Исповедь.

Губы распухли от поцелуев,будто их касался не человек, а сама нежность. Щёки пылали — не от стыда, а от того, как её взгляд скользил по коже, словно солнечные лучи, растопляющие лёд.
Этот взгляд...
Он разрезал меня, как тёплый нож масло,проникал глубже кожи, глубже рёбер, туда, где сердце бьётся в такт её дыхания. Каждый раз — удар током, сладкая и невыносимая пытка.

Руки тянулись к ней, будто к чуду,
осторожно, словно шёлковый ветер скользит по воде.
Кожа под пальцами — хрупкая, как первый лёд, готовый расколоться от тепла дыхания.

Я прикасалась не просто к телу — к самой нежности,
как мать, впервые берущая на руки дитя,
как слепой, читающий по губам молитву.
Каждое движение — шёпот, обещание, исповедь.

Её слова, брошенные вскользь, звенели, как ангельский глас,
каждая буква — капля мёда на губах, обжигающая сладостью.
Они падали мне в душу, благословением
не речью — откровением, перед которым меркнут молитвы.

Я ловила их жадно, как грешник последнее прощение,
как путник в пустыне шёпот родника.
Даже вздох её казался священным текстом

И мне было сложно устоять

Как пьяница перед чашей вина, как грешник перед раем
Руки сами потянулись к её губам, жарким, как исповедь под утро.

Тяжело было не припасть к ним, не напиться,
не потерять рассудок в этом сладком удушье.
Тяжело было не прижаться к её телу,
Тяжело было не молиться на неё,
не пасть ниц перед этим храмом из плоти и вздохов.

И это моя исповедь.

Не перед вами, не перед алтарём,
а перед темным сводом собственной души.

Я подалась, я утонула в этом сладком грехе,
в её ладонях, что жгли меня, как плети,
в её губах, что вкушали меня, как причастие.

Был ли у меня выбор?
Когда она смотрела на меня я уже горела.
Когда она касалась меня я уже падала
Я бы устояла если бы ты не создал меня из глины, из этой мягкой, податливой плоти, что помнит отпечаток её пальцев у меня на теле.

Мне не нужно твоё прощение.

Этот грех — моё единственное святое.
Он пустил корни глубже, чем стыд, крепче, чем обещания, данные алтарю.

Я не буду вымаливать жар её губ. Они освятили меня вернее, чем любая молитва.
Не стану раскаиваться в холоде её рук. Они выжгли на моей коже истину,которой не научат любые псалмы.

Мне не важно, где я откажусь после смерти

Я уже горела в аду, когда её улыбка прожигала меня насквозь, когда её смех разрывал мое сердце на части на части,как пламя, которому не нужны дрова.

Я уже взлетала в рай, когда её пальцы вписывали в мою кожу строки из той запретной книги, что пахнет солью моих мольб и дрожью моего тела.

Ад ли? Рай ли?
Какая разница, если её имя звучит в моих жилах вернее, чем "Отче наш"?