче, - говорит Нейт. - Это было похоже на чтение чужого дневника».

В какой-то момент Майк признался, что устал играть вторые барабаны в Joan of Arc: это слишком физически тяжело и неприятно, ему надоело каждый вечер заканчивать насквозь мокрым от пота. Он знал, что «кузен Нейт» уже играет в Миннеаполисе, и предложил приехать в Чикаго и выучить песни Joan of Arc. Нейт с восторгом согласился и прибыл в январе 2003 года. В течение следующего десятилетия он время от времени спрашивал Майка об American Football.

«Каждый раз, когда я поднимал эту тему, это казалось чем-то невозможным, - вспоминает Нейт. - Оба Стива были загадочными людьми, которых я никогда не встречал и которые давно жили своей жизнью».
В конце апреля оба Стива и кузены Кинселла собрались в Чикаго на первую репетицию American Football за пятнадцать лет. Ламос и Майк давно не виделись, а Нейта Ламос вообще не знал. Было немного неловко, говорит он, но для начала они звучали достаточно хорошо. Той ночью Ламос проспал два часа, когда зазвонил телефон. Они с женой Трейси Пирс ожидали второго ребёнка 1 июня, через пять недель, но роды уже начинались. Он помчался в аэропорт, бросил машину на парковке и бегал между стойками, умоляя посадить его на первый рейс в Денвер. Сотрудница сжалилась и нашла место. Домой он успел за сорок минут до рождения дочери.

«То, что после подобного дерьма мы всё ещё женаты, - уже хорошо, - сияет Ламос. - Это заслуга моей жены Трейси».

Как только Майк Гарсон узнал о возможном воссоединении American Football, он потребовал работу.

Было 15 апреля, и его энергичная группа Hellogoodbye выступала в чикагском Lincoln Hall. У Owen и Hellogoodbye был один менеджер, поэтому Майк заглянул в клуб выпить и поздороваться. Через шесть дней American Football собирались объявить первые концерты за пятнадцать лет, и это был последний шанс задать вопросы. Пока они спускались по лестнице, менеджер Иглиори поддразнил Гарсона: «Знаешь, ходят слухи о воссоединении American Football».

Если это случится, настоял Гарсон, он хочет стать гитарным техником. С подросткового возраста его завораживало, насколько American Football отличались от поп-панка и эмо, заполнявших, по его мнению, Warped Tour. «Я барабанщик, самостоятельно переучившийся на гитариста, а в American Football почти все барабанщики, - говорит 42-летний Гарсон. - Они делали вещи, понятные мне как барабанщику, но непонятные как гитаристу. Там была магия, которую я не понимал и не мог достичь».

Вскоре он увидел, насколько обыденно всё выглядело. Холмс пришёл на первую репетицию с тем же мексиканским Telecaster, на котором записывал LP1. Им предстояло сыграть домашний концерт Pygmalion и три распроданных вечера в Webster Hall, но оборудование у всех было примерно таким, какое можно схватить в Guitar Center и сразу поехать выступать. После пятнадцати лет без группы они к тому же разучились слушать друг друга и играть вместе, как когда-то в маленьком доме Ламоса. На одной из первых репетиций звукорежиссёр подошёл к Гарсону и вздохнул: «Ну и работёнка нас ждёт».

По общему признанию, концерты долго были не очень хорошими - месяцы, а возможно, годы. Сохранились те же проблемы, что и в колледже. Между песнями они молча стояли и настраивали гитары, уже подготовленные Гарсоном. Забывали убавить громкость перед отключением инструмента, и по залу прокатывался шум.

Появилась и новая проблема: алкоголь. В колледже Майк почти не пил, всё ещё тяжело переживая то, что видел в Cap’n Jazz и дома. Но каждый из этих концертов собирал больше людей, чем все прежние выступления American Football вместе взятые, и он лечил тревогу алкоголем. «Пятнадцать лет я делал ровно то же самое для никого, - говорит он. - И это ощущение сменилось на: а что вообще, блять, происходит? Это было захватывающе, но я слишком много пил и ужасно играл».

Публике, похоже, было всё равно. «Первые концерты были катастрофами, - признаёт Нейт, - но зрители всё прощали. Они не верили, что это вообще когда-нибудь случится».

К тому времени Гарсон уже много лет ездил с группами и думал, что знает, каково видеть со сцены плачущих людей. Концерты в Webster Hall изменили его представление о том, насколько сильно группа способна воздействовать на публику. «Там было от тридцати до пятидесяти человек, которые не просто плакали, а рыдали некрасиво и безудержно. Это напоминало групповую терапию, - вспоминает он. - Люди ждали так долго, и всё вырвалось наружу. Концерты были волшебными, даже если исполнение было, ну, от силы нормальным».

Когда Файн пригласил группу на Pygmalion, он предложил сыграть тридцать концертов и встретиться с огромной аудиторией, неожиданно выросшей за годы отсутствия. Букинг-агент только рассмеялся: Майк никогда не согласится. Но в декабре они всё же поехали по Калифорнии, в январе сыграли в Чикаго. В мае была Европа, в июне Япония, в июле Австралия. American Football внезапно съедали почти все отпускные дни Холмса и заполняли каждое свободное окно Ламоса в Университете Колорадо.

«Когда мы впервые играли Primavera, я не взял ни одного выходного. В пятницу отработал, вылетел в Барселону, сыграл концерт, вернулся домой и в понедельник снова вышел на работу, - говорит Холмс. - Первые два года я никому не рассказывал об этом в офисе».

Когда American Football решили дать первые концерты за пятнадцать лет, о новом альбоме никто не говорил. Совместное сочинение музыки осталось в прошлом; они лишь отдавали дань прежним песням ради тех, кому они были дороги. Но играть оказалось весело, и людей, которым было не всё равно, оказалось больше, чем ожидалось. Иглиори уговаривал их не только записать альбом, но и сделать это быстро.

«Он сказал, что нужно оседлать волну, - вспоминает Нейт. - И что мы можем зарабатывать музыкой. Представляете? Звучало неплохо, но теперь я жалею, что не возражал сильнее».

Каждый участник American Football называет LP2, вышедший в конце октября 2016 года, «поспешным». Уже обложка - интерьер American Football House с чуть приоткрытой входной дверью, словно приглашение или указатель выхода, - ясно показывала, что это продолжение прошлого. Песни были в основном хорошими и временами великолепными, но звучали как работа группы, всё ещё застрявшей в тени собственной легенды.

Изменилась и внутренняя динамика. Вместо того чтобы пройти квартал-другой до студии, они отправились работать в Омаху. Исчез и прежний свободный способ записи всех вместе в одной комнате. Холмс лишь слишком поздно узнал, что Майк перезаписал некоторые его гитарные линии, исправляя то, что считал ошибками. По словам Холмса, это казалось диагнозом - будто несколько мужчин, всё ещё заново знакомящихся друг с другом, пытаются изображать группу.

Майк не спорит. Создавать новое до того, как они заново определили собственную идентичность, было ошибкой. Но впервые в жизни у них появилась настоящая аудитория с ясными ожиданиями: просто будьте American Football - возможно, теперь уже навсегда.

«Трудно разыгрывать карту невежества, когда тебе за тридцать и ты всю жизнь выпускаешь пластинки. Но я правда не думаю, что кто-то из нас понимал, что делает, - пожимает плечами Майк. - Мы были достаточно взрослыми, чтобы принимать собственные решения, но нас убедили, что настоящие группы работают именно так».

Летом 2019 года Майк хотел свозить семью из четырёх человек в отпуск.

Они с женой Райан недавно пережили тяжёлый период. Весной Майк сломался и предложил семейную терапию: хотел обсудить дисбаланс, который он ощущал в браке в браке, и мысли о том, чтобы уйти. По его воспоминаниям, у них даже был прогресс. Он предложил всем вместе поехать в Японию перед двухнедельным азиатским туром American Football в поддержку LP3 - насыщенного альбома с множеством коллабораций, выпущенного в марте. Заработки позволяли семье Кинселла немного себя побаловать.

Каждый вечер они ужинали и возвращались в отель, а Майк затем уходил играть сольный концерт Owen. Ближе к концу поездки он поздно ночью, после встречи с другом, вернулся под дождём с гитарой и лёг спать. Уже двадцать лет у него беспокойный желудок, поэтому рано утром он был в ванной, когда Райан начала стучать в дверь. Она узнала, что почти два года Майк поддерживал романтические отношения в интернете. «Мне казалось, я уже достиг дна и мы начали подниматься, - говорит он, и в этот момент в Lottie’s, без шуток, начинает звучать “Tennessee Whiskey” Криса Стэплтона. - А потом выяснилось: нет, вот оно, настоящее дно».

Майк и Райан познакомились пятнадцатью годами раньше на ужасном концерте Owen. За два года до этого он и Бьюкенен дружески расстались. Он разогревал чикагских поп-панкеров Spitalfield в Metro и с радостью согласился на 200 долларов, предполагая, что никто не придёт. Но зал оказался полон подростков, которым не было дела до его грустных песен и которые разговаривали весь сет. «Я сказал: “Да пошли вы. Мне недостаточно платят за это дерьмо”, - вспоминает он. - “Вот увидите: в следующем году я стану вашим учителем истории. И припомню каждому”».

Он закончил раньше времени. За кулисами женщина спросила, действительно ли он преподаёт историю в школе, потому что она сама учительница. Это была Райан. Он пригласил её на свидание прямо при её парне - случайно, - и через месяц они встретились. В 2006 году поженились, а в 2009-м родилась первая дочь. У Райан была стабильная работа в отличном школьном округе. Майк хотел готовить ей три раза в день, заботиться о детях, записывать свои интроспективные альбомы Owen и иногда ездить в туры. «Это казалось хорошей деловой сделкой для нас обоих», - говорит он.

По словам Майка, возвращение American Football разрушило этот баланс. Он стал чаще уезжать и больше зарабатывать, наконец играя эти песни перед множеством людей, которые действительно слушали. Взаимные обиды накапливались. «Меня, - вздыхает он, - наказывали за то, что я пытался заниматься этой группой».

А затем, где-то в 2017 году, Джастин Фэллон подписалась на него в Twitter. Она была на десять лет младше Майка, работала парикмахером во Флориде и сама переживала тяжёлый брак. Она не была фанаткой всей семьи Кинселла: однажды видела Owen на разогреве у mewithoutYou, когда-то встречалась с поклонником Cap’n Jazz и почти не интересовалась American Football. Ей просто казалось, что Майк забавно пишет в интернете.

«Мы подружились, а потом это превратилось в: “Я не хочу прекращать общаться с этим человеком”, - говорит Джастин. - Мы оба находились в отношениях, которые нас не удовлетворяли, и всё продолжалось и продолжалось».

После того как семья Майка улетела из Японии, он поехал в аэропорт ждать остальных участников American Football. Он не знал, будет ли у него семья после возвращения в Чикаго, и принял решение: следующие две недели проведёт трезвым - это должен был стать самый долгий период без алкоголя за два десятилетия. «Я сказал, что, если ему нужен трезвый напарник, я присоединюсь, - рассказывает Нейт. - Он ответил, что хочет всё это запомнить, прожить осознанно. Но не помнит ни одного концерта, потому что был полностью разбит».

Вернувшись в Чикаго, Майк поселился в подвале. Они снова попробовали семейную терапию, но вместо помощи она лишь показала, что проблемы брака непреодолимы. Когда Майк и Бьюкенен встречались в колледже, вспоминает она, он отказывался болеть за любимых спортсменов, если те изменяли жёнам. Теперь он сам стал таким человеком.

«Я сам создал условия, в которых начал разговаривать с другой и познакомился с другой. Это плохо. Мне стыдно», - говорит он. Он неоднократно повторял это Холмсу, который теперь сам проходит через развод. «Я не стал бы менять результат, потому что он оказался чертовски прекрасным, но изменил бы способ. Тот человек, каким я являюсь сейчас, заговорил бы честно и завершил брак в правильный момент и по правильным причинам».

Результат в том, что Фэллон и Майк вместе уже семь лет. В конце 2019 года он полетел познакомиться с её матерью, пока Фэллон была на работе; в 2020-м она так часто летала рейсами Spirit Airlines за 39 долларов из Тампы в Чикаго, что бармен у выхода на посадку вскоре знал всю её жизнь. В декабре 2020 года она переехала в Чикаго, сначала сняла отдельную квартиру, а в 2022-м съехалась с Майком. Во время пандемии они научились делать друг другу татуировки методом handpoke; среди них логотип Vans, который она набила ему на ступне. Когда Фэллон рассказывает, что он плачет не только на каждом фильме, но даже на рекламе Airbnb с песней «Golden Slumbers», они оба звучат как подростки.

И всё же поначалу было трудно, особенно с детьми Майка. Фэллон никогда не собиралась становиться родителем. «Его сыну было особенно тяжело, потому что, хотя родители жили раздельно, возможно, ему казалось, что они ещё не разведены, - говорит она. - Но когда появляется другой человек и звучит: “Теперь у меня есть девушка”, это очень резко. Он был страшно зол - и вполне понятно почему».

Майк и Фэллон живут в двух кварталах от Райан в Чикаго, а дети ходят между домами. Майк по-прежнему каждое утро приходит перед школой, готовит им завтрак и собирает обеды. «Им шестнадцать и тринадцать - им это уже не нужно, - говорит его мать Донна. - А он отвечает: “Я им не нужен, но они нужны мне”».

Фэллон переехала в Чикаго как раз вовремя, в декабре 2020-го: всего несколькими неделями раньше рухнула ещё одна опора жизни Майка. American Football распались во второй раз.

В течение 2020 года основная четвёрка группы время от времени встречалась в Zoom, обменивалась музыкальными идеями и обсуждала новые возможности. После развода Майку, конечно, было что перерабатывать эмоционально. Появился и новый творческий импульс: LP3 явно порывал с прошлым, в переплетения гитар проникали новые фактуры и динамика. Дом American Football на обложке говоряще отсутствовал.

Но Ламосу запись далась тяжело. Он был характерным барабанщиком в группе, в которой было несколько таких, и порой проигрывал споры о том, что звучит лучше, даже не понимая, что спор состоялся. Иногда после записи партии он возвращался и слышал, что её затюнили, прижали к ритмической сетке, которая ему не нравилась. Сейчас он считает, что Майк был прав, но тогда его ранили фразы вроде: «Сначала выпусти десять сольных альбомов, а потом будем обсуждать, как правильно».

Во время звонка незадолго до Дня благодарения Майк попросил Ламоса добавить крэш в начало такта. Ламоса отбросило к сессиям LP3 и ощущению, что он теряет контроль над собственным вкладом. Майк вспоминает вспышку так: «Иди нахуй, Майк. Ты пьян. Ты портишь больше концертов, чем не портишь. Я ухожу из группы. К хуям это все». Ламос швырнул телефон в газовый камин в своём доме в Колорадо и кипел от злости, игнорируя сообщения Майка, но сразу извинившись перед всеми остальными. Во время развода Майка Ламос был поддерживающим другом и хорошим слушателем. Поэтому вспышка ударила по Майку так же, как конец брака: он снова почувствовал себя главной точкой отказа.

Но Ламос говорил серьёзно: он ушёл. Для барабанщика этот период был скороваркой. Помимо обычной тревоги пандемии, он начинал новую университетскую работу, казавшуюся горой новых обязанностей. Второй муж его матери умирал. Но раздражение от American Football накапливалось давно. Профессор, снова и снова называющий себя «очень правильным и очень зажатым», устал от того, что называл «кочующей студенческой вечеринкой» American Football. Кроме того, его возмущало, что музыкальная индустрия часто заставляла профессионально успешного отца двоих детей чувствовать себя мальчишкой.

«Не думаю, что это делалось сознательно, но про нас с Холмсом существовал нарратив: “Вам повезло здесь оказаться. Вы не понимаете, что делаете”, - говорит Ламос. - Вся музыкальная индустрия порой ощущалась как: “Тише! Сейчас говорят взрослые”».

На праздниках Ламос начал рассказывать людям, что покинул American Football, но публично объявил об этом лишь в июле 2021 года - в благодарственном открытом письме, объясняя решение изменившейся «жизненной ситуацией». Майк и Нейт тем временем превращали часть идей в дебют дуэта Lies. Каждые несколько месяцев Ламос просил Эмбер Леоне - менеджера группы с 2018 года, после ухода Иглиори из-за обвинений в сексуальном насилии - оформить документы для окончательного расставания. Она не спешила. За несколько месяцев до анонса альбома Lies Ламос уже заговорил о возвращении. 7 декабря 2022 года, в тридцатый день рождения Леоне и день её помолвки, он позвонил и сказал, что возвращается - почти ровно через два года после ухода.

«Он сказал: “Я пытался делать всё самостоятельно, и это очень трудно. Были моменты, которые научили меня скромности”, - вспоминает Леоне. - “Я скучаю по ребятам. Как думаешь, что они скажут, если я вернусь?” Я ответила, что они будут счастливы».

American Football вернулись на сцену в июне 2023 года, сыграв ещё один секретный сет в чикагском Beat Kitchen, где уже делали то же самое в 2014-м. Летом они гастролировали по Англии и югу США, но важнее было другое: в октябре все снова собрались в Чикаго, затем ещё раз в январе, чтобы начать сочинять и превратить интернет-наброски в песни будущего LP4.

Во время интервью Майк несколько раз говорит, насколько особенным барабанщиком считает Ламоса, но ему кажется, что Ламос, возможно, не очень его любит. Они действительно очень разные: Ламос - перфекционист и профессор, всегда работающий на максимум; Майк - ребёнок, способный один раз услышать песню и сразу сыграть её на любом попавшемся инструменте. Когда я рассказываю Ламосу о сомнениях Майка, тот сначала хмурится.

«Это заставляет меня думать, что нам с Майком нужно поговорить. Я полностью понимаю, о чём он, хотя люблю его и знаю, что он тоже меня любит, - улыбается Ламос. - Это брак. Брак нескольких мужиков, которые ещё и разводятся».

В субботу днём гитарный техник Гарсон вошёл в гримёрку и запаниковал. Где Майк?

Был сентябрь 2024 года. American Football уже четыре дня находились в Англии в рамках серии крупных концертов к 25-летию дебютного альбома. Этот должен был стать главным: полностью распроданный Roundhouse в Лондоне. После предыдущего вечера в Бристоле осталась бутылка Campari. Гарсон положил её в рюкзак и перед саундчеком оставил в гримёрке. Через два часа понял ошибку. Саундчек прошёл тяжело. Майк отвлекался и слишком часто проверял телефон. Гарсон чувствовал запах алкоголя и решил, что Майк от нервов выпил всю бутылку.

Увидев, что бутылка действительно пуста, он пошёл искать вокалиста. План был оставаться рядом до выхода на сцену, контролируя количество алкоголя: пить в том же темпе и при любой возможности давать воду. Вместо этого он обнаружил Фэллон и Майка в соседнем баре, примерно после двух бутылок пива. Всё было нормально. Майк был... в порядке? Оказалось, Campari просто перенесли в другую комнату, и Майк к нему не притрагивался.

Гарсон рассказал ему о своей панике. «Он ответил: “Извини, но это вполне могло произойти”», - вспоминает Гарсон. Под «это» имелось в виду: Майк напивается настолько, что не может нормально сыграть.

Все в American Football видели этот повторяющийся сценарий. Плохой саундчек или особенно важный концерт вызывал тревогу, Майк заливал её алкоголем и тем самым повышал вероятность провала. После одного раннего юбилейного выступления Нейт созвал собрание и потребовал собраться: они слишком много работали, чтобы просрать эти концерты. И всё же через несколько месяцев второе выступление на Primavera закончилось катастрофой. Сошлось всё: новые внутриканальные мониторы причиняли боль, видеоэкран сломался, началась буря, неподалёку грохотали Bikini Kill. Со всем этим можно было справиться.

«Вместо того чтобы собраться и все преодолеть, он сдался, - хмурится Гарсон. - Перестал играть, перестал петь, сел на край сцены и заплакал».

Майк всё признаёт. Он знает, что концерты часто становились небрежными, и берёт вину на себя. Кто-то предлагал провести полностью трезвый тур, но он не слишком горит этой идеей, даже когда Нейт напоминает, что азиатские выступления были хорошими. «Когда я не гастролирую, всё равно много пью, потому что нужно сохранять толерантность, чтобы сыграть хороший концерт, - говорит он незадолго до моего ухода из Lottie’s. Он собирается остаться и выпить ещё, работая над сведением новых песен Owen. - А в туре я много пью, чтобы дома тоже иметь возможность много пить. В общем, да, я много пью!»

Он объясняет себе это тем, что доступен детям так, как его отец не был доступен ему и Тиму. «Я противоположность своему отцу, надеюсь, - говорит он. - Они знают, что я рядом». Пока он рядом, ему кажется, всё нормально. Но как минимум половина из двух десятков людей, с которыми я говорил для статьи, упомянула его пьянство как повод для беспокойства. Нейт плакал, рассказывая об этом. Донна переживает. Вильярреал - гитарист Cap’n Jazz, которого Майк когда-то сравнил с дьяволом и который не пьёт уже больше трёх лет, - сказал, что «будет, чёрт возьми, рядом», когда тот решится завязать. А Тим, сначала поговорив со мной о привычках младшего брата не под запись, позже написал письмо и попросил всё-таки привести его слова: он больше не хотел, чтобы его связывали с таким поведением. «Отношение всей группы к алкоголю вызывает у меня абсолютное отвращение. Они ведут себя так, будто весь мир - одна большая студенческая вечеринка».

Но American Football уже изменились. Ламос бросил пить восемнадцать месяцев назад, вскоре после пятидесятилетия. Он думал о покойном отце и о том, что пятидесятый день рождения казался последним шансом остановиться; ему хотелось, чтобы отец успел узнать его детей. Теперь группа во многом держится на шуточном объединении под названием «Тайное центральное звуковое общество» - трёх участниках, которые каждый вечер обсуждают, что пошло не так и как не допустить повторения. В него входят Нейт, Гарсон и Кори Брэкен, вибрафонист, присоединившийся осенью 2016 года. Гарсон теперь не просто гитарный техник, а полноправный туровый участник. Как новички, они иначе понимают, что значит любить American Football.

«Серьёзно относиться к этому, и поддерживать все на плаву - это то, что я называю “сохранением священного момента”, - говорит 39-летний Брэкен, пока его коты Ригби и Рипли борются на кровати в крошечной квартире в Куинсе. - У меня в группе уникальная перспектива: я играю на шейкерах, смотрю на зрителей и понимаю, что, каким бы нелепым всё порой ни казалось, для многих людей это действительно очень важно».

Брэкен - аномалия в American Football. Он барабанщик с классическим образованием и серьёзный композитор, выпускающий эмбиент и нойз под именем Real Adult. При этом он вырос на музыке семьи Кинселла, иногда играл партии American Football на вибрафоне и мечтал о том, каково было бы исполнять этот материал с загадочной, давно распавшейся группой.

Когда благодаря совместной работе с Нейтом такая возможность появилась, он сначала попал в ту же ловушку: для группы работающих отцов туры ощущались отпуском. Перед концертами он заливал в себя виски, а после смотрел на свой подиум, заваленный пластиковыми стаканами и бутылками. Пока группа настраивалась между песнями, он отпускал грубые реплики в зал. Но постепенно начал сочинять короткие инструментальные интерлюдии - переходную музыку, как между сценами фильма. Он также сократил алкоголь до и во время выступлений. «Если ты в хлам, ты компрометируешь этот священный момент», - смеётся он.

Однако, возможно, самое важное - его требование больше репетировать и начинать планировать концерт за год. За почти десять лет в группе он видел, как выступления разваливаются практически всеми мыслимыми способами. Раньше American Football собирали крупные концерты за недели или даже дни; к туру LP4 они начали готовиться в декабре, за пять месяцев до старта. Фэллон будет петь в нескольких песнях, и на сцене окажутся семеро. Свет, электроника, сет-лист - движущихся деталей и потенциальных точек отказа стало больше.

«Это не отпуск и не вечеринка, - говорит Брэкен. - Это просто неуважительно не подготовиться к тому, чтобы подарить людям этот момент, или быть слишком пьяным».

Серым холодным вечером в середине января я провёл ночь один в доме American Football.

Я вернулся в Иллинойс, чтобы несколько часов поговорить с Майком, Холмсом и людьми из Polyvinyl. До встреч оставалось свободное время, и мне щедро предложили дружескую цену за дом 704. Я решил воспользоваться возможностью и побыть в месте, которое больше века после постройки невольно стало самостоятельным персонажем странной рок-саги. В конце концов, я люблю посещать поля сражений, студии и даже места, где когда-то находилось что-то важное, просто ради возможности вдохнуть распылённую историю. На октябрьской вечеринке Майкл Тис - многолетний сотрудник Polyvinyl, ныне директор по продажам - рассказал, что его прапрадед жил и, возможно, умер в этом доме, а затем показал документы, которые могли это подтвердить. Дом, группа, лейбл - всё казалось гордиевым узлом прошлого и настоящего, побочным продуктом предопределения.

Но, приехав поздно днём, я не очень понимал, что делать. Даже с закрытым подвалом, где жил Крис Стронг, когда сделал фотографию для обложки, дом кажется неожиданно большим: четыре кровати, зелёный угловой диван ещё на двоих, три телевизора, просторный двор, в котором легко помещаются халфпайп и сотня местных жителей. Это место было и остаётся предназначенным для компании друзей, поэтому в одиночестве я чувствовал себя неуместно. Трудно было связать магию, которая действительно здесь произошла, и тем более то, чем стали American Football, с ощущением комнат, которые теперь сдаются посуточно. Я побегал по кампусу в нескольких слоях одежды, поел утку в ресторане, которым отец Стронга владел десятилетиями, и послушал клезмерскую группу в баре, где Lies играли в ту ночь, когда все начали шутить о покупке дома. Вернулся затемно, всё ещё не понимая, что именно ищу.

Наконец я открыл шкафчик под телевизором в гостиной и нашёл подсказку: красивый стереоресивер Grundig, подключённый к Bluetooth и двум колонкам, спрятанным в той же консоли. Я подключил телефон, повернул ручку громкости до упора вправо и - разумеется, вы знаете, чем заканчивается это предложение, - включил LP1. Я ходил по дому, пока барабаны, сыгранные Ламосом в нескольких кварталах отсюда 27 лет назад, заставляли дрожать старые стены, затем вышел во двор, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать музыку. На знаменитой обложке свет, идущий через нижнюю половину окна, розовый. Он выглядит загадкой, намёком, который хочется разгадать.

Джен Пелли, проницательный рок-критик, возможно, писавшая об эмо внимательнее всех, рассказала, что это окно на фоне пригородных сумерек напоминает ей подростковые годы на Лонг-Айленде: тревогу, мечтательность, ощущение запертости дома. Все эти чувства были запечатлены в оконную раму.

Сет Файн, фестивальный организатор, получивший первый концерт воссоединения, рассказал, как примерно в то время, когда была сделана фотография, впервые влюбился в Шампейне; как девушка познакомила его с эмо; как было больно после разрыва.

«Окно всегда поднимало вопрос: “Что там происходит?” Мы все знаем, что там происходит, и, вероятно, ничего хорошего, - сказал Файн. - Но всё в итоге обернётся хорошо, если позволить опыту чему-то тебя научить».

Правда, по словам Стронга, все гораздо прозаичнее: у одного из соседей была игуана, которой для жизни требовалась тепловая лампа. На фотографиях такие лампы превращаются в розовое сияние. А сам снимок был отсылкой к обложке The Age of Octeen группы Braid - местных музыкантов, изменивших Стронга и всю его сцену.

Это простая фотография обычного дома, наполненного обычными людьми, занятыми обычными делами, - а потому сложное зеркало, в котором мы рассматриваем фрагменты собственной истории.

Она заставляет меня вспомнить две истории Бьюкенен, влюблённой в Майка во времена American Football. В 2024 году она поехала со старыми друзьями в Лас-Вегас на фестиваль Best Friends Forever. American Football сыграли «Honestly?» на фоне видео дома, и она сказала нескольким незнакомцам, что песня о ней. «Ну, типа того? Не знаю», - смеётся Майк.

Примерно тогда же субботним днём в Сан-Франциско она шла к машине и заметила нескольких школьников, перелезших через забор, чтобы покататься на скейтах. Музыка звучала знакомо - это была «Honestly?». Не хочу уподобляться эмо-подростку, пишущему в LiveJournal в 2003 году после первого знакомства с American Football, но песня больше не только о Бьюкенен. Она обо всех, кому приходилось быть осторожными с тем, что любовь способна с нами сделать. Возможно, те дети были ещё слишком малы, чтобы понять. Но скоро поймут.

Я стоял во дворе, пока почти не закончилась моя любимая песня LP1 - «Stay Home». Мне всегда нравилась её восьмиминутная арка и то, как она заставляет представить джазового гиганта Джима Холла, в старости присоединившегося к пост-рок-группе. Но той ночью я думал о том, что American Football проигнорировали предупреждение в названии, а возможно, и мудрость единственного куплета, которую Майк наполовину простанывает: «Не уходи снова из дома, если сочувствие требует сил, ведь все чувствуют то же, что и ты». Иными словами, мир и его чувства обязательно искалечат тебя, если оставаться в них достаточно долго. Исчезнув, American Football существовали как совершенная призрачная идея; вернувшись, они были вынуждены столкнуться со своими накапливающимися недостатками и разобраться в них, чтобы двигаться дальше. Возможно, у них получается. Возможно, никогда не получится.

На следующее утро я проснулся рано утром и уехал - два часа на север, в Чикаго. Надвигалась плохая погода, а мы с Майком договорились встретиться в баре рядом с его квартирой в Роско-Виллидж. За рулём я перемотал историю к настоящему и слушал LP4 по кругу.

Несомненно, часть преданных поклонников American Football возненавидит его. Если первый альбом порой даже чрезмерно скромен, этот огромен. Он начинается вокальным дроном Нейта и заканчивается роскошным клубком математического рока, где гитары и барабаны переплетаются словно гнездо проводов. С помощью Брэкенa в «Desdemona» группа временами действительно звучит как самые трансцендентные произведения Стива Райха. Вокальные вздохи Натали Р. Лу из Wisp, родившейся в год пятилетия LP1, подчёркивают прогрессивные амбиции «Wake Her Up» - песни с таким же количеством поворотов, как и сама сага American Football.

LP4 также напоминает мне печально известный совет Криса Кристофферсона Джони Митчелл после прослушивания Blue: «Боже, Джоан, оставь хоть что-нибудь при себе». Здесь Майк настолько открыт в рассказе о своих демонах - о том, как подвёл семью, о скрытой тьме внутри неизменной среднезападной доброжелательности, о мыслях просто уйти раньше времени, - что продюсер альбома Сонни ДиПерри спросил Нейта, не стоит ли беспокоиться. Упоминания вскрытых вен в «Bad Moons» его удивили. «Я... не думаю?» - ответил Нейт. «Наверное, хорошо, что он выпускает это таким способом».

Вопрос о реакции людей на LP4 неоднократно возникал в разговорах с Майком, и ответ всегда был вариацией одной мысли. «Раньше я был неуверенным, а теперь думаю: “Вы не можете меня убить. Я уже мёртв”, - сказал он. - Я развёлся, имея детей, и несу за это ответственность. Я мёртв».

На черепе у него новая татуировка в виде грозовой тучи - отсылка, по его словам, к постоянному туману в голове, который он связывает с длительным ковидом. Но, услышав это, я не мог не подумать об этом очень милом музыканте со Среднего Запада, которому внезапно неплохо платят за публичную мрачность и за то, чтобы носить самые сокровенные чувства в виде татуировки на голове.

После нескольких часов разговора о самых тёмных уголках своей жизни Майк спросил, хочу ли я посмотреть баскетбольный матч его сына. Мы проехали три квартала, стараясь не скользить по свежему чикагскому льду, и поднялись по лестнице в маленький спортзал начальной школы. Майк не хочет быть родителем, который слишком громко болеет или ругает судей, поэтому мы сидели тихо, отпуская стариковские комментарии в духе Статлера и Уолдорфа.

Незадолго до конца первой половины его сын сделал изящную передачу, после которой партнёр быстро забросил мяч из-под кольца.

«Это мой пацан», - сказал Майк: настоящее мидвест-эмо, выросшее, сияющее и вытирающее что-то из уголка глаза.