Джон Маркс - ЦРУ и контроль над Разумом

Автор книги рассказывает об использовании американскими спецслужбами гипноза, наркотиков, специальных технологий по контролю над психикой, поведением человека. Приводятся свидетельства участников этих событий, секретные архивные материалы ЦРУ. Увлекательный для читателя стиль изложения, солидный научный аппарат делают книгу интересной для ученых, студентов, изучающих право, психологию, психиатрию, а также для тех, кто хочет узнать о спецслужбах и методах их работы.

Джон Маркс ЦРУ и контроль над Разумом


Предисловие научного редактора русского издания

Введение

От автора

Часть I С чего начинались исследования, связанные с контролем над разумом

Глава 1 Вторая мировая война

Глава 2 Холодная война против разума

Глава 3 Профессор и обработка по типу «А»

Часть II Разведка, или «Колдовской напиток»

Глава 4 ЛСД

Глава 5 Случай с д-ром Фрэнком Олсоном

Глава 6 Без ведома потерпевших — конспиративные квартиры

Глава 7 Грибы для контркультуры

Часть III Чары — электроды и гипноз

Глава 8 «Промывание мозгов»

Глава 9 Экология человека

Глава 10 Система Гиттингера

Глава 11 Гипноз

Часть IV Заключение

Глава 12 Поиск правды

Примечания к главам

Глава 11

Примечания

Предисловие научного редактора русского издания 

Данная работа, впервые ставшая доступной русско-язычной аудитории, является мировым бестселлером. И для документальной книги это хорошая рекомендация ее актуальности и высокого качества. У себя на родине она выдержала несколько изданий, была переиздана в Великобритании, переведена во Франции и других странах. Увидевшая свет в США в 1979 году, книга вызвала у американского общества настоящий шок, породила бурную дискуссию и целую волну аналогичных исследований, статей, книг, выступлений и пр. Поэтому по причине многократной перекрестной цитируемости некоторые термины, понятия и примеры могут узнаваться читателями, особенно интеллектуалами, знакомыми с ними по другим источникам. В то же время подавляющее большинство книг и статей на русском языке, изданных за последнее время, в которых речь ведется о таких темах, как «промывание мозгов», противозаконное психическое (психологическое) воздействие на личность, использование спецслужбами либо преступниками гипноза, наркотиков, специальных технологий и т. п.[1], опираются всего на несколько основных публикаций. Поэтому читателю знакомство с этой книгой не только рекомендуется, но просто необходимо, поскольку она относится к ограниченному числу первоисточников.

Как любая неординарная работа, исследование Маркса энциклопедично. Оно отражает сложное переплетение множества тем и фактов, опирается на многочисленные источники. Читателю России не все может показаться понятным, поэтому страноведческие лакуны, некоторые термины, имена и события прошедших лет нуждаются в дополнительном объяснении. К комментариям по главам самого автора, которые приводятся в конце книги, мы сочли необходимым ввести некоторые примечания.

В оригинальном издании название книги «В поисках “маньчжурского кандидата”» вынесено на первое место. Автор предполагал, что общественность США уже знакома с проблемой преступного психологического воздействия на личность по роману Ричарда Кондона «Маньчжурский кандидат» (Condon R.T. The Manchurian candidate, New York: McCraw, 1958).

Герой романа, американский военнослужащий Раймонд Шоу, участвующий в боевых действиях во время корейской войны, попадает в плен. Его переправляют в Маньчжурию, где китайский психиатр Ен Ло, сотрудник Института им. Павлова, подвергает Разум заключенных, в том числе и Шоу, комплексной обработке, состоящей из воздействия гипнозом и психотропными препаратами.

Целью такого воздействия на личность являлось формирование человека-робота, который может послушно выполнить любой приказ, не осознавая того, что он делает. Для окружающих же этот человек ничем не должен отличаться от себя самого до такой обработки, то есть внешне он сохраняет самоидентичность.

Перед тем как отпустить Шоу, его подвергают сложному испытанию: он должен по приказу убить двух своих лучших друзей. И Шоу выполняет приказ.

Убедившись в полном подчинении Шоу внедренной системе контроля, его в бессознательном состоянии с другими оставшимися в живых американскими военнопленными доставляют к линии фронта. При этом посредством постгипнотического внушения в память Шоу вводится ложная информация, будто он никогда не был в плену, не подвергался психологическому и психофармакологическому воздействию, а убитые им соратники в действительности погибли в перестрелке.

По возвращении домой Шоу встречают как героя, и его ждет блестящая карьера.

Более того, отчим Шоу в связке с кандидатом на пост президента США баллотируется в вице-президенты. В этих условиях у коммунистов появляется реальный шанс захватить власть в стране путем всего одной блестяще проведенной операции. Они договариваются с матерью Шоу, которая готова на все для удовлетворения своего честолюбия: президента убьют, и тогда отчим Раймонда Шоу, коммунистического биоробота, автоматически станет президентом США.

Но майор Марко, бывший начальник Шоу, «вычисляет» подлинный сценарий развивающихся событий и предпринимает все меры, чтобы разрушить вражеский заговор. Ему удается депрограммировать Шоу, который на глазах у всех убивает отчима, мать и кончает жизнь самоубийством. Таким образом, Раймонд Шоу, официальный герой корейской войны, награжденный специальной медалью Конгресса за героизм, осознанно убивая в себе биоробота-убийцу ценой своей жертвенной смерти, вновь становится свободным человеком.

В 1962 году в США на экраны вышел фильм Джона Франкенхаймера «Маньчжурский кандидат». Фильм в значительной степени только усилил обеспокоенность, поскольку в наглядной форме донес до миллионов людей мысль о том, что Америка в опасности: среди обычных граждан могут находиться запрограммированные убийцы. Где же скрываются эти «маньчжурские кандидаты»? Кто и где их готовит? Какие программы они должны выполнять? На эти вопросы, собственно, и постарался ответить Джон Маркс своей книгой. Но его ответ оказался настолько парадоксальным и невероятным, что вызвал бурю общественного возмущения.

Он фактически подтвердил слухи, предположения и куцые отрывочные сведения, время от времени проникающие в открытую печать и становящиеся сюжетами художественных произведений: давно и крупномасштабно ведутся противозаконные исследования практически всех аспектов, форм и методов воздействия на человеческую психику. Ведутся с нарушениями норм профессиональной этики, международных пактов о правах человека и американских законов. Мужество Маркса состояло в том, что он открыто указал на главного нарушителя этих норм и законов.

И поэтому смысл и направленность его книги состоят не в описании экспериментов, какими бы привлекательными они ни показались с точки зрения «чистой науки», а в утверждении абсолютного примата моральных ценностей над всеми остальными: не существует и не может быть оправдания преступным экспериментам над Разумом, кто бы их ни совершал и какими бы благими намерениями при этом ни руководствовался. В противном случае исчезает граница между злом и теми, кто берется защищать нас от него.

И последнее. Считаю своим долгом выразить искреннюю благодарность всем друзьям и коллегам, оказавшим содействие в подготовке русского издания книги Джона Маркса: З.А.Кривулиной (перевод текста), Е.В.Енгалычевой (перевод и лингвистические комментарии), Ю.К.Федосееву, Дж. Сьюэрду и А.М.Соколову (информационное обеспечение), И.М.Цибельману (юридическое сопровождение), С.А.Карпунину (реляционные базы данных).

 Введение  

Как-то в середине 60-х врач, работавший на ЦРУ, заявил, выступая перед группой новобранцев: «Нашей путеводной звездой является не клятва Гиппократа, а победа свободы». Пораженный злобным рвением этого фанатика, один из слушателей спросил, что он имеет в виду. Однако ответа не последовало в течение 12 лет, пока в 1977 г. не появилась книга «В поисках “маньчжурского кандидата”». После ее переиздания выяснилось, что книга является классикой в своей области, ибо в ней глубоко, ясно и сдержанно описывается, как ЦРУ «флиртовало» с безумной наукой, проводя устрашающие медицинские эксперименты, которые, как полагали в ЦРУ, дадут ему абсолютное господство над тайными агентами. История этого печального эпизода доказывает, что секретность сопряжена с опасными соблазнами и что любой идеал, даже «победу свободы», можно исказить, прибегая к негодным средствам. Как сама книга, так и история ее написания доказывают, что у американцев двойственное отношение к практике тайных действий: они охотно признают их необходимость и одновременно осуждают способы, которые при этом используются.

Как и все большие разочарования, программа секретных испытаний наркотиков, предпринятая ЦРУ, началась весьма прозаически — с блестящей идеи, что науку можно использовать для решения некоторых проблем в деятельности разведки.

Основная проблема разведки состоит в ответе на вопрос, как заставить человека выполнять приказы. Здесь работают всевозможные факторы: деньги, секс, страх, желание мстить, но полной надежности и уверенности они не дают. Возможно, что самым сильным, хотя и самым редким фактором является идеологическая убежденность. Надежность завербованных шпионов также сопряжена с сомнениями: они могут струсить, оскорбиться, ими может овладеть жадность или у них могут появиться другие мнения. Тем или иным путем они могут ускользнуть. Когда ветераны-разведчики говорят о проблемах своей профессии, то затрагивают две излюбленные темы: как незаметно провести операцию и как завербовать агента и управлять им.

Вербовка шпионов — одно из древнейших искусств. Сун Цзу, китайский военный писатель V в. до н. э., посвятил отдельную главу своей большой книги «Искусство воевать» секретным агентам — проблеме, которую один из древнейших комментаторов книги назвал «предметом тайных переговоров». Сун Цзу полностью понимал роль агентов в деле дезинформации при дублировании вражеских агентов и в определении информации, знание которой необходимо. Он подчеркнул также важность умелого обращения с агентом, замечая, что «тот, кто не обладает тактом и тонкостью, не сможет узнать у него правду».

В этом-то и состоит проблема. Такт и тонкость срабатывают не всегда, нелегко им и научиться. В середине 70-х гг. Ричард Хелмс, бывший директор ЦРУ (1966–1973 гг.), рассказал на сенатских слушаниях, что «разведчик-оперативник воспитан таким образом, чтобы не рассчитывать на честность агента, на то, что он точно выполнит ваше требование или сообщит точные сведения, если он не принадлежит вам душой и телом». Но такое «обладание» агентом не является нормой; даже величайшая проницательность, такт и чуткость могут потерпеть поражение в трудных случаях. Когда оперативник мечтает о «волшебной палочке», он представляет ее себе в виде несгораемого, безотказного, неприметного устройства, контролирующего мысли агента, это та «волшебная палочка», которая делает агента покорным исполнителем.

Разумеется, такого устройства в природе не существует. Однако с самого своего возникновения ЦРУ не просто мечтало о «волшебной палочке». Оно истратило миллионы долларов на обширную исследовательскую программу, чтобы найти наркотики или иные эзотерические средства и полностью заставить подчиняться обычных людей независимо от их желания: заставить их действовать, говорить, раскрывать самые важные секреты, даже, по приказу, забывать. Для проведения различных экспериментов были завербованы ведущие врачи и ученые, крупные организации соглашались их финансировать, и при этом были получены некоторые важные результаты. Возможно, ЦРУ играло в разработке и изучении психоактивных препаратов столь же значительную роль, какую взломщики кодов (code breakers) в Национальном управлении безопасности сыграли в разработке компьютеров.

Однако «волшебная палочка» не была найдена. Наркотики могут смутить, напугать, расслабить, возбудить, убить или просто усыпить, но ни один из них не может вызвать зомбированный транс или рабское послушание. Надежда на выборочную амнезию была не только беспочвенна, но и основана на фундаментальном непонимании нейрохимии. Вербовщики шпионов хотели получить наркотик, который уберет все воспоминания о кодовых словах, адресах, личности связников и даже о целых операциях. Сотрудники ЦРУ говорят, что не только устарелая мораль удерживает их от проведения опасных операций, таких, как, например, убийство, а тот факт, что ЦРУ окажется в дальнейшем подвержено такой опасности, как угрызения совести убийцы. Таблетка, лишающая человека памяти, прекрасно решила бы эту проблему.

Как было установлено исследователями, сильный наркотик может стереть воспоминания, но он стирает их начисто. Если вы забудете о годе, прожитом в

Берлине, то одновременно забудете и о жене и детях. В течение десяти лет эта программа перемещалась из одной службы ЦРУ в другую, из Отдела безопасности в Отдел научной разведки и обратно. Затем в 1954 г. она переместилась в Техническую службу (TSS). Рассматривались самые невероятные предложения. Постепенно пришлось сделать вывод, что научные исследования не позволяют совершить ошеломляющие открытия, хотя и удалось вывести несколько полезных закономерностей в оценке характера человека, и со временем программа была закрыта. Сведения о проводившихся экспериментах держались в строгой тайне. Перед уходом в отставку в январе 1973 г. Ричард Хелмс приказал уничтожить все записи о проводившихся в ЦРУ испытаниях с наркотиками. Он наивно надеялся на исчезновение памяти об этих экспериментах и их жертвах.

Но удача изменила ему. Бог, ведающий секретами в сообществе американских разведывательных служб, неведомыми путями осуществляет свои чудеса. Прошло менее двух лет с тех пор, как Хелмс уничтожил в ЦРУ все документальные свидетельства о программе испытаний с использованием наркотиков (так он, по крайней мере, надеялся), как благодаря целой цепи невероятных обстоятельств эти сведения, подобно телу утопленника, всплыли на поверхность. Первым звеном в роковой цепи событий явилось открытие, сделанное репортером газеты «Нью-Йорк таймс» Сеймуром Хершем: ему стало известно, что ЦРУ проводило эксперименты над американскими гражданами внутри страны, что строго запрещено хартией ЦРУ от 1947 г. Буря в печати, последовавшая за публикацией Херша в декабре 1974 г., заставила президента Джералда Форда назначить для расследования этого и ряда других обвинений комиссию под председательством вице-президента Нельсона Рокфеллера. Комиссия Рокфеллера истолковала поручение в строгом соответствии с полученным заданием, надеясь быстро сдать успокаивающий отчет, который умиротворил бы общественное мнение, действуя в соответствии с многолетним опытом поведения правительства, попавшего в скандальную ситуацию.

Но все сложилось иначе. Комиссия обратила внимание на факты, о которых ей неожиданно сообщили. Джеймс Шлезингер, преемник Хелмса на должности директора ЦРУ, решил, что покончить с вереницей скандалов, будоражащих Америку со времен «Уотергейта» (июнь 1972 г.), можно только одним способом.

По подсказке своего заместителя, Уильяма Колби, он приказал всем сотрудникам ЦРУ сообщать Генеральному инспектору управления обо всех незаконных или «неподобающих» действиях, которые могли быть приписаны ЦРУ. В объемистом докладе Генерального инспектора, который в управлении назвали «фамильными ценностями», содержалось упоминание о программе испытаний наркотиков. В начале 1975 г. Колби, будучи в это время директором ЦРУ, передал данные, полученные Генеральным инспектором, в комиссию Рокфеллера. После официальной передачи новый пакет секретов уже нельзя было спокойно похоронить, и комиссия вынуждена была упомянуть в своем заключительном докладе (июнь 1975 г.) о программе испытаний с применением наркотиков. На двух страницах были изложены факты, а затем последовали уверения в том, что все сомнительные действия были прекращены в середине 60-х гг. В сообщениях по этому докладу внимание было сосредоточено на наихудшем «случае» этой программы испытаний — самоубийстве одного из испытуемых, на котором, без его ведома и согласия, было проведено испытание ЛСД. Даже в это время рассматриваемая программа могла остаться тайной, если бы не еще одна случайность — любопытство бывшего сотрудника Министерства иностранных дел Джона Маркса, ставшего свободным писателем. Именно Маркс оживил сухие факты доклада комиссии Рокфеллера.

Разоблачение «секретов, связанных с национальной безопасностью» США, рассматривается либо как скандал, либо как славная страница в истории страны, в зависимости от взглядов говорящего. Разведчики-профессионалы однозначно в ужасе от того, что не были найдены законные способы сохранения секретности, что является рутинной практикой в других демократических странах. В Великобритании, гордящейся своими давно завоеванными свободами, строго соблюдается Закон об охране государственной тайны (Official Secrets Act), дающий правительству почти неограниченное право решать, что считать тайной и кому о ней следует знать. Американские разведчики, в том числе и те «старые ребята», которых готовила английская секретная служба в годы Второй мировой войны, мечтают о принятии аналогичного закона в США о закрытии секретных служб для посторонних. В прошлом это почти удалось, и, возможно, в конечном итоге такой закон будет принят, поскольку неприязнь среднего американца к «писакам-журналистам» превышает его недоверие к хранителям официальных секретов.

Однако в данное время американская пресса открыта и может быть опубликовано все, что репортеры способны обнаружить. Результатом являются публичные обсуждения невиданной силы и откровенности, совершенно не похожие на мир волшебной сказки 1950-х гг., когда официальные лица излагали, а пресса повторяла за ними измышления о международном коммунистическом заговоре, направленном на уничтожение веры в Бога и четырех свобод[2]. Ушло в прошлое черно-белое представление о холодной войне. Новые реалии часто затрудняют жизнь секретных правительственных служб, которые предпочли бы помогать друзьям и вредить неприятелю, не объясняя каждый шаг своему народу. Но у внимательных наблюдателей появилась возможность взвешенно относиться к тому, что их просят поддержать, иногда это нечто крайне нежелательное: вспомним, например, начало 60-х гг., когда администрация президента Линдона Джонсона наращивала тайные военные операции против

Северного Вьетнама, в результате которых Америка была втянута в войну. В то же время необычная свобода американской прессы зависит от горстки журналистов, согласных докапываться до тех фактов, которые власти желали бы оставить нераскрытыми. В итоге свобода американской прессы является одновременно случайностью американской демократии, поскольку невозможно предвидеть, что именно вздумается расследовать журналистам. Так, Джон Маркс, ни у кого не спрашивая разрешения, решил узнать, по какой причине «военнослужащему» (так в докладе Рокфеллера был назван пострадавший) дали без его ведома дозу ЛСД, а затем обращались с ним столь небрежно, что он смог выброситься из окна 10-го этажа отеля в Нью-Йорке (1953 г.).

Прежде чем поступить на службу в Министерство иностранных дел, Маркс закончил Корнельский университет. Затем его ожидала одиссея, во многом типичная для последнего поколения американских студентов, для которых некогда Вьетнам был всего лишь названием на географической карте. Через два года локальная призывная комиссия присвоила ему класс 1A, и он отправился добровольцем во Вьетнам в системе Государственного департамента, где провел 18 месяцев, работая по программе умиротворения. Он причисляет себя в тот период к «уравновешивающей школе» — к государственным служащим либерального толка, полагавшим, что войну можно было бы выиграть, если бы удалось убедить правительство Сайгона таким образом изменить политику, чтобы завоевать сердца и умы людей. Похвальная мечта либералов потерпела крушение, налетев на неспособность понять их, и вера Маркса в «уравновешивание» растаяла в январе 1968 г., когда с крыши пятиэтажного дома в Сайгоне он наблюдал за операцией Тета, следя за медленным подъемом и падением трассирующих снарядов в ходе сражения.

К середине этого года Маркс вернулся в Вашингтон, где получил должность помощника директора Отдела разведки и научных исследований Рея Клайна.

Каждый четверг он сопровождал Клайна на собрания Совета разведок США, проводившиеся в конференц-зале директора ЦРУ на седьмом этаже штаба ЦРУ в Лэнгли. штат Виргиния, под Вашингтоном. Там Маркс слушал последние сводки о войне. Как он вспоминает, «ястребы» говорили: «Если бы вы только могли видеть то, что видит президент!». И продолжает далее: «Ну что же, я видел все».

Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, была Камбоджа. За посланием NODIS (не подлежит распространению — «no distribution»), в котором сообщалось о военной помощи, оказываемой правительству Лон Нола, последовало военное вторжение Америки в страну. Это убедило Маркса в том, что он больше не может оставаться в правительстве; он ушел из правительства и пошел работать помощником сенатора Клиффорда Кейса. В 1971 г. Маркса заинтриговало сообщение, опубликованное в вашингтонской газете «Пост», о диссиденте — сотруднике ЦРУ Викторе Марчетти. Маркс встретился с ним, и они проговорили до трех часов ночи. Маркс уже знал кое-что о политике американской разведки.

Марчетти, который собирался написать разоблачительную книгу о ЦРУ, познакомил его с миром шпионов-оперативников внутри этой организации. Он связался с литературным агентом, которого ему порекомендовал Маркс, и предложил написать книгу ряду издательств в Нью-Йорке. Один издатель передал примерный план книги в ЦРУ, откуда после этого к Марчетти поступило распоряжение сдать туда рукопись на рецензирование.

Через год Марчетти сказал Марксу, что не может один написать книгу, и попросил его о помощи. Маркс охотно принял предложение. Сеймур Херш посоветовал ему делать записи, печатая их на машинке, и вскоре Маркс стал брать интервью, записывая по 25 страниц за 3–4 часа беседы. Будучи строгим приверженцем конституции и «честным бойскаутом», Маркс считал, что секретная деятельность ЦРУ представляет собой злоупотребления американской власти, является предательством американских идеалов и проявлением всего дурного в американской политике в отношении остального мира.

Изначально Маркс и Марчетти намеревались опубликовать все об известных им секретах, а затем или бежать из страны, или оказаться в тюрьме. По завершении работы над рукописью в августе 1973 г. Маркс почувствовал внутреннее облегчение, когда Марчетти решил отдать свою книгу на рецензию в ЦРУ.

Вначале ЦРУ потребовало от авторов снять текст в 339 случаях. Некоторые требования к изъятию текста вызвали возражения авторов. Споры и юридические аргументы позволили снизить число купюр до 170. Маркс предложил напечатать жирным шрифтом те места, которые ЦРУ пыталось исключить, но затем согласилось оставить, и оставить пробелы в тех местах, в которых были сделаны изъятия. Это оказалось прекрасным рекламным трюком. Все американские газеты напечатали портрет редактора Дэниела Окрента в издательстве Кнопфа, держащего в руках порванные страницы рукописи с просветами в тех местах, которые были изъяты. В конечном счете книга Марчетти и Маркса была опубликована. Эта книга, названная авторами «ЦРУ и культ разведки», была первой значительной работой, посвященной американскому разведывательному сообществу со времен выхода в свет книги Дэвида Уайза и Томаса Б.Росса «Невидимое правительство», опубликованной в 1965 г. Книга Маркса и Марчетти позволила впервые увидеть изнутри деятельность американской разведки. Она оказалась бестселлером и позволила Марксу начать новую карьеру — карьеру писателя.

В течение некоторого времени подстегиваемый реформаторским пылом Маркс преследовал ЦРУ как ангел мести. Книгу, написанную им совместно с Марчетти, там рассматривали как серьезную угрозу безопасности. Полностью Маркс осознал это только позднее, читая документы, полученные им по Закону о свободе информации[3]. В тот момент Маркс считал, что ЦРУ порождает только неприятности в международных делах, и он смело взялся за то, чтобы еще больше усложнить работу этой организации. В ЦРУ были в ярости, но вскоре там смогли взять реванш.

В декабре 1974 г. Маркс был направлен в Сайгон от журнала «Роллинг стоун». Он нелегально въехал в страну по визе, полученной в Бангкоке, и с помощью друга, в совершенстве говорившего по-вьетнамски. ЦРУ узнало о его поездке, и из Лэнгли была послана телеграмма с предупреждением о том, что он не заслуживает доверия и его не следует впускать в страну. Имя Маркса было внесено в черный список лиц, въезд которых нежелателен; список находился на таможне, однако капитан, поставивший печать в паспорт, не обратил внимание на имя его владельца. Итальянский журналист Тициано Терзани рассказал позднее Марксу, что за этот промах капитану пришлось отсидеть в тюрьме. Накануне Рождества Маркс пришел в американское посольство, чтобы договориться об интервью с американскими должностными лицами, сообщив, что намеревается писать для издательства «Харпер», что соответствовало действительности, и не упоминал о журнале «Роллинг стоун». В местном центре ЦРУ немедленно узнали, что Маркс находится в Сайгоне, и на второй день Рождества вооруженные вьетнамцы в полосатой солдатской форме ночью ворвались в помещение, где находился Маркс, и арестовали его. По признанию Маркса, последовавшие за этим полчаса были самыми страшными в его жизни. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Но вьетнамцы, выполняя указания ЦРУ, удовлетворились тем, что просто выдворили его из страны.

Спустя 12 лет, в апреле 1986 г., Маркс встретился с отставным сотрудником ЦРУ Уильямом Джонсоном, который в свое время лично организовал арест и выдворение Маркса. Весьма образованный ветеран из Отдела стратегических служб (ОСС), Джонсон десять лет вел борьбу с русской разведкой и имел несколько длительных командировок во Вьетнам. В книге Фрэнка Снеппа о падении Сайгона в 1975 г. («Пристойный перерыв») имена Билла Джонсона и его жены Пэт упоминаются неоднократно; представляется, что Джонсон был одним из немногих героев проигранной войны, отчаянно пытавшихся спасти работавших на них вьетнамцев. В 1986 г., на конференции в Боулдере, штат Колорадо, Джонсон сказал Марксу, что ему повезло, что тот остался жив; вьетнамцы могли посадить его в Сайгоне в тюрьму Чи-Хоа, где американцы не выживали. Но Марксу хватило и получаса ужаса. Он больше не предпринимал поездок в страны «третьего мира», где ЦРУ распоряжалось местными секретными службами.

Маркс понял, что его желание вести тайную войну с ЦРУ имеет предел.

Но Маркс продолжал писать о разведке. Он собрал материал о поддержке ЦРУ тайной войны в Анголе, а затем передал его Сеймуру Хершу, когда сам не смог найти издателя. В середине 1975 г. Маркс полагал, что из документов, представленных в ЦРУ в комиссию Рокфеллера, можно будет получить полезные сведения. Поэтому он в соответствии с Законом о свободе информации запросил эти документы. Вначале в ЦРУ сказали, что документы по испытаниям с применением наркотиков были уничтожены по распоряжению Хелмса в 1973 г.

Но затем, весной 1977 г., когда интересы Маркса постепенно сместились в сторону психологии человека и он научился различать оттенки в политической жизни, перестав видеть только черное даже в деятельности ЦРУ, ему сообщили оттуда, что найдено несколько ящиков с документами. Его интерес пробудили уже первая порция документов и обещание дальнейших поступлений.

В августе в Белом доме (президентом в это время был Картер) объявили о том, что обнаружены новые материалы, всего около 16 тыс. страниц, которые хранились среди документов, относящихся к финансовой истории ЦРУ и поэтому не уничтоженных. Однако Белый дом описал программу экспериментов с наркотиками как оборонительную по своему характеру, вызванную страхом перед русскими. Маркс уже знал, что исследования ЦРУ зашли значительно дальше обозначенных пределов и были направлены на получение США широких возможностей для манипулирования поведением человека с целью сохранения секретов. Рассерженный попыткой Белого дома скрыть правду, Маркс провел свою первую пресс-конференцию, цитируя на ней те документы, которые у него уже были, и рассказывая о планах ЦРУ при проведении программы испытаний с применением наркотиков. Об этом сообщили все три основные программы новостей; сообщение было также опубликовано на первой странице газеты «Нью-Йорк таймс»; Вскоре Марксу позвонили из филиала книжного издательства «Таймс» и предложили написать книгу об испытаниях наркотиков в ЦРУ.

Одолеваемый обычной для писателей нехваткой денег и начинавший серьезно интересоваться психологией человека и возможностями ее развития, Маркс согласился.

На написание книги «В поисках “маньчжурского кандидата”» Марксу потребовался год. В основу книги легли 16 тыс. страниц документов, однако историю дополнили интервью, взятые у психологов и руководителей ЦРУ, в том числе у одного из ветеранов Управления, называемого далее Глубокий Транс. К этому времени Маркс научился понимать руководителей ЦРУ, даже доверять им.

Например, после поездки на Кубу, предпринятую им в исследовательских целях, Маркс сообщил Уильяму Худу, старому опытному контрразведчику, о своем общении с работником кубинской разведывательной службы DGI[4]. Однажды ночью этот разведчик принес экземпляр книги

Фрэнка Снеппа и потребовал, чтобы Маркс сообщил ему настоящие имена всех агентов, которых Снепп вывел под псевдонимами. Маркс отказался, а на следующий день чиновник кубинского Министерства иностранных дел принес ему свои извинения. Маркс сообщил об этом эпизоде Худу, поскольку не хотел участвовать в интригах и, помимо того, опасался, что ЦРУ может узнать о его контактах с кубинскими секретными службами из других источников.

Чтобы проработать огромную массу материала, поступившего из ЦРУ, Маркс нанял четырех научных работников, которые должны были разобрать материал по темам и хронологически. Очень немногие документы были приведены полностью. Почти все имена были зачеркнуты, за исключением имени Сида Готлиба. Маркс так никогда и не узнал, по какой причине именно для Готлиба было сделано исключение. Готлиб возглавлял Техническую службу в то время, когда ЦРУ пыталось убить Фиделя Кастро. Готлиб часто фигурирует в докладе комитета Черча «О планах политических убийств» под псевдонимом Виктор Шейдер. Некоторые из зачеркнутых имен можно было прочесть, держа листы против света; другие поддавались идентификации из контекста. Например, д-р Джеймс Мур, эксперт по грибам, был только одним из 200 человек в списке американских микологов. Чтобы его выявить, хватило нескольких справок о его работе. Когда Маркс дозвонился ему по телефону, у него создалось впечатление, что Мур в течение 15 лет ожидал этого звонка.

Но некоторые имена удалось расшифровать с неимоверным трудом. Какое имя из семи букв начинается на «Б» и оканчивается на «Н»? Маркс, догадавшись, позвонил Глубокому Трансу и спросил у него, слышал ли он когда-либо о Мейтланде Болдуине. Тот ответил: «Я думал, что вы никогда не обнаружите его!». Болдуин был научным работником в Национальном институте здравоохранения в 1955 г. Он стремился проводить окончательные эксперименты, связанные с лишением подопытных сенсорных впечатлений, что означало помещение человека в свето- и звуконепроницаемую камеру на неопределенный срок. Затем Болдуин предполагал получить результаты таких экспериментов, «посмотреть, что произойдет».

Предложение Болдуина по гуманным соображениям было отклонено сотрудниками ЦРУ. Однако Болдуин проводил лоботомию у шимпанзе и даже пытался пересадить голову одной обезьяны на тело другой. Поэтому не приходится удивляться тому, что ЦРУ зачеркнуло его имя в документах и надеялось, что никто не узнает о подобных намерениях.

Каким образом ЦРУ оказалось вовлечено в эти эксперименты, что предполагалось достигнуть? Все официальные ответы на эти вопросы являлись вариантами обычных детских отговорок — не я первый начал. В ЦРУ приводились в качестве примера невероятные признания кардинала Миндсенти[5] (Венгрия, 1949 г.), которые трудно объяснить, если не предположить, что советская разведка изобрела способ гипнотизировать жертву или вводить ей специальный наркотик.

В дальнейшем американцы были поражены и напуганы результатами «промывания мозгов»[6] военнопленных, проводившейся китайцами во время корейской войны. Некоторые из них признавались в ужасных преступлениях, например в применении бактериологического оружия, а после войны даже отказались вернуться домой.

В 1954 г. Николай Хохлов[7] признался ЦРУ в совершении «исполнительных действий», включая совершение убийств для 13-го отдела Третьего главного управления КГБ[8]. Согласно секретному документу, подготовленному ЦРУ для комиссии Уоррена, расследовавшей убийство президента Кеннеди, Хохлов «описал две лаборатории, связанные с отделом исполнительных действий…

Хохлов не мог предоставить о ней какой-либо информации. Однако другие источники сообщали о существовании лаборатории такого типа еще в конце 30-х гг. В сообщении одного источника в 1954 г. описывалась экспериментальная лаборатория в Спецбюро № 1, известная как «Камера»[9]. В этой лаборатории проводились эксперименты на заключенных, приговоренных к смертной казни; на них испытывались различные порошки, напитки, в том числе алкогольные, различные типы инъекций и проводились также исследования по применению гипноза с целью заставить заключенных признаваться в преступлениях».

Легко вообразить, что такое пугающее сообщение, как и многие другие, побуждало ЦРУ удваивать усилия при проведении секретных исследований.

Однако истина состоит в том, что экспериментаторам не требовались побудительные стимулы и что страх перед русскими чудодейственными наркотиками не имел ничего общего с источником собственной программы ЦРУ.

Ее проведение началось в годы Второй мировой войны, когда в 1943 г. комитет «наркотика правды» ОСС под руководством д-ра Уинфред Оверхолстер начал проводить эксперименты с марихуаной и мескалином, а другая группа ОСС исследовала «успокаивающее лечение» (иными словами, смертельные яды) с возможным применением против Гитлера. Несмотря на суровое осуждение на Нюрнбергских процессах нацистских «научных» экспериментов, ученые из США, изучавшие описания исследований в Дахау, полагали, что в случае подтверждения полученных результатов некоторые данные явятся «важным дополнением к имеющимся знаниям». Оперативники американских секретных служб были заинтригованы сведениями об экзотических препаратах и «сыворотках правды». Защищенные завесой секретности, соблазненные мечтой о «волшебной палочке», они проводили эксперименты на грани медицинских знаний.

На 16 тыс. страниц документов, которые были просмотрены Марксом и его сотрудниками, было описано много ужасов, но в своем большинстве исследования в дальнейшем получили название «гуманистическая психология», т. е. изучение способностей мозга[10]. Маркс писал книгу о двух предметах — о ЦРУ и человеческом разуме, а к тому времени, когда заканчивал ее, он знал, что разум человека значительно интереснее. В результате книга «В поисках “маньчжурского кандидата”» отражает две доминирующие установки — увлеченность открытиями исследователей-психологов и гнев, направленный против ЦРУ за злоупотребления этими открытиями ради узких и безответственных с точки зрения морали целей.

Говоря о морали, трудно отнестись с симпатией к сотрудникам разведывательных служб. Им ненавистно слово «мораль». Они живут в мире порой суровых, но всегда целесообразных правил, где конечный результат весит больше, чем награды за хорошее поведение. Разведчики не любят, когда им читают нравоучения о том, что хорошо, а что плохо. Кто может их винить за это? Слову «неправильный» они предпочитают слово «бессмысленный». На вопросы, связанные с политическими убийствами, страшными медицинскими экспериментами и подобными «эксцессами», они единодушно отвечают: такие действия были хуже, чем преступления: они были ошибочными. Если бы на этом можно было поставить точку, но простить все задним числом, это значило бы заранее все разрешить. Некоторые вещи недопустимы при любых условиях, а многие — неверны, когда они совершаются исключительно по соображениям удобства для кого-либо. Если бы программе исследований ЦРУ сопутствовал более значительный успех, то мог бы быть изобретен «надежный» способ убийства Кастро. Сожалели ли бы мы об этом теперь из-за того, что не было сделано нечто полезное? Убийство Кастро было бы неверным поступком не потому, что мы не могли бы сохранить его в тайне, и не потому, что вслед за ним мог бы прийти кто-либо «похуже». Оно было бы неверным, поскольку Соединенные Штаты не вправе подвергать кубинцев травме, связанной с убийством их лидера по простой причине, что это удобно для Вашингтона. Сид Готлиб обеспечил себе место в истории благодаря своим усилиям, направленным на приобретение токсинов для совершения политических убийств, хотя его роль при этом была сведена к роли фармацевта. Более зловещим было финансирование им исследований, направленных на отыскание путей превращения политических убийств в рутину, на превращение обычного человека в автомат, убивающий по команде.

Столкновение с фактом осуществления такой попытки было достаточно мучительным делом. Сердце содрогается при мысли о катастрофе в случае успеха.

Что, если бы Готлиб и его коллеги-исследователи добились успеха в своих самых диких мечтаниях, когда ни секреты, ни жизнь противника не были бы в безопасности от ЦРУ? Руководители ЦРУ днем и ночью мечтали о гибели многих противников, среди которых были Кастро, Хо Ши Мин, Сукарно, Лумумба, Каддафи, де Голль, Насер, Чжоу Эньлай, Хомейни. Как могли бы Соединенные Штаты устоять перед соблазном «устранить» эти неудобные фигуры, если бы существовала возможность осуществить это втайне? Привлекательная в теории возможность полного владения агентом сопровождалась бы сожалениями, отрицанием, скрытностью. Однако Провидение милостиво и не позволило нам добиться успеха. По словам одного из консультантов ЦРУ по программе испытаний с применением наркотиков, «мы достаточно неэффективны, поэтому о наших открытиях можно писать».

Томас Пауэрс

Январь 1988

 От автора  

Данная книга базируется на 16 тыс. страниц документов, которые ЦРУ передало мне в соответствии с Законом о свободе информации. Без этих документов при самом глубоком исследовании книгу не удалось бы написать, и секретные работы ЦРУ по контролю над разумом остались бы навсегда погребенными, что и предполагалось теми, которым они были известны. Основываясь на документах, я смог расширить свою базу данных благодаря беседам и интервью, знакомясь с литературой по бихевиористике. Тем не менее конечный результат не исчерпывает содержания атаки ЦРУ на разум. Полностью рассказать эту историю могли бы только немногие участники, но они предпочитают хранить молчание. Я постарался сделать все возможное, чтобы приблизиться к истине, но, к сожалению, мне пришлось столкнуться с трудностями, поскольку бульшая часть участников этих событий отказалась давать интервью, а ЦРУ уничтожило в 1973 г. многие ключевые документы.

Хочу выразить особую благодарность людям, способствовавшим принятию в конгрессе Закона о свободе информации. Мне хочется думать, что они имели в виду расследования, подобные проведенным мной, когда вводили в закон идею о том, что информация о правительстве принадлежит народу, а не бюрократам. Я благодарен также руководителям ЦРУ, принявшим неприятное для себя решение опубликовать документы, и тем сотрудникам ЦРУ, которые работали над механизмом их публикации. С моей точки зрения, система сработала очень хорошо.

Должен признать, что эта система практически бездействовала в течение первых шести месяцев моей трехлетней борьбы за свободу информации. Затем, в конце 1975 г., за дело взялись Джозеф Петрилло и Тимоти Салливан, два опытных, энергичных юриста, в сотрудничестве с фирмой «Фрид, Фрэнк, Шривер, Хэррис и Кампельман». У меня создалось впечатление, что правительственные правоведы отнеслись ко мне значительно серьезнее, когда мои запросы на документы стали поступать на гербовой бумаге с указанием имен вышеперечисленных партнеров.

У автора были бы огромные затруднения, если бы не помощь таких помощников-юристов. Я высоко ценю их содействие.

Крайне необходимы автору редакторы, издатель, помощники-исследователи, консультанты и друзья. Особенно мне повезло с друзьями. Мой дорогой друг Тейлор Бранч редактировал книгу, и я нахожусь под глубоким впечатлением от мастерства, с которым ему удалось внятно изложить мои мысли. Помимо того, Тейлор являлся моим агентом, и в этом качестве он также оказал мне весьма ценные услуги. Прекрасная команда исследователей, без содействия которых я никогда не сумел бы разобраться в массе материала и в конкретных трудных моментах. Выражаю им всем глубокую благодарность. Лидер группы — Диана Сент-Клер. Она создала систему индексации, которая прекрасно работала. Диана внесла большой вклад в главу, посвященную холодной войне. Особую благодарность выражаю Бобу Грину из газеты «Ньюсдей», предложения которого по организации широких исследований пришли к нам при содействии фирмы «Investigativ Reporters and Editors, Inc».

Такой же вклад внес Ричард Соколов в главы о грибах и явочных (конспиративных) квартирах. Его работе свойственна основательность, а его энергия безгранична. Джей Петерзелл глубоко вник в работу д-ра Камерона в Монреале. Он выполнил также первоклассные исследования методов «промывания мозгов» и испытаний с ограничением сенсорных ощущений[11]. Джим Минц и Кен Камминз оказали мне ценное содействие на ранних этапах исследований. Центр исследований национальной безопасности под руководством моего друга Боросейджа обеспечивал физическую поддержку и оказывал содействие в наших исследованиях; прошу его также принять мою благодарность. Выражаю благодарность Мортону Гальперину, продолжившему содействие, когда он стал директором Центра. Прошу принять благодарность за оказанную мне помощь Пенни Бевис, Ханну Делани, Флоренс Оливер, Альдору Уиттекер, Ника Фиоре и Монику Андрес. Моя сестра, д-р Патрисия Гринфилд, отлично выполнила работу по исследованию взаимодействия между ЦРУ и академическими кругами, а также по системе оценки личности. Выражаю ей благодарность за ее вклад в дело создания данной книги. Многие люди оказали особую помощь, и мне хотелось бы выразить благодарность всем: Джеффу Коэну, Эдди Беккеру, Сэму Цукерману, Мэтью Мезельсону, Джулиану Робинсону, Милтону Клайну, Марти Ли, М.Дж. Конклину, Алану Шефлину, Бонни Голдстейну, Полу Эйвери, Биллу Миллзу, Джону Лилли, Хемфри Осмонду, Джулии Хэггерти, Патрику Остеру, Норману Кимпстеру, Биллу Ричардсу, Полу Магнуссону, Энди Зоммеру, Марку Чеширу, Сидни Коэну, Полу Альтмейеру, Фреду и Еве Клейнер, д-ру Джону Кавана, а также сенатору Джеймсу Абуреску и его сотрудникам.

Тексты первых десяти глав я послал многим из тех, у кого брал интервью (и некоторым, которые отказались дать его мне). Это было сделано с тем, чтобы они внесли поправки и уточнения или отметили материал, взятый вне контекста.

Ответившие на просьбу очень помогли мне при подготовке окончательного текста.

Выражаю благодарность за помощь Альберту Гофманну, Телфорду Тейлору, Лео Александеру, Уолтеру Лангеру, Джону Стоквеллу, Уильяму Худу, С.Томсону, Сидни Коэну, Милтону Гринблату, Гордону Уэссону, Джеймсу Муру, Л.Хинклю, Ч.Осгуду, Джону Гиттингеру (только за десятую главу), а также всем тем, кто просил не называть их имен. Наконец, я хотел бы выразить признательность моему издательству «Таймс бук» и особенно моему редактору Джону Дж. Саймону. С самого начала Джон Том Липском, Роджер Деллинек, Георгий Ворос и Джон Галлахер верили в эту книгу и содействовали ее публикации.

Благодарю Джудит Макзаун, подготовившую рукопись к печати, а также Розалин Т.Бадаламенти, редактора издательства «Таймс бук», проследившую за процессом ее печати.

Джон Маркс

Вашингтон, О. К.

24 октября 1978

 Часть I  С чего начинались исследования, связанные с контролем над разумом  

Если бы двери восприятия были чисты, то каждая вещь представлялась бы человеку такой, какая она есть — бесконечной.

Уильям Блейк

Гораздо приятнее сидеть, удобно устроившись в тени, втирая красный перец в глаза какому-нибудь бедняге, чем расхаживать под палящими лучами солнца в поисках улик.

Сэр Джеймс Стивенс, 1883

Если прошлое и внешний мир существуют только в мыслях и если мысли можно контролировать — что тогда?

Джордж Оруэлл, 1984

  

 Глава 1  Вторая мировая война  

На окраине Базеля в Швейцарии находится главный штаб фармацевтической и химической империи «Сандоз». Здесь, на берегу Рейна, утром 16 апреля 1943 г. д-ром Альбертом Гофманном было сделано выдающееся открытие. Гофманн, 37-летний очкарик с коротко подстриженными волосами, возглавлял в компании исследовательскую программу по разработке конкурентоспособных лекарств из натуральных продуктов. В то апрельское утро он работал в своей лаборатории, когда внезапно ощутил легкое головокружение. Ощущение нельзя было назвать неприятным, оно напоминало состояние опьянения. Хотелось двигаться.

Казалось, нервы разбегаются в разные стороны. Ничего подобного он ранее не испытывал. Уйдя с работы пораньше, Гофманн с трудом доехал домой на велосипеде. Он прилег, закрыл глаза, но головокружение не проходило. Дневной свет казался теперь неприятно ярким. Отключившееся от внешнего мира сознание лихорадочно работало. Он видел то, что позднее опишет как «непрерывный поток фантастических образов, перемещавшихся с необычайной пластичностью и живостью… Все сопровождалось калейдоскопическими переливами красок».

Через несколько часов видения прекратились, и Гофманн, как любознательный ученый, решил установить их источник. Он предположил, что в его организм случайно попало одно из веществ, с которыми он в тот день работал. В первую очередь его подозрение пало на ЛСД (d-lysergic acid diethylamide) — вещество, которое было им получено в этой же лаборатории пятью годами ранее. В поисках циркуляторного стимулирующего средства (circulation stimulant) Гофманн работал тогда с производными спорыньи — грибка, поражающего рожь.

У спорыньи была таинственная и противоречивая репутация. В Китае и некоторых арабских странах ей приписывали целебную силу, тогда как в Европе она ассоциировалась со страшной болезнью из Средней Азии, антоновым огнем, которая поражала людей подобно чуме. При этой болезни пальцы рук и ног чернели, человек сходил с ума и погибал.

Гофманн предположил, что какая-то производная спорыньи проникла в его организм через кожу, возможно, при замене в одной из пробирок бумажного фильтра. Чтобы проверить свое предположение, он три дня готовил свежую порцию ЛСД, а затем осторожно проглотил 250 мкг (менее 1/100000 унции).

Чтобы добиться результата, Гофманн планировал принять в течение дня еще некоторое количество ЛСД, ибо ни одно из известных в то время веществ не оказывало на человеческий организм влияния в таком ничтожно малом количестве. Он не мог знать, что уже принял такую дозу ЛСД, которая в дальнейшем будет считаться в несколько раз превосходящей нормальную.

Первый прием подействовал уже через 40 минут, и Гофманн отправился в первое добровольное «странствие» нашего времени[12]. Гофманн вспоминает, что чувствовал себя «ужасно… Я был напуган. Боялся сойти с ума. Мне казалось, что я покинул свое тело. Я думал, что умер. Не знал, чем все закончится. Получить удовольствие от пребывания в этой незнакомой стране вы можете, только зная, что вернетесь из нее». Конечно, Гофманн не мог знать, что вернется. Он быстро пришел в себя после первого странствия, но не знал, какое количество ЛСД его вызвало. Не знал он и того, была ли новая доза больше того, что мог обезвредить его организм. Его мысли вращались в неизвестном измерении, но он не был в состоянии осознать что-либо, помимо своего ужаса.

Одновременно в Германии, на расстоянии менее 200 миль от лаборатории Гофманна, врачи, связанные с СС и гестапо, испытывали мескалин (вещество, обладающее многими свойствами ЛСД) на заключенных концлагеря Дахау.

Гофманну и в голову не приходило, что сотрудники немецких секретных служб полагали возможным использовать вещества, подобные мескалину, для подавления воли непокорных людей. По мнению члена исследовательской группы Уолтера Неффа, цель экспериментов в Дахау заключалась в подавлении воли людей на допросах. В поиске научных данных нацисты дошли в Дахау до самых ужасных крайностей. На небольшом, тщательно охраняемом участке концлагеря врачи СС стремились получить ответ на такой, например, вопрос: какое время может остаться в живых летчик, сбитый в феврале над Северной Атлантикой? Такого рода информация рассматривалась германской разведкой как играющая важную роль в связи с недостаточным числом опытных летчиков в немецкой авиации. Так, по личному распоряжению Генриха Гиммлера врачи замеряли время, за которое погибали заключенные, погруженные в большие ванны, заполненные ледяной водой. В других экспериментах, связанных с «авиационной медициной», заключенных убивали в высотных барокамерах (с целью установления безопасной высоты полета); заключенных расстреливали, чтобы испытывать специальные коагулянты на их ранах.

Опыты с мескалином, проводившиеся в Дахау д-ром Куртом Плетнером, были далеко не столь смертельными, как опыты из «авиационной» серии, однако это вещество могло нанести немалый вред здоровью, особенно людям даже с небольшой степенью душевной неустойчивости. Опасность возрастала благодаря тому, что мескалин добавлялся эсэсовцами в питье заключенных тайно. В отличие от д-ра Гофманна, подопытные не подозревали, что их крайняя дезориентация вызывается лекарственным веществом. Вероятно, многие из них думали, что они просто сошли с ума. Жертвами таких экспериментов всегда были евреи, цыгане, русские, а также представители других групп населения, жизнь которых не представляла ценности, по мнению нацистов. Никогда они не были добровольцами, хотя возможно, что некоторые заключенные вызывались участвовать в экспериментах в надежде на лучшее обращение.

После войны Нефф сообщил американским ученым, что реакции испытуемых колебались в весьма широком диапазоне. Некоторые впадали в ярость; другие были печальны или веселы, как при опьянении. Не удивительно, что «во всех случаях проявлялись чувство ненависти и желание мести». Нефф заметил, что это вещество заставляло некоторых людей раскрывать свои «самые сокровенные тайны». Однако немцы не были склонны признать мескалин в качестве заменителя более привычных для них физических методов ведения допросов. Они продолжали эксперименты с гипнозом в сочетании с этим веществом, но, по-видимому, никогда не были уверены, что нашли средство, дающее власть над разумом жертвы. Еще когда эсэсовские врачи проводили свои эксперименты в Дахау, Отдел стратегических служб — Разведывательное управление США в годы войны — учредило комитет по созданию «наркотика правды» во главе с д-ром Уинфред Оверхо��стер, директором госпиталя Св. Елизаветы в Вашингтоне.

Учрежденный комитет быстро провел испытания с мескалином, несколькими барбитуратами и скополамином.

Затем, весной 1943 г., комитет пришел к решению о более высокой перспективности марихуаны («cannabis indica») и приступил к проведению испытаний совместно с Манхэттенским проектом — сверхсекретной программой создания атомной бомбы. Неясно, по какой причине ОСС обратился за содействием к создателям бомбы. Возможно, причина заключалась в том, что, по словам одного из прежних руководителей проекта, «наш секрет был столь велик, что мы были надежнее всех других». По-видимому, руководители проекта, которые шли на любые меры для обеспечения секретности, не опасались испытывать наркотики на своих сотрудниках.

Манхэттенский проект дал первую дюжину испытуемых, которых попросили проглотить жидкую концентрированную марихуану, поставлявшуюся одной из американских фармацевтических компаний в небольших стеклянных флаконах.

Один из присутствовавших при этом участников проекта вспоминает: «Все произошло иначе, чем мы предполагали. Видимо, организм человека не желал принимать ее в такой форме. Людей тошнило и рвало». Более того, они не открывали секретов, а один из них был госпитализирован.

Посовещавшись, эксперты ОСС решили, что лучшим способом введения марихуаны будет вдыхание ее паров. Ее раствор выливали на горячие угли, а один из офицеров ОСС по имени Джордж Уайт (который ранее терял сознание от передозировки при относительно высокой концентрации) испробовал на себе воздействие паров, но не добился особого эффекта в госпитале Св. Елизаветы. В итоге группа ОСС обнаружила способ усвоения марихуаны, уже давно известный музыкантам-джазменам и другим потребителям этого наркотика: через курение сигарет. Согласно документам ОСС, курение смеси табака и марихуаны сопровождалось переходом в «состояние безответственности; человек становился разговорчивее, с легкостью делился имеющейся в его распоряжении информацией».

Первое полевое испытание сигарет с марихуаной произошло 27 мая 1943 г. Подопытным был Август Дель Грацио, обозначенный в документах ОСС как «известный нью-йоркский гангстер»[13]. Джордж Уайт, капитан, который пришел в ОСС из Федерального агентства по борьбе с наркотиками, пригласил Дель Грацио в свой кабинет (покурить, поговорить). Ранее Уайт уже обсуждал с Дель Грацио возможность обеспечить содействие со стороны мафии для удаления из Нью-Йорка работавших там агентов стран «оси» на время подготовки вторжения на Сицилию[14].

Дель Грацио сообщил Уайту, что он лично участвовал в убийстве информаторов федеральных служб. Гангстер не отличался разговорчивостью, и уж если он разговорился под влиянием «лекарства правды», то и немецкие пленные могли поступить таким же образом, во всяком случае, подобная возможность существовала. Уайт усиленно угощал его сигаретами, «подопытный повеселел и разговорился». В течение двух следующих часов Дель Грацио рассказал федеральному агенту обо всех тайнах торговли наркотиками. Полученная информация была столь важной, что ЦРУ изъяло ее из всех документов ОСС, опубликованных через 34 года. Во время беседы, уже начав говорить, Дель Грацио сказал Уайту: «Как бы вы ни поступили, никогда не пользуйтесь материалом, о котором я вам сообщаю». Во время одной из следующих встреч Уайт добавил в сигареты такое количество марихуаны, что Дель Грацио примерно на час потерял сознание. Однако в целом эксперимент был признан удачным «для развязывания языка».

Хотя члены комитета до изобретения «наркотика правды» не верили в то, что концентрированная марихуана может заставить человека раскрыть свои глубочайшие секреты, они предложили Уайту продолжить испытания. На следующем этапе вместе с одним контрразведчиком из Манхэттенского проекта он взял в ФБР 15–18 досье и приступил к проверке марихуаны на внушавших подозрение солдатах-коммунистах, расквартированных в военных лагерях на окраинах Атланты, Мемфиса и Нового Орлеана. Как говорит сотрудник Уайта по Манхэттенскому проекту, выпускник Гарварда, в дальнейшем судья, ими была разработана стандартная методика проведения опросов:

Прежде чем приступать к опросу, мы с Джорджем покупали сигареты, осторожно доставали их из пачки, а затем с помощью шприца для подкожных впрыскиваний вводили в них жидкую марихуану и давали им просохнуть. После этого мы вновь запечатывали пачку… Мы усаживались с подозреваемым и пытались завоевать его доверие. Например, мы говорили: «Лучше сидеть дома, чем отправляться под пули в другие страны». Мы начинали задавать вопросы из папки, показывая, что у нас есть на них дело… На столе стоял кувшин с ледяной водой; что наркотик подействовал, становилось ясно, когда собеседник брался за стакан. Наркотик срабатывал. Каждый собеседник, за исключением одного (некурящего), сообщал нам новую информацию, которой до того у нас не было.

Сотрудник из Манхэттенского проекта вспоминает об этой поездке по южным штатам, как «о добром времени». Они посещали лучшие рестораны, осматривали достопримечательности. «Джордж был хорошим парнем», — говорит он.

«Однажды, после одного из допросов в Новом Орлеане, мы лежали в своем номере отеля «Рузвельт»; Джордж достал пистолет и выстрелами «выгравировал» свои инициалы в лепном украшении потолка. Он воспользовался автоматическим револьвером 22-го калибра, снабженным глушителем, затратив несколько обойм».

На вопрос, испробовал ли рассказчик на себе этот «наркотик правды», он ответил утвердительно. «Сигареты дают ощущение парения над землей на высоте около метра. При этом меня охватывало ощущение полного благополучия… Мои сотрудники до самого конца войны не соглашались принять от меня сигарету».

С конца Второй мировой войны правительство США во главе с ЦРУ тайно искало пути управления поведением человека. В этой книге рассказывается о проведенном поиске, истоки которого прослеживаются во Второй мировой войне.

Программы ЦРУ явились не только продолжением поиска ОСС «наркотика правды»; они отражают также такие события, как нацистские эксперименты в Дахау и открытие ЛСД Альбертом Гофманном. Испытав внутренние пределы сознания, Гофманн сделал открытие, которое вывело его на передовые рубежи науки. Как никогда ранее, воюющие страны искали идеи у ученых, способных дойти до этих рубежей, — идеи, которые позволили бы определить разницу между победой и поражением. В то время как Гофманн, следуя швейцарской традиции, стоял в стороне, другие ученые, подобно Альберту Эйнштейну, помогали превращать лабораторные абстракции в оружие невероятной разрушительной силы. Идеи Ж.Верна о космических кораблях, летящих на Луну, перестали быть абстракцией после того, как ракеты Вернера фон Брауна начали бомбить Лондон. С их созданием ученые превзошли научные фантазии. Никогда ранее их открытия не были столь захватывающими и пугающими. Работа Альберта Гофманна касалась фантазий, реализация которых, согласно легендам, была в древности доступна колдунам и волшебникам, пользовавшимся заговорами и напитками, чтобы подчинять себе людей. В начале эпохи научных открытий мечта об управлении мозгом приняла современную форму в творчестве Мэри Шелли, описавшей чудовище — доктора Франкенштейна. Эта мечта была модернизирована в эпоху холодной войны в виде «маньчжурского кандидата», убийцы, мозгом которого управляло вражеское государство[15].

Кто бы мог с полной уверенностью заявить, что такая фантазия не станет реальностью, подобно ракетам Ж.Верна или расчетам Эйнштейна? И кого удивил бы налет правительственных служб, в частности ЦРУ, на лабораторию Альберта Гофманна в попытке овладеть силой, господствующей над разумом, которой обладает ЛСД?

Проводившиеся в Дахау эксперименты обнажили жестокость, которую человек способен обрушить на людей во имя успехов науки и для содействия своей стране в достижении военных преимуществ. Сказать, что эксперименты в Дахау являются объективными уроками, показывающими, насколько далеко могут зайти люди в оправдании применяемых ими средств, означает преуменьшить то, что происходило в концентрационных лагерях. Ничто из того, что когда-либо после войны делало ЦРУ в разработке технологий, связанных с контролем над разумом, даже приблизительно не сравнилось с бездушной жестокостью, с которой нацисты убивали людей в процессе своих «авиационных» исследований. Тем не менее в попытках отыскать способы и средства, позволяющие манипулировать людьми, сотрудники ЦРУ и их агенты преодолевали те же многочисленные этические барьеры. Они экспериментировали, испытывая неизвестные и опасные методы на людях, не подозревавших о том, что происходило. Они систематически попирали свободную волю и достоинство подопытных и, подобно немцам, предпочтительно выбирали своих жертв среди определенных групп населения, которые рассматривались ими (вследствие предрассудков или по соображениям удобства) как менее достойные, чем те, к которым они относились сами. Там, где спонсоры ЦРУ проводили свои эксперименты, они выбирали собственные эквиваленты для групп, соответствовавших выбранным нацистами евреям и цыганам. Это могли быть душевнобольные, проститутки, иностранцы, наркоманы, заключенные, часто это были люди, принадлежавшие к этническим меньшинствам.

После войны американские официальные лица колебались между этичным и агрессивным подходами к научным исследованиям. После того как трибунал вынес приговор оставшимся в живых нацистским преступникам первого эшелона — герингам и шпеерам, американцы на втором Нюрнбергском процессе обвинили врачей Дахау в «преступлениях против человечности». Ни один из немецких ученых не выразил раскаяния. Большинство утверждали, что самые гнусные преступления были совершены другими. Все перекладывали ответственность на правительство, которое финансировало научные исследования. Так, д-р Карл Брандт, личный врач Гитлера, говорил, что решающую роль играет «ценность эксперимента». На вопрос об отношении к убийству людей в процессе медицинских исследований Брандт отвечал: «Неужели вы думаете, что могут быть получены достойные фундаментальные результаты без гибели определенного количества людей?». Судьи, заседавшие в Нюрнберге, не признали справедливость таких оправданий. Они предложили особый кодекс, названный позднее Нюрнбергским кодексом по научным исследованиям[16]. Его главными моментами были следующие утверждения: исследователи должны действовать только с полного согласия испытуемых; эксперименты должны давать результаты, идущие на благо общества, причем они не могут быть получены иным путем; исследователи не должны проводить эксперименты, результатом которых может явиться смерть или серьезная болезнь; исключением может быть случай, когда врач, руководящий экспериментом, сам принимает в нем участие.

Судьи, которые все были американцами, приговорили семерых врачей к смертной казни через повешение. Еще девять врачей были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Таким образом, правительство США использовало всю свою моральную силу для обоснования идеи, согласно которой определяются пределы, ограничивающие действия врачей по отношению к человеку, даже если предположить, что от их поведения зависит безопасность страны.

Нюрнбергский кодекс лежит в основе официальной политики США с 1946 г., однако еще до вынесения приговора специальные разведывательные команды тщательно просеивали и анализировали документы, относившиеся к проводившимся в Дахау экспериментам, имеющим важное военное значение. В отчете одной из групп говорится, что, хотя часть данных страдает «неточностью», некоторые выводы в случае их подтверждения явятся «существенным дополнением к имеющимся сведениям». Военные специалисты отправили в Соединенные Штаты собранные отчеты, в том числе и сведения, относящиеся к экспериментам с приемом мескалина и применением гипноза. Данные о немецких исследованиях по контролю над разумом никогда не были опубликованы. Как это обычно случается, непосредственно после войны в мире оживились различные политические течения. Союзники превратились в противников, враги стали союзниками. Происходили и другие перемены. В США новая холодная война принесла с собой пронзительное чувство страха и ощущение важной роли своей миссии, во всяком случае среди американских лидеров. На базе этих чувств и господствующей в Америке веры в технический прогресс возросло стремление ЦРУ усмирить враждебные мысли и сделать реальными фантазии о шпионах.

Эксперименты продолжались, и ученые из ЦРУ, порой переживавшие неудачи, но одержимые, возвращались в лаборатории, чтобы осуществить еще одну, последнюю, попытку. Некоторые теории опровергались, тогда как другие появлялись в новом обличье, которое оказывалось более заметным за пределами ЦРУ, чем в мире секретных операций. Только одно оставалось неизменным на протяжении 25-летнего периода активных поисков: интерес ЦРУ к контролю над разумом человека, его мыслью должен был оставаться абсолютной тайной.

Мировая война породила не только великие темы поведенческих программ ЦРУ. Она сформировала также жизненный опыт руководителей ЦРУ и привела к созданию самого ЦРУ. Тайное безрассудство и мужество ОСС были непривычны для США, а методы ОСС перерастали в привычки ЦРУ. У руководства ОСС появились в дальнейшем аналогичные руководители в Разведывательном управлении. Руководители ЦРУ знали руководителей ОСС, мыслили, как они, копировали их методы, а порой это были даже одни и те же люди. Когда, например, руководители Разведывательного управления решили направить массированные усилия на контроль над мыслями, они обратились к старым документам ОСС и пошли к достижению поставленной цели тем же путем, которым шел ОСС. Руководители ОСС привлекали к работе ученых со стороны; руководители ЦРУ тоже обращались к наиболее престижным ученым из академических и промышленных кругов, настойчиво уговаривая их оказывать помощь государству. Они привлекли даже того самого Джорджа Уайта, который «выбил» свои инициалы в потолке отеля при выполнении задания ОСС.

Деятельность Уайта в ОСС и ЦРУ спустя многие годы приобрела некоторую ранее не предусмотренную специфику. Для тех, кого это непосредственно касалось, управление поведением было смертельно опасным делом. В их сознании возникала путаница, даже простое безумие. В проводившейся ЦРУ кампании некоторые из самых выдающихся американских ученых-бихевиористов вводили подопытным пациентам всевозможные препараты, подсоединяли к ним различные проводочки. Часто они не обращали внимания на очевидно неблагоприятное воздействие на своих подопытных, аргументируя это необходимостью проверки теоретических обоснований. Уместно вспомнить практику ученых-врачей ХIХ в., которые с помощью пиявок пускали кровь своим пациентам и с презрением отзывались о невежестве тех, кто ставил под сомнение применявшуюся ими методику. Если бы схемам этих ученых, направленным на управление мыслями, сопутствовали более значительные успехи, они были бы значительно тревожнее. Однако, по крайней мере до настоящего времени, побеждает человеческий дух. И это можно считать благодетельным итогом кампании, направленной на контроль над мыслительной деятельностью человека.

Вторая мировая война ознаменовала конец американского изоляционизма и невинности. США обнаружили, что им предстоит ликвидировать большой пробел в отношениях как с врагами, так и с союзниками в деле применения секретных военных акций. В отличие от Англии, которая в течение столетий проводила тайные операции, чтобы предотвратить распад империи, у Соединенных Штатов отсутствовала традиция проведения подрывных операций в качестве секретного инструмента государственной политики. Немцы, французы, русские, почти все страны уже давно принимали участие в этой игре, хотя лучше всего это, по-видимому, удавалось англичанам.

Секретная деятельность британских агентов в Соединенных Штатах привела к созданию Франклином Рузвельтом организации, которая получила в 1942 г. название ОСС. Это была первая организация, созданная в США для ведения тайной неограниченной войны. Рузвельт поставил во главе ОСС юриста с Уолл-стрит, героя Первой мировой войны генерала Уильяма Донована — Дикого Билла. Неотесанный миллионер-республиканец» обладавший большой интеллектуальной любознательностью, Донован стартовал, в качестве советника Белого дома по вопросам, связанным с разведкой, еще до Пёрл-Харбора; при этом у него был прямой доступ к президенту.

Обучаясь у англичан, которые делились своим опытом, хотя не всеми секретами, Донован создал организацию на пустом месте. Будучи выпускником Колумбийского колледжа и юристом, закончившим Колумбийский университет, он рекрутировал своих сотрудников из числа выпускников учебных заведений Восточного побережья. «Друзьям или друзьям друзей можно доверять». «Старые ребята» составляли костяк британской секретной службы, и, как в большей части других правил ОСС, американцы и в этом отношении следовали примеру англичан.

Одним из новых «рекрутов» Донована был Ричард Хелмс, молодой газетчик, более всего известный тем, что в 1936 г. сумел взять интервью у Адольфа Гитлера, работая тогда на Юнайтед Пресс. Ученик швейцарской школы Ле Рози, в которой учился и шах Ирана, затем выпускник престижного Уильямс-колледжа, Хелмс свободно вращался в кругу молодых сотрудников ОСС. Он был более скрытен, чем общительный Донован, однако столь же честолюбив и, умело судил о людях. Для Хелмса шпионская работа в ОСС легла в основу жизненной карьеры. Он стал наиболее важным спонсором исследований по контролю над мыслями, которые проводило ЦРУ, пропагандировал и распространял их, продвигаясь к командным высотам управления.

Подобно всем основным руководителям военного периода, начиная с президента Рузвельта, генерал Донован считал, что Вторая мировая война была в значительной степени основана на победах научных достижений. Идея состояла в том, чтобы мобилизовать науку на оборону, и администрация Рузвельта создала систему переплетающихся исследовательских программ, разрабатывающих всевозможные темы, начиная от расщепления атома и кончая борьбой за предотвращение психических срывов в бою. Донован поставил бостонского промышленника Стенли Лавелла во главе отделения исследований и разработок ОСС и назначил его координатором по связи ЦРУ с правительственным научным сообществом.

Выпускник Корнельского университета и «доморощенный химик», Лавелл был надежным, энергичным человеком, обладавшим способностью торговать отвергнутыми идеями. Подобно большинству людей его поколения, он был откровенным патриотом. Вскоре после Пёрл-Харбора он записал в своем дневнике:

Как сказал Джеймс Хилтон. «Рассуждать на войне значит предавать». Моя задача очевидна — отдать все, что во мне есть, чтобы помочь Америке.

Генерал откровенно сообщил Лавеллу, чего он от него ожидает: «Мне требуется любой самый незначительный инструмент и любой фокус, который наши люди могли бы использовать против немцев и японцев, особенно в программах подпольных движений сопротивления на всех оккупированных территориях. Вам придется изобрести их, ибо вы будете моим человеком». Такими словами описал Лавелл приказы, полученные им от Донована после того, как он был представлен шумному, сверхактивному шефу ОСС. Никогда раньше Лавелл не встречал человека с такой мощной энергетикой.

Лавелл обратился к светилам из академических и промышленных кругов. С целью создания различного рода вооружений для ОСС и британской разведки была организована специальная группа, получившая наименование «дивизион 19».

Группа входила в комитет по исследованиям проблем национальной безопасности, во главе которого стоял Джеймс Конант. Позднее Лавелл писал, что его стратегия заключалась в том, чтобы обнаружить «дрянного мальчишку», скрывающегося внутри каждого американского ученого, и сказать ему: «Отбрось свое законопослушное поведение. Предоставляю тебе шанс организовать веселый шабаш» («merry hell»).

Стенли Лавелла хорошо помнит д-р Джордж Кистяковски, химик из Гарварда, занимавшийся в годы войны разработкой взрывчатых веществ, а позднее ставший научным советником президентов Эйзенхауэра и Кеннеди. Он вспоминает, как Стен пришел к ним с просьбой изобрести такие способы маскировки взрывчатых веществ, которые позволили бы тайно ввозить их в неприятельские страны. С одним из своих сотрудников Кистяковски разработал вещество, которое назвали «Тетушка Джемайма». По вкусу и внешнему виду оно напоминало порошок, предназначенный для изготовления выпечки. Кистяковски рассказывает:

Из этого порошка можно было выпекать хлеб и печенье. Я принес его однажды на совещание высокого уровня в Министерстве обороны и в присутствии его участников ел изготовленное из него печенье, демонстрируя, какое это изумительное изобретение. Все, что требовалось сделать, чтобы оно взорвалось, подобно динамиту, — это прикрепить к нему мощный детонатор.

С такой маскировкой «Тетушку Джемайму» можно было тайно ввозить в оккупированные страны. Имеются данные, что с помощью порошка был взорван по меньшей мере один большой мост в Китае.

Лавелл просил ученых-бихевиористов ОСС найти что-либо, что оскорбляло бы японские культурные традиции. Входившие в его штат антропологи сообщили, что самым большим позором для японского солдата является процесс испражнения. Тогда Лавелл заставил химиков создать вещество, издававшее запах диареи (поноса). Этим составом заполняли хрупкие трубочки, которые привозили в Китай и раздавали детям в оккупированных японцами городах. Детей научили следовать на людной улице за японским офицером и разбрызгивать содержимое трубочки на его брюки. Лавелл дал этому оружию название «Кто? Я?». По его мнению, это стоило японцу «потери лица».

«Кто? Я?» не должно было убивать или наносить увечья. Это раздражающее вещество предназначалось для снижения морального духа японского солдата.

Идея поступила из академических кругов, где делались попытки создать науку о поведении человека. В годы Второй мировой войны поведенческие науки едва зарождались, однако в ОСС (ранее, чем в секретных службах других стран) осознали их перспективность на войне. Такие науки, как психология и психиатрия, социология и антропология, являлись источниками сведений, которые можно было использовать для манипулирования противником.

Сам генерал Донован полагал, что методы психоанализа можно проверить на Адольфе Гитлере, чтобы понять, что именно заставляет его поступать тем или иным образом. Донован поручил работу «аналитика фюрера» Уолтеру Лангеру, психоаналитику из Кембриджа, штат Массачусетс; его старший брат Уильям расстался с кафедрой истории в Гарварде и возглавил исследовательский и аналитический сектор ОСС[17]. Лангер возражал. Он считал, что анализ личности Гитлера на базе имеющихся данных будет крайне неопределенным, что обычные психиатрические и психо-аналитические методы не могут быть использованы без прямого доступа к пациенту. Но Донован был человеком, которого не смущали такие детали. Он приказал Лангеру продолжить исследования.

При содействии небольшого штата исследователей Лангер просмотрел все материалы о Гитлере, которые смог разыскать, и опросил людей, знавших его лично. Понимая крайне ограниченный характер имевшейся в его распоряжении информации, Лангер продолжал трудиться и завершил свое исследование. Он охарактеризовал Гитлера как «психопата-невротика» и подверг анализу его психику. Лангер, ныне отставник, живущий во Флориде, полагает, что он довольно близко подошел к описанию реального Гитлера. Особенно он гордится своим прогнозом, согласно которому нацистский главарь, по мере все новых военных поражений Германии, утратит мужество и предпочтет самоубийство плену.

Одной из причин, по которой Гитлера подвергли психоанализу, было стремление найти его слабые места и использовать их в тайных операциях. Стенли Лавелл ухватился за одну из идей Лангера (о женственных чертах, присущих Гитлеру) и получил от руководства ОСС разрешение воздействовать на его сексуальную ориентацию[18]. «Возлагалась надежда на то, что он утратит свои усы и приобретет женский голос», — писал Лавелл. Он использовал агентурную сеть ОСС, пытаясь ввести женские гормоны в пищу Гитлера, но из этого, видимо, ничего не получилось. Ничего не вышло и из других идей Лавелла — довести Гитлера до слепоты, используя горчичный газ, или использовать лекарство, предназначенное для обострения эпилепсии, которой, как полагают, страдал Гитлер. Основная проблема при проведении вышеперечисленных операций (а были осуществлены попытки реализации всех предложений) состояла в том, чтобы заставить Гитлера принять предложенные лекарства. Неудачные схемы введения предлагаемых веществ в организм сохранили Гитлеру жизнь, поскольку ОСС одновременно предпринимал попытки его отравления[19].

Несомненно, убийство человека является решающим способом повлиять на его поведение, и ученые ОСС создали целый арсенал химических и биологических отравляющих веществ, в том числе сильнодействующий токсин ботулин, который предполагалось вводить в организм в желатиновой капсуле размером меньше булавочной головки. Лавелл и его сотрудники знали, что существуют и менее кардинальные способы манипулирования поведением человека. Ими были созданы разнообразные вещества, вызывавшие тошноту, зуд, облысение, понос (или его запах). Меньшим успехом сопровождались их попытки создать вещество, заставляющее говорить правду, но причина заключалась не в недостаточном усердии.

Химические и биологические вещества использовались в войнах задолго до появления ОСС. Так, уже в Первой мировой войне обеими противоборствующими сторонами использовались отравляющие газы; в начальный период Второй мировой войны японцы вызывали в Китае эпидемии, сбрасывая над его территорией бомбы, начиненные болезнетворными бактериями; как союзники, так и страны «оси» (Рим — Берлин — Токио) создали запасы химического и бактериологического оружия (ХБО), которые в конечном итоге заставили противника воздержаться от его применения. Военные рассматривали ХБО как средство уничтожения целых армий и даже популяций.

Подобно секретным службам других стран мира, ОСС индивидуализировал ХБО и превратил его в тайное избирательное средство, сеющее панику среди противника, дезориентирующее, калечащее и даже убивающее его.

Какой бы разнообразной ни была научная деятельность Лавелла в ОСС, она все же была ограниченной в сравнении с деятельностью д-ра Сидни Готлиба, занимавшего аналогичную должность в ЦРУ и курировавшего там послевоенную программу контроля над разумом. Готлиб руководил исследованиями, включавшими широкий спектр деятельности — от изучения амнезии после электрошока до поисков ядовитых листьев я древесной коры в джунглях Латинской Америки. Аналогично исследованиям, в которых речь шла о лишении Гитлера усов, сектор Готлиба приступил к разработке проекта, в соответствии с которым должна была выпасть борода у Фиделя Кастро; подобно Лавеллу, Готлиб. лично посылал оперативников со смертельным ядом, предназначенным для убийства таких руководителей иностранных государств, как руководитель Конго Патрис Лумумба: с равным спокойствием он готов был обсуждать возможности применения новых достижений в области неврологии. В значительно большем объеме, чем Лавелл, Готлиб изучал любые приемы, которые позволяли бы одному человеку управлять разумом другого. Продвигаясь по службе в ЦРУ вместе со своим шефом Ричардом Хелмсом, Готлиб занимался широким спектром проблем от анализа почерков до создания стрессов.

В начале войны англичане подали генералу Доновану еще одну идею. Их психологи и психиатры создали программу прогнозирования поведения военнослужащих. Донован полагал, что такая программа поможет ОСС провести отбор среди новобранцев. Чтобы создать аналогичную систему для американцев, Донован пригласил Генри («Хэрри») Меррея, профессора психологии из Гарварда. В 1938 г. Меррей издал работу «Исследование личности» с описанием целого ряда тестов, которыми можно пользоваться при оценке личности человека[20]. «Шпионская деятельность привлекательна для душевнобольных, — утверждает Меррей. — «Работа в этой области доставляет удовольствие и психопатам». Основная задача программы, согласно Меррею, состояла в том, чтобы исключить из контингента военнослужащих душевнобольных, а также «людей раздражительных, медлительных, ленивых, плохих актеров и болтунов».

Находясь в постоянной спешке, Донован дал Меррею и группе его коллег только 15 дней; по истечении этого срока предстояло подвергнуть оценке первых прибывших кандидатов. Под свой центр группа заняла обширное поместье вблизи Вашингтона. В течение ряда встреч была сформулирована система выработки оценок, в которой немецкие и британские методы сочетались с исследованиями, проведенными Мерреем ранее. С ее помощью проверялись способность новобранца выдерживать оказываемое на него давление, быть лидером, его устойчивости к спирту, способность умело лгать, а также определять характер человека по его одежде.

Спустя более чем 30 лет после войны Меррей остается скромным в своих притязаниях на роль автора в создании системы оценки личности, утверждая, что система явилась только вспомогательным средством, позволившим «выполоть» самые одиозные фигуры среди кандидатов в ОСС. Тем не менее руководитель Разведывательного управления полагался на надежность ее результатов; система Меррея была принята ОСС, причем проверку проходили как американцы, так и иностранные агенты. Ряд молодых сотрудников-бихевиористов, таких, как, например, Джон Гарднер[21], продолжили свою карьеру в качестве общественных деятелей; еще важнее то, что рассматриваемая программа оценки личности была признана важной вехой в развитии американской психологии. Это было первой попыткой осуществления систематической оценки личности человека с прогнозом его дальнейшего поведения. После войны оценка личности сама стала новой областью деятельности, и некоторые сотрудники Меррея стали создавать подобные системы в крупных корпорациях, начиная с AT&T. Они ввели также учебные программы в университетах, начиная с Университета в Беркли[22]. Как не раз случалось с разрабатываемыми ЦРУ исследовательскими программами контроля над разумом, ОСС на многие годы опережал исследования и разработки по широкому применению поведенческой теории.

В послевоенные годы Меррея перегнал молодой психолог из Оклахомы Джон Гиттингер, который вырос в ЦРУ, опираясь на силу своих идей, направленных на то, чтобы создать надежную науку оценки личности и использовать ее для манипулирования людьми[23]. Гиттингер собирался создать отделение в рамках ЦРУ, где предполагалось улучшить эффективность оценок Меррея, а также проводить непрямой анализ личности зарубежных лидеров, предложенный Уолтером Лангером. Методы Гиттингера стали неотъемлемой частью повседневной работы управления, а сам он превратился в протеже Сида Готлиба.

Стенли Лавелл полагал, что хорошим способом убить Гитлера (названный сотрудник ОСС всегда находился в поиске удачных идей) явилась бы гипнотически внушенная немецкому заключенному ненависть к гестапо и нацистскому режиму с последующей отдачей под гипнозом приказа убить фюрера. Кандидата, выбранного ОСС, выпустили бы в Германии, где он и совершил бы желаемое действие.

Лавелл посоветовался по вопросу о том, сработает ли такая схема, с нью-йоркским психиатром Лоуренсом Кьюби и со знаменитыми братьями Меннингерами, Карлом и Уильямом. Меннингеры заявили, что имеющиеся данные позволяют считать, что гипноз не может заставить людей поступать против их желания. К этому Кьюби добавил, что если бы у немецкого заключенного была логическая причина убить Гитлера или кого-либо другого, то для мотивации ему не понадобился бы гипноз.

Лавелл и его сотрудники, как и большая часть американских психологов и психиатров, согласились, видимо, с таким скептическим отношением к гипнозу. В описываемое время гипноз не рассматривался как сколько-нибудь значимая область деятельности; его результаты считались недостоверными, а сам он — совершенно бесполезным делом, особенно при проведении секретных операций.

Однако некоторые серьезные экспериментаторы верили в его военный потенциал.

Наиболее активным сторонником такого взгляда был Джордж Эстебрукс («Эсти»), возглавлявший кафедру психологии Колгейтского университета. С начала 1930-х гг. он периодически выбирался из сонного университетского царства и консультировал военных по проблемам применения гипноза.

Эстебрукс признавал, что гипноз действует не на всех людей; он считал, что только одного человека из пяти можно погрузить в глубокий транс или в состояние гипноза. Он полагал, что только таких людей можно против их желания заставить совершать преступления или выдавать тайны. Он видел, как уважаемые члены общества глупо вели себя, попав в руки эстрадных гипнотизеров; студентов он тоже заставлял раскрывать тайны друзей и детали своих любовных приключений, то есть поступать против своего очевидного желания.

Однако его опыт был все же ограниченным. Эстебрукс понял, что единственный надежный способ узнать, способен ли человек под гипнозом совершить такое преступление, как убийство, — это заставить его убить кого-нибудь. Не желая брать на себя ответственность за такое деяние, он подумал, что полученная от государства санкция снимет личную ответственность с гипнотизера. Он писал:

Любой «несчастный случай», который может произойти при проведении экспериментов, будет просто списан на те людские потери, которые являются неотъемлемой составной частью боевых действий.

После Пёрл-Харбора Эстебрукс выступил со своими предложениями перед ОСС, но они не были поддержаны в правительстве. Никто не захотел возложить на себя ответственность за доведение эксперимента до его логического завершения. Ему пришлось ограничиться сочинением книг, посвященных использованию гипноза на войне. Подобно троянской прорицательнице Кассандре, он пытался предупредить Америку об опасности управления человеком под гипнозом. В написанном им в 1945 г. романе «Смерть разума» («Death in the Mind») рассматривался ряд казавшихся предательскими действий, совершенных представителями союзников: например, капитан американской подводной лодки торпедирует свой собственный боевой корабль, а прекрасная героиня начинает совершать иррациональные поступки, приносящие выгоду противнику.

Герой романа, секретный агент Джонни Ивенс, проведя опасное расследование, узнает, что немцы гипнотизировали персонал союзников, заставляя их выполнять приказы нацистов. Ивенс и его сотрудники, потрясенные многообразием способов использования против них гипноза, переходят к разработке сложных методов противодействия, а затем не могут не прибегнуть к их реализации. Героиня, уже подвергнутая жестоким пыткам, возражает. Она говорит, что заставлять людей поступать тем или иным образом — «это отвратительный способ ведения боевых действий». Мучающие ее угрызения совести отметает Джонни Ивенс, ее шеф и любовник. Он отправляется к немцам, «чтобы управлять их мыслями; превращать их в предателей; заставлять их работать на нас».

В послевоенный период, когда создавался аппарат национальной безопасности США, руководители ЦРУ возложили на себя миссию Джонни Ивенса, выразив ее почти теми же словами. Ричард Хелмс, Сид Готлиб, Джон Гиттингер, Джордж Уайт и многие другие предприняли далеко идущую сложную атаку против человеческого разума. Как в области гипноза, так и во многих других областях ученые, еще более активные, чем Джон Эстебрукс, стремились получить согласие ЦРУ на проведение тех экспериментов, ответственность за которые они не решались взять на себя. Порой персонал ЦРУ сотрудничал с учеными, в других случаях агенты ЦРУ проводили эксперименты самостоятельно. Они воздействовали на мозг многих людей, причем некоторым неизбежно нанося вред, скрывали и преуменьшали последствия своих действий. В итоге они дожили до того времени, когда возникли сомнения в отношении их собственного душевного здоровья.

 Глава 2  Холодная война против разума  

Вскоре после создания ЦРУ его сотрудники начали проводить предварительные разработки по наркотикам и гипнозу, однако программа управления поведением человека начала работать только после того, как в 1949 г. венгерское правительство провело судебный процесс против кардинала Миндсенти. С остекленевшим взглядом Миндсенти признавался в преступлениях, которые он, очевидно, не совершал. Его признания напоминали московские процессы 1937–1938 гг., во время которых преданные партийные аппаратчики признавались в совершении невероятных преступлений. Упомянутые процессы, как и ряд послевоенных процессов в других странах Восточной Европы, казались нереальными инсценировками. Сотрудники ЦРУ почувствовали, что им необходимо понять, как коммунистам удалось зомбировать обвиняемых. В отношении процесса Миндсенти в секретном меморандуме ЦРУ заявлялось, что «некоторая неизвестная сила» управляла кардиналом; далее высказывалось предположение, что его гипнотизировали.

Летом 1949 г. глава научной разведки ЦРУ совершил специальную поездку в Западную Европу, чтобы получить более подробные сведения о происходящем в Советском Союзе и «применить специальные методы ведения допросов с целью оценки русской практики». Иными словами, опасаясь того, что коммунисты могут испытывать наркотики и гипноз на заключенных, один из руководителей ЦРУ использовал такие методы на беженцах и пленных из Восточной Европы.

Вернувшись в США, он рекомендовал следующие меры: во-первых, предпринять в рамках ЦРУ попытку освобождения Миндсенти; и, во-вторых, подготовить в ЦРУ и послать в Европу команду, обученную «специальным» методам ведения допросов того типа, которыми оно уже ранее пользовалось в Европе.

К весне 1950 г. в нескольких других отделениях ЦРУ также планировалось оперативное применение гипноза. Управление безопасности, главной задачей которого была защита персонала ЦРУ и его помещений от противника, приступило к централизации всей деятельности в этой области и в других областях, связанных с бихевиористикой. Шеф безопасности Шеффилд Эдвардс, бывший армейский полковник, которому через десять лет предстояло руководить совместными операциями ЦРУ и мафии, взял на себя инициативу, созвав совещание всех заинтересованных отделений ЦРУ и предложив, чтобы проводящие допросы команды формировались под руководством Управления безопасности. Этому управлению предстояло использовать сформированные команды для проверки агентов и выявления перебежчиков по всему ЦРУ.

Предполагалось, что в состав каждой команды будут входить психиатр, эксперт по полиграфу (детектору лжи), обученный гипнозу, и техник. Эдвардс согласился не использовать команды в своих операциях без разрешения комитета высокого уровня. Разработанному проекту было дано кодовое наименование BLUEBIRD, которое, подобно всем наименованиям в ЦРУ, не имело смыслового значения, кроме как, быть может, для выбравшего его лица. Этой программе Эдвардс присвоил гриф «сверхсекретно» и подчеркнул крайнюю необходимость соблюдения секретности. 20 апреля 1950 г. директор ЦРУ Роско Хилленкеттер одобрил проект BLUEBIRD и использование тайных фондов для финансирования его самых секретных направлений. Теперь разработанная в ЦРУ программа по контролю поведения имела бюрократическую структуру.

Шеф научной разведки присутствовал на первом совещании по проекту BLUEBIRD в управлении Шеффилда Эдвардса и уверил присутствовавших в том, что его отделение продолжит усилия по сбору всей информации, относящейся к зарубежным — особенно русским — разработкам в области бихевиористики.

Вскоре его представитель обратился к протоколам Нюрнбергского трибунала с целью обнаружить что-либо полезное для проекта BLUEBIRD. По мнению психолога ЦРУ, просматривавшего материал по немецким научным разработкам, там не содержалось ничего полезного. Он вспоминает: «Это настоящий ужас, но мы узнали, на что способны люди. Они проводили эксперименты по болевому порогу, но во всем было столько садизма, что полезные данные отсутствовали… Очень интересно, как выдерживали жертвы».

По крайней мере вначале между учеными и проводившими допросы сотрудниками ЦРУ имело место сотрудничество. Исследователи из Управления безопасности (не имевшие теоретической базы, но с опытом полицейской службы) и исследователи из научной разведки (с небольшим опытом оперативной работы, но с хорошей академической подготовкой) совместно работали над открытыми публикациями и секретными отчетами. Они быстро поняли, что единственный способ создания эффективной защиты от контроля над разумом состоял в том, чтобы осознать его наступательный потенциал. Линия раздела между атакой и обороной, при условии ее существования, стала вскоре настолько размытой, что утратила всякое значение. Почти в каждом документе ЦРУ подчеркивались такие задачи, как «доведение управляемого человека до состояния, при котором он будет выполнять наши указания против своего желания и даже действуя против таких основных законов природы, как чувство самосохранения». Прочитав такой меморандум, один из сотрудников ЦРУ написал своему шефу: «Если предполагается выдать такие цели за исследование оборонительных возможностей, то они не скрывают истинных намерений».

Через три месяца после одобрения директором ЦРУ проекта BLUEBIRD первая команда отправилась в Японию. В ее задачи входило испытание на людях (вероятно, на подозреваемых «двойных агентах») методов контроля поведения.

Группа в составе трех человек прибыла в Токио в июле 1950 г., примерно через месяц после начала корейской войны. Им было понятно значение их миссии. По приказу Управления безопасности они должны были скрывать свои действительные цели даже от военной администрации США, совместно с которой они работали в Японии, причем в качестве прикрытия следовало использовать «интенсивную работу с детектором лжи». Работая в условиях удушающей жары и высокой влажности, они испытывали на четырех подопытных субъектах комбинации депрессанта, амитала натрия, и стимулятора, бензедрина; двум испытуемым давали еще один стимулятор, пикротоксин. Предпринимались также попытки вызвать у них амнезию. Команда сочла проведенные испытания успешными, однако имеющиеся в ЦРУ документы, относящиеся к этой поездке, содержат только приблизительное описание того, что там происходило[24]. Затем в конце сентября 1950 г. команда, работавшая по проекту BLUEBIRD с использованием «прогрессивных методов», испытала их на 25 субъектах, видимо, военнопленных из Северной Кореи.

К концу 1950 г. программу BLUEBIRD возглавил 40-летний Морзе Аллен, один из оперативников Управления безопасности. На начальном этапе своей карьеры он занимался борьбой с коммунистической угрозой внутри страны. Это происходило в конце 30-х гг., когда, работая в Комиссии гражданской службы, он завел в ней первые секретные досье на коммунистов. («Он знаком с их методами», — писал один из его коллег по ЦРУ). В годы Второй мировой войны Аллен служил в военно-морской разведке, преследуя левых сначала в Нью-Йорке, а позднее в Японии, после высадки военно-морских сил на Окинаве. По окончании войны он пришел на службу в Государственный департамент, но в конце 40-х гг. покинул его. Ему показалось, что там слишком мягко относятся к некоторым коммунистическим акциям. Вскоре он поступил на службу в Управление безопасности ЦРУ. Будучи по природе человеком недоверчивым (а этому способствовала и его работа), Аллен ничего не принимал за чистую монету. Как у всех сотрудников разведки и контрразведки, его задачей было показать, почему видимость не соответствует реальной сущности вещей. Его мысль всегда опережала события и стремилась заглянуть за их фасад, пробивая в нем отверстия. У Аллена не было академической подготовки по вопросам управления поведением, хотя он и прошел краткий курс обучения гипнозу — предмету, глубоко его интересовавшему. В работе по программе BLUEBIRD он видел деятельность, требовавшую изучения новейших методов, которые коммунисты могли бы использовать против США, и изобретения методов противодействия.

В ЦРУ Аллена обучили работе, которая на первых этапах деятельности ЦРУ являлась важной составной частью тайных операций, — использованию детектора лжи (полиграфа). Возможно, в большей мере, чем какая-либо иная разведывательная служба, ЦРУ прибегало к проверке своих иностранных агентов (а порой и собственных сотрудников) на этом устройстве. Полиграф измеряет физиологические изменения, которые могут явиться индикаторами лжи: частоту сердечных ударов, кровяное давление, потоотделение и т. п. Это устройство никогда не давало 100-процентной гарантии. В 1949 г. Управление безопасности выразило мнение, согласно которому детектор успешно срабатывает в семи случаях из восьми — довольно высокий процент, однако недостаточно высокий для тех, кому требуется особая надежность. Лжец-психопат, человек под гипнозом, специально подготовленный агент — все они способны одержать победу над машиной. Помимо того, успешный исход работы устройства зависит также от умения оператора задавать вопросы и управлять механизмом. «Хороший оператор может блестяще использовать полиграф, даже не включая его», — утверждает один из ветеранов-оперативников ЦРУ. Другие придерживались менее экстравагантной точки зрения, что основная ценность прибора состоит в удержании агентов от соблазна проявить нелояльность или выдать секреты.

Возможность машины, реальная или воображаемая, заключающаяся в способности обнаруживать измену или нечестность, сама по себе может явиться устрашающим фактором[25]. Тем не менее полиграф не может заставить говорить правду. Подобно носу Пиноккио, он служит только индикатором лжи. Кроме того, чтобы «усадить» человека в машину, требуется приложение значительных физических усилий. Долгие годы в ЦРУ предпринимались попытки преодолеть этот недостаток, разработав «суперполиграф», который можно было бы направлять издали или скрытно располагать в стуле. В этой области, как и во многих других, ни одна схема контроля поведения не казалась слишком немыслимой, и ученым ЦРУ удалось добиться некоторого прогресса. В декабре 1950 г. Морзе Аллен рассказал своему шефу Полу Гейнору, бригадному генералу в отставке, который ранее долгое. время работал в контрразведке и был знаком с техникой ведения допросов, что он слышал об экспериментах, проводившихся в одной из больниц г. Ричмонда, штат Виргиния. Эксперименты проводились с использованием машины «электросон». Аллену понравилось это изобретение: человек погружался в сон спокойно, без шока и судорог. Ранее, чтобы вызвать у человека состояние, близкое к гипнотическому трансу, командой, работавшей по программе BLUEBIRD. применялись лекарственные средства. Аллен надеялся, что с помощью машины оператор сможет погружать человека в сон, не прибегая к лекарствам. Теоретически оператор должен был только присоединить провода с электродами к голове испытуемого субъекта и позволить машине сделать все остальное. Машина (размером в два раза более настольного диктофона) стоила около 250 долл. Аллен писал:

Нельзя испытывать ее на наших людях, поскольку существует вероятность, пусть и минимальная, получения мозговой травмы. Однако она может применяться при допросах военнопленных или испытываться на людях, представляющих интерес для ЦРУ.

В конце 1951 г. Аллен обсуждал с известным психиатром (имя которого, как и большинство других, не приводится в публикациях ЦРУ) ужасный, но более реалистический метод. Этот психиатр, консультант ЦРУ, сообщил, что электрошок может вызвать амнезию различной продолжительности; свою информацию он получил от пациентов, вышедших после электрошока из ступора.

Он сообщил, что определенная настройка вызывающей электрошок машины Рейтера причиняла «мучительную боль», которая, не являясь лечебной, могла быть эффективным методом при допросах «третьей степени», заставляя говорить допрашиваемых. Аллен спросил у психиатра, использовал ли тот «период дурноты», следовавший за электрошоком, с целью получения гипнотического контроля над своими пациентами. Психиатр ответил отрицательно, однако сказал, что попытается сделать это в ближайшее время, а о результатах сообщит в ЦРУ.

Он утверждал также, что при длительном применении электрошоковых процедур можно довести человека до «уровня растения», причем это может быть обнаружено только с помощью особых тестов (EEG tests). Завершая сообщение, Аллен отметил, что на рынок уже выпущены портативные батарейные электрошоковые машины.

Вскоре после упомянутого доклада Аллена Управление научной разведки рекомендовало, чтобы этому психиатру из резервных фондов было выделено 100 тыс. долл. «на развитие электрошоковых методов и разработки в области гипноза». Аллен считал эти исследования перспективными, но у него были некоторые сомнения, связанные с последствиями применения электрошока:

Возражения связаны с тем, что после электрошокового воздействия возможно доведение человека до «растительного» уровня. Я полагаю, что применение этих способов допустимо только в исключительных случаях; более предпочтительной и безопасной следует считать нейтрализацию людей путем взятия их под арест и/или удаления их из данной зоны.

В 1952 г. Управление научной разведки предложило выделить другому частному врачу 100 тыс. долл. на разработку относящихся к проекту BLUEBIRD «нейрохирургических методов», связанных, видимо, с лоботомией[26]. Примерно в то же время Управление безопасности планировало прибегать к услугам внешних консультантов для выяснения их мнения относительно таких факторов воздействия, как ультразвук, вибрации, тряска, высокое и низкое давление, использование различных газов в герметичных камерах, изменения в диете, кофеин, усталость, облучение, жара и холод, а также изменение освещения.

Наряду с перечисленными факторами руководством ЦРУ были рассмотрены и иные способы воздействия; некоторые пристально изучались, тогда как в отношении других проводились простые консультации.

Разработки по проекту BLUEBIRD начались еще при жизни Сталина, когда свежи были воспоминания о Гитлере, а ужасающие перспективы глобальной ядерной войны начинали проникать в общественное сознание. Советский Союз подчинил себе большую часть стран Восточной Европы, а коммунистическая партия одержала победу в самой многонаселенной стране мира — Китае. Началась война в Корее, а в США под предводительством сенатора Маккарти был предпринят крестовый поход против коммунизма. Как во внешней, так и во внутренней политике преобладающим настроением был страх, даже паранойя.

Американское руководство оправдывало преступления и эксцессы, имевшие место как в то время, так и в дальнейшем, атмосферой холодной войны.

Нескончаемыми жалобами сопровождали разоблаченные официальные деятели Америки, работавшие в сфере обеспечения национальной безопасности, свои действия, оправдывая их истерией холодной войны. Опасения периода холодной войны не служат моральным или юридическим оправданием предпринимавшихся действий, хотя и помогают их объяснить. Недостаточная обоснованность таких опасений не делала их менее реальными для живших в ту эпоху людей.

Это было время, когда США достигли господствующего положения в мире. После Второй мировой войны у американских руководителей было то превосходство, о котором часто мечтают дипломаты. Преследуя свои цели, они организовывали новые союзы, назначали новых правителей, создавали новые государства. Всюду их замечали и относились с почтением — большим, чем когда-либо ранее.

Ощущение своей новой значимости опасно сочеталось со страхами периода холодной войны. Природа человека такова, что он, чувствуя свою важность и одновременно одолеваемый страхом, становится опасным для других.

После принятия в 1947 г. Закона о национальной безопасности было создано не только ЦРУ, но и Национальный совет безопасности, иными словами, командная структура холодной войны. Такие руководители ОСС военного периода, как Уильям Донован и Аллен Даллес, усердно лоббировали новый закон. Вслед за тем руководители новой командной структуры стали распространять свои страхи и грандиозные представления об опасности в обществе. В ответ на ощущаемую угрозу они заняли жесткую, воинственную позицию в отношении любого, кого считали врагом, в первую очередь в отношении Советского Союза. Они возложили на себя задачу бороться во всем мире с коммунизмом и со всем, что ему способствует. Очень немногие граждане не соглашались с ними; представлялось, что они выражают чувства большинства американцев той поры.

Тем не менее руководство Национальной безопасности предпочитало действовать втайне. В материалах секретной комиссии под руководством бывшего президента

Гувера это стремление к проведению тайных операций выражено следующим образом:

Теперь ясно, что мы имеем дело с безжалостным противником, целью которого является завоевание мирового господства любыми средствами. В такой игре нет правил. Должны быть пересмотрены действовавшие ранее в Америке принципы «честной игры». Необходимо создать эффективные службы разведки и контрразведки, научиться свергать и уничтожать противника, проводить подрывную работу, пользуясь более хитроумными, сложными и эффективными способами и средствами, чем те, которые применяются против нас.

Люди обновленного ЦРУ восприняли поставленную задачу весьма серьезно. Как вспоминает Хэрри Розитцке, один из бывших руководителей Советского отдела ЦРУ, «мы ощущали, что находимся на передовой линии обороны в антикоммунистическом крестовом походе. Было ясное понимание своей миссии. Мы понимали, насколько ответственна стоящая перед нами задача». С ним соглашается Майкл Бурке, руководивший тайными операциями в Германии, прежде чем возглавил нью-йоркских янки на Мэдисон-сквер: «Это захватывало… Мы были полностью поглощены тем, что в настоящее время не находит правильного понимания; холодная война в те дни была реальностью; сотни тысяч советских солдат, танков и самолетов, способных дойти до Ла-Манша за 48 часов, располагались у границ Восточной Германии». Как свидетельствует Хью Каннингем, долгое время проработавший в руководстве ЦРУ, «нас заставили почувствовать, что наша страна находится в отчаянной опасности и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти ее».

Этими опасениями были порождены разработки программы BLUEBIRD и позднее — программы контроля над разумом. ЦРУ предстояло также изучить методы, применяемые возможным противником, и узнать его намерения. Как считает Рей Клайн, один из прежних заместителей директора ЦРУ, «если бы тогдашний директор ЦРУ не пытался узнать, что русские собирались делать в начале 50-х гг. с препаратами, влияющими на умственную деятельность, то он был бы немедленно уволен».

Руководство ЦРУ понимало, что ему следует знать о намерениях русских. Однако внимательное изучение документов тех лет тремя десятилетиями позднее свидетельствует о том, что если у русских и были прорывы в области исследования проблемы управления поведением человека (первооткрывателями они здесь, несомненно, не были), то ЦРУ не смогло это доказать. Например, в одном из документов Управления безопасности от 1952 г., которое соперничало с Управлением научной разведки, отмечалась «крайняя скудость данных, собранных по советской проблематике». Автор замечает, что информация ЦРУ базируется «на слухах, не подтвержденных высказываниях и на не основанных на фактах сведениях»[27]. Очевидно, страхи и фантазии, связанные с процессом кардинала Миндсенти, и последовавшее за этим «промывание мозгов» во время корейской войны не были в достаточной мере обоснованы реальными фактами.

Превалировавшее в ЦРУ мнение о «сильном отставании в области контроля над разумом» было в такой же степени основано на мифах, как и позднейшие слова об отставании в отношении состояния американских бомбардировщиков и ракет. Как бы то ни было, разработка программы контроля над разумом получила значительный импульс к развитию.

При всей уникальности и опасности холодной войны люди взаимодействовали друг с другом и с властью почти так же, как и в другие периоды американской истории. Бюрократическая возня продолжалась на протяжении самых критических периодов реализации программы управления поведением. Какие бы тревоги ни вызывала русская угроза у администрации ЦРУ, внутреннее соперничество за право распоряжаться фондами и людскими резервами продолжалось. За период 1950–1952 гг. руководство программой контроля над разумом перешло от Управления безопасности к Управлению научной разведки и вновь вернулось к Управлению безопасности. За это время проект BLUEBIRD был переименован в ARTICHOKE. Бюрократические баталии обескураживали сторонних наблюдателей, однако многие существенные повороты в программе управления поведением были порождены бюрократическими соображениями соперников. Управление безопасности имело в своем составе множество прагматиков, жаждавших повсеместно искоренить коммунистов и гомосексуалистов. Как излагалось в одном из документов, они полагали, что интеллектуалы из научной разведки не смогли выдать и «одного нового пригодного документа, предложения, лекарства и т. д.». В то же время джентльменам из научной разведки представлялось, что недостаток теоретических и технических знаний у бывших полицейских, военных и следователей не позволяет им заниматься таким важным делом, как контроль над человеческим разумом.

Как отмечалось в докладе одного из сенатских комитетов в 1976 г., «в этой области не прекращались ведомственные конфликты». В 1952 г. в докладе шефа Медицинского управления (которое тоже принимало участие во внутриведомственных разборках) было сделано еще более резкое заявление:

«Внутри ЦРУ имеет место вопиющее отсутствие сотрудничества между различными группировками, порожденное мелкой ревностью и личными разногласиями, приводящее к замедлению и ослаблению действий ЦРУ в целом».

Когда в 1952 г. проект ARTICHOKE вернулся из Управления научной разведки в Управление безопасности, победа была одержана только на два с половиной года; затем большая часть разработок в области контроля поведения перешла в другое ведомство ЦРУ, укомплектованное учеными с опытом оперативной работы, — в Управление технических служб[28].

Бюрократические баталии велись и за пределами ЦРУ, хотя между различными службами и планировались шаги к сближению. Чтобы избежать дублирования усилий, директор ЦРУ в апреле 1951 г. одобрил заключение союза с разведками армии, флота и ВВС. В армии и на флоте проводились исследования, направленные на получение «наркотика правды», тогда как в ВВС основное внимание было направлено на разработку методов допроса, применявшихся на сбитых летчиках. Для обсуждения проблем по проекту ARTICHOKE представители разведок посещали регулярно проводившиеся встречи. ЦРУ пригласило также ФБР, но Эдгар Гувер уклонился от участия в совместной работе.

В течение краткого периода сотрудничества военные и ЦРУ обменивались информацией с британским и канадским правительствами. Выступая на первом заседании в июне 1951 г., британский представитель сразу заявил, что в методах проведения допросов не появилось ничего нового со времен инквизиции и что мало надежды на получение ценных результатов в процессе научных исследований. Он намеревался сосредоточить внимание на пропаганде и политических методах ведения операций в той области, где они связаны с угрозой коммунистического влияния на профсоюзы. Как видно из опубликованных ЦРУ протоколов, этот скептик англичанин признал важную роль исследований в сфере поведения человека, но такое быстрое обращение не внушало доверия. В протоколах зафиксирован также консенсус в отношении вопроса об отсутствии «достоверных данных» о «революционных достижениях» стран Запада или Советского Союза в этой области; советские методы описываются как «удивительно сходные… с методами вековой давности». Тем не менее представители трех стран согласились продолжить исследование методов управления поведением в связи с их значимостью для «ведения боевых действий периода холодной войны». Неизвестно, чего добились англичане и канадцы. ЦРУ продолжало свои изыскания до 1970-х гг.

Бюрократический конфликт был не единственным аспектом обычного ведомственного быта на протяж��нии долгих лет холодной войны. Официальные лица продолжали учитывать этические и юридические последствия своих решений. Часто ими предпринимались шаги с целью самозащиты, но в своих поступках они по крайней мере учитывали этические факторы. Было бы ошибкой утверждать, что исчезла всякая моральная ответственность. Официальные; лица страдали от последствий своих действий; значительная часть исследований в области управления поведением представляет собой историю преодоления этими лицами постоянно возникающих моральных конфликтов.

Управлению безопасности с трудом удалось найти психиатра для команды, которая первой была послана в Японию; в течение долгих лет ЦРУ с трудом удавалось привлечь для участия в проекте квалифицированный медицинский персонал. Причинами таких трудностей, как указывается в документах ЦРУ, среди прочих являются сравнительно низкая оплата труда врачей и их ограниченный профессиональный диапазон в программе ARTICHOKE. Помимо того, отмечалось, что «этика кандидата может воспрепятствовать его участию на некоторых наиболее революционных этапах нашего проекта». Этот фактор наглядно проявился при наборе сотрудников ЦРУ. В меморандуме, опубликованном в процессе поиска талантов, объяснялось, по какой причине врач оказывался пригодным: «Его этика такова, что он будет сотрудничать с нами на любом этапе программы, каким бы революционным он ни был».

Еще больше затруднений вызывало получение испытуемых для экспериментов по контролю над разумом. В одном из меморандумов ЦРУ отмечается: «Самая большая наша проблема состоит в том, чтобы найти подходящих испытуемых».

Руководители проекта ARTICHOKE находили самых «удобных» испытуемых среди людей бездомных, бродяг, находящихся в поле зрения разведки.

Как говорится в одном из документов ЦРУ, это были люди сомнительной лояльности, подозреваемые агенты, имевшие определенные причины для обмана, и т. д. Сотрудники ЦРУ, работавшие до проекту ARTICHOKE, рассматривали этих людей в качестве «уникального материала», который может позволить открыть важные тайны в процессе работы.

Справедливо отметить, что оперативники ЦРУ считали жизнь таких субъектов менее ценной в сравнении с жизнью студентов колледжей, эксперименты над которыми носили предварительный, более мягкий характер. Они подбирали подопытных, руководствуясь соображениями этической чувствительности эксперимента. Один из психиатров, работавший в команде по проекту ARTICHOKE, подчеркивает тот факт, что сотрудники ЦРУ не желали наносить ущерб здоровью испытуемых. Однако он и его коллеги собирались испытывать на агентах не только профессионально неэтичные, но и явно преступные методы.

Как утверждает один из психологов ЦРУ, проработавший десять лет в рамках программы управления поведением, «мы не считали особо важным делом соблюдение гражданских прав относительно лиц, изменивших своей стране или эффективно работавших на поражение нашей страны». Другой бывший психолог ЦРУ замечает, что у руководства ЦРУ не было «универсальной концепции человечества» и оно собиралось поступать с иностранцами так, как не хотело поступать с американцами. По его словам, «это была чисто патриотическая позиция».

У руководителей проекта ARTICHOKE имела место постоянная нехватка подопытных субъектов.

Профессиональные оперативники, особенно традиционалисты, не желали передавать агентов людям из разведки, использовавшим сомнительные методы. Практики не хотели, чтобы посторонние, какими были участники проекта ARTICHOKE, действовали в их операциях. В области шпионажа агент — весьма ценная собственность, и оперативники склонны усиленно их защищать. Поэтому в распоряжение команд ARTICHOKE передавались, как правило, отбросы общества.

Сотрудники ЦРУ, работавшие по проекту ARTICHOKE, безжалостно пересекали четкие границы этики. Морзе Аллен считал, что бесполезно экспериментировать на добровольцах. Как бы естественно они ни старались действовать, им известно, что они участвуют в игре. Сознательно или интуитивно, но они понимают, что никто не причинит им вреда. Аллен чувствовал, что он сможет получить надежные результаты, только работая с субъектами, для которых, как он писал, «многое поставлено на карту (быть может, жизнь или смерть)». В документах и разговорах Аллен называл такие реалистические испытания «окончательными экспериментами» — окончательными в том смысле, что они будут доводиться до конца. Они не завершаются в тот момент, когда субъекту захочется домой или он почувствует, что ему или его интересам может быть нанесен ущерб. Как правило, субъект даже не подозревал о своем участии в эксперименте.

При изучении проблемы управления поведением исследователи доводили работу только до определенного предела. С точки зрения Аллена, кто-то должен был затем провести окончательный эксперимент, чтобы определить, как срабатывает предложенный метод в реальных условиях: как наркотик действует на человека, не подозревающего о его применении; как мощный электрошок влияет на память; как длительное отсутствие сенсорных ощущений влияет на сознание. По определению, окончательные эксперименты выходят за юридические и этические рамки. Предельные (окончательные) эксперименты означали смертельный исход, однако, согласно источникам из проекта ARTICHOKE, такие эксперименты не были разрешены.

Для профессиональных сотрудников ЦРУ переход за установленные границы (во имя национальной безопасности) являлся частью их работы, хотя у отдельных оперативников существовали личные пределы, за которые они обычно не заходили. Большинство ученых не хотело участвовать в игре на этом этапе, в то же время и сотрудники ЦРУ не всегда стремились к присутствию посторонних лиц. Если ученых и медиков привлекали к участию в окончательном эксперименте, то они обычно выполняли работу тайно. Как объяснил известный невролог из Корнельской медицинской школы Гарольд Вольф, обращаясь с предложением о проведении исследований для ЦРУ, если ожидается, что испытания могут нанести вред испытуемым, то «мы ожидаем, что ЦРУ предоставит испытуемых, а также место, пригодное для проведения необходимых экспериментов». Любой профессионал, уличенный в попытке проведения экспериментов, спонсируемых ЦРУ (сопровождаемых насильственным удержанием испытуемых, накачиванием нежелательными наркотиками), был бы, вероятно, арестован за похищение или грубое насилие. Такой ученый утратил бы доброе имя среди своих коллег. В то же время, проводя такие эксперименты под прикрытием ЦРУ, он мог не опасаться юридических последствий. Его коллеги не могли осудить его, ибо не знали, чем он занимается. К тому же он мог гордиться тем, что помогает родине.

Те, кто лично не присутствовал при окончательном эксперименте, не могут себе представить, что при этом ощущает человек. В любом случае приятные воспоминания об этих испытаниях у испытуемых не сохраняются. Хотя исследователи имели порой сходство с Альфонсом и Гастоном, они воспринимали себя и свою работу крайне серьезно. В настоящее время они либо умерли, либо, по известным причинам, не хотят говорить об этих испытаниях.

Только в приводимом далее случае я смог дать хотя бы приближенное описание окончательного эксперимента, причем эксперимента весьма умеренного в сравнении с другими, которые планировались в рамках проекта ARTICHOKE.

 Глава 3  Профессор и обработка по типу «А»  

Группа ВМС включала троих. Они ехали в Германию вместе. Поездка проходила в глубокой тайне. Душным августовским утром 1952 г. в ожидании самолета на терминале базы ВВС Эндрюс близ Вашингтона они должны были делать вид, что не знакомы друг с другом. Шла война в Корее. Даже учитывая общую настороженность, таинственность, окружавшая описываемую поездку, выходила далеко за обычные пределы. Это объяснялось тем, что во Франкфурте этой команде предстояло присоединиться к группе сотрудников ЦРУ, деятельность которого была покрыта завесой особой таинственности. Затем объединенной группе предстояло провести опасные эксперименты на людях. Как в кругах ВМС, так и в ЦРУ полагали, что, если данные о намеченных испытаниях станут известными, это нанесет серьезный урон национальным интересам США.

После двухчасовой задержки группа ВМС вылетела наконец с базы Эндрюс на военном 4-моторном транспортном самолете. Только после приземления на американском аэродроме на Азорах представитель военно-морской разведки в группе подал условный сигнал, означавший, что слежки нет и можно говорить.

Вспоминая об этом, другой участник операции, д-р Самуэл Томсон, психиатр, физиолог, фармаколог и одновременно представитель командования ВМС, считает все это играми «плаща и кинжала».

Третьим членом группы был Ричард Вендт, заведующий факультетом психологии в Рочестере, одновременно работавший по контракту с ВМС США. Это был невысокий 46-летний седеющий мужчина с заметным брюшком. Его сопровождала молодая привлекательная ассистентка, которая якобы должна была помогать ему при проведении экспериментов. Ее присутствие было встречено с неодобрением как членами морской группы, так и разведчиками ЦРУ из Франкфурта. Работы в области контроля над разумом проводились преимущественно мужчинами, исключение составляли женщины — объекты испытаний. Отношения профессора с сопровождавшей его дамой явились источником трений между ним и другими членами группы. По этому поводу был даже отправлен официальный доклад в ЦРУ.

Работая в рамках сверхсекретной программы ВМС под названием CHATTER, теоретически профессор Вендт находился в подчинении д-ра Томсона, однако своевольный психолог не желал подчиняться чьим-либо приказам. По иронии судьбы, волевой профессор стал участником программы, цель которой состояла в подавлении воли других людей. Программа ВМС, предпринятая в 1947 г., была направлена на создание «наркотика правды», который заставлял бы людей признаваться в своих самых сокровенных тайнах.

Томсон в 1951 г. получил в наследство Вендта и программу CHATTER, когда возглавил психиатрические исследования в Институте медицинских исследований ВМС. Он вспоминает, как представитель военно-морской разведки говорил ему о необходимости такого препарата на случай, «если кто-нибудь заложит атомную бомбу в одном из наших городов и у нас будет только 12 часов, чтобы узнать место ее закладки. Что мы могли бы сделать, чтобы заставить террориста заговорить?». Томсон признает, что всегда сомневался в возможности появления такого средства. Но, по его мнению, возможность появления у русских такого чудодейственного препарата была достаточным основанием для создания этой программы. Томсон и другие руководители в США не могли устоять перед искушением отправиться на поиски панацеи, которая сделала бы их могучими и всезнающими.

Профессор Вендт проводил для ВМС эксперименты с наркотиками еще до того, как был вовлечен в поиск «сыворотки правды». Ранее он занимался борьбой с морской болезнью, используя драмалин и другие средства. Перейдя к проведению более секретных исследований, ВМС скрыли их под покровом продолжающихся исследований «морской болезни». В конце 1950 г. ВМС заключили с Вендтом контракт на 300 тыс. долл. для изучения таких веществ, как барбитураты, амфетамины, алкоголь и героин. В целях обеспечения секретности, которая в области исследований по контролю над разумом часто достигала непомерной величины, эти деньги поступали к нему не по каналам ВМС, а из чрезвычайного фонда министра обороны. За наркотиками, которые нельзя было получить через фармацевтические компании, руководство ВМС обращалось в Федеральное бюро по наркотикам. Руководитель этого бюро лично подписывал бумаги, и специальные курьеры доставляли пакеты с незаконными наркотиками по улицам Вашингтона к профессору в Рочестер. Как свидетельствуют рецепты, из бюро, среди прочих наркотиков, было доставлено 30 г чистого героина и 11 ф. мексиканской марихуаны.

Подобно большинству серьезных исследователей, Вендт, прежде, чем испытывать наркотики на ассистентах и студентах, проверял их действие на себе. Наркотиком, которому было уделено наибольшее внимание, был героин, причем Вендт стал главным испытуемым субъектом. Он сообщил руководству, что с недельным интервалом делал себе инъекции героина, а затем записывал свои реакции на протяжении жизненного цикла: поездки на машине, покупки, развлечения, работа по дому, отношения в семье, сексуальная активность. Вендт заметил у себя «легкую эйфорию… усиление эстетических интересов… рассеянное поведение… отсутствие желания работать с полной отдачей… нежелание употреблять алкоголь… понижение сексуальных интересов… ощущение физического здоровья». В заключение доклада он замечает, что «героин может играть некоторую незначительную роль при допросах», будучи введен человеку, с которым проводилась долговременная работа»[29].

У Вендта никогда не было недостатка в студентах-волонтерах. Он просто вывешивал объявления в студенческом городке, и перед ним оказывался длинный список соискателей. Он выбирал только мужчин старше 21 года и платил всем, принятым после длительного собеседования, по 1 долл. в час. Имея в своем распоряжении большие правительственные ассигнования, он нанял более 20 штатных ассистентов и оборудовал новое помещение для проведения экспериментов на чердаке библиотеки. Со студентами Вендт был осторожен и, по-видимому, не делился с ними сильнодействующими наркотиками. Обычно испытания проводились с небольшими группами — от четырех до восьми человек. Вендт и его сотрудники наблюдали за испытуемыми через систему зеркал, записывая их реакции. Он постоянно применял как наркотики, так и плацебо (нейтральные составы): студенты никогда не знали, что именно они принимают. По мнению д-ра Томсона, предупредив их заранее, дав им время собраться и подготовиться, «не удалось бы провести чистый эксперимент».

Тем не менее испытания Вендта не проводились над ничего не подозревающими испытуемыми. Любой наркотик, достаточно мощный для того, чтобы пробить сопротивление противника, мог оказать травмирующее воздействие на принимающего его человека, в особенности если человек не подозревал о происходящем. В план исследований ВМС входили предварительные эксперименты с такими испытуемыми, как, например, студенты Вендта. Только после того, как наркотик окажется перспективным, предполагалось начать испытывать его в полевых условиях. В условиях проведения нормальных научных исследований испытания не проводились бы до завершения основной работы. Однако ВМС не могли ждать. Наркотики следовало испытать на ничего не подозревающих людях. Томсон охотно признает «неэтичность» ситуации, но говорит: «Мы чувствовали, что должны это сделать на благо страны».

Как вспоминает Томсон, летом 1952 г. профессор Вендт заявил, что нашел такой состав, который решит проблему «наркотика правды». В частности, Томсон говорит: «Я подумал, что следует сообщить в ЦРУ, так как наверное у них есть кто-нибудь, кого надо “разговорить”». В одном вопросе Вендт был непреклонен: он не сообщит ни в ВМС, ни в ЦРУ состав своего средства. Он только продемонстрирует его действие. Команды программ CHATTER и ARTICHOKE не могли устоять перед соблазном. У ВМС не было ни источника, ни субъектов для окончательных экспериментов, но люди из ЦРУ согласились предоставить испытуемых из Германии, хотя не представляли себе, что именно Вендт приготовил для своих «подопытных кроликов». Операция получила в ЦРУ название CASTIGATE.

Остановившись в одном из отелей Франкфурта, Вендт, Томсон и сотрудник морской разведки отправились на встречу с командой ARTICHOKE в местный штаб ЦРУ. Он располагался в большом продолговатом здании, в котором до конца войны был концерн I. G. Farben Industry. Многолюдное военное учреждение США являлось идеальным прикрытием для базы ЦРУ. Прибытие нескольких новых американцев прошло незамеченным. Группа ВМС быстро прошла к лифту и поднялась в офис. Во внешнем офисе ЦРУ члены группы должны были предъявить свои удостоверения. Как рассказывает Томсон, их подвергли обыску. Сотрудник морской разведки должен был сдать револьвер.

Секретарь ввел группу ВМС в комнату, где они встретились с группой ARTICHOKE, которая прибыла уже из Вашингтона. В нее входили Морзе Аллен, его босс в Управлении безопасности Пол Гейнор и выдающийся психиатр из Вашингтона, который регулярно оставлял свою частную практику, выполняя специальные задания ЦРУ. Присутствовал также представитель базы ЦРУ во Франкфурте, осуществивший подготовительную работу, наиболее важная часть которой заключалась в доставке испытуемых.

Все участники встречи хотели знать, какие наркотики Вендт собирается ввести пяти выбранным для испытаний субъектам, среди которых был один заведомо двойной агент, один подозреваемый двойной агент и еще три перебежчика.

Профессор хранил молчание. Д-р Томсон спросил, что произойдет, если что-то не получится и испытуемый погибнет. Он помнит, как один из группы ЦРУ ответил: «Устранение тела не составит проблемы».

После совещания Томсон отвел Вендта в сторону и объяснил ему, что, поскольку тот, в отличие от Томсона, не является ни психиатром, ни фармакологом, он действует безответственно, отказываясь от помощи квалифицированного врача на случай чего-то непредвиденного. Вендт уступил и сообщил Томсону, что собирается ввести испытуемому комбинацию средств, состоящую из депрессанта секонала, стимулятора декседрина и тетрагидроканнабиола — активного ингредиента марихуаны. Томсон был поражен. Он вспоминает, что хотел тут же пустить Вендту пулю в лоб. Упомянутые Вендтом средства давно прошли всевозможные проверки. Даже идея смешать секонал с декседрином была не нова: уже существовало известное средство, получившее название дексамил (которому предстояло получить расхожее наименование «наркоман»). Томсон тут же сообщил группе из ЦРУ о намерениях Вендта[30]. Они тоже были разочарованы[31].

Тем не менее никому не пришла мысль прекратить испытания. В случае провала Вендта команда ARTICHOKE собиралась провести свои испытания — дело приобрело собственный импульс. Поскольку это был один из ранних опытов полевых испытаний ARTICHOKE, команда продолжала работать над усовершенствованием материального обеспечения экспериментов. Недалеко от Франкфурта для ЦРУ приобретены два дома в сельской местности, и американцам поручалась их охрана. По указанию руководства ЦРУ там устанавливались микрофоны и системы зеркал, позволяющие членам команды следить за проведением допросов.

Первый конспиративный дом представлял собой прочное строение, одиноко стоящее среди живописных полей. Несколько столетий дом простоял, не имея смотровых отверстий, и оказал строителям неожиданное сопротивление. Группы CHATTER и ARTICHOKE въехали непосредственно после того, как плотники приступили к уборке помещений, с трудом просверлив толстые стены здания.

Первый подопытный субъект был доставлен в наручниках. Со связанными ногами он лежал на полу машины. Представителями ЦРУ он был обозначен как подозреваемый русский агент в возрасте около 40 лет с «комплексом донжуана».

Можно только вообразить себе, как этот человек мог прореагировать на непоследовательных американцев, которые буквально вытащили его из тюрьмы, грубо связали и почти сидели на нем во время поездки по идиллической немецкой местности, а спустя несколько часов советовали ему расслабиться, вели с ним дружескую беседу и предлагали выпить пива. Он не мог знать, что это будет последний напиток без наркотиков в течение долгого времени.

Следующим утром испытания начались всерьез. Вендт ввел 20 мг секонала в завтрак подопытного. Затем с каждой из двух утренних чашек кофе тот получил по 50 мг декседрина. Потом Вендт дал ему принять в пиве вторую дозу секонала.

Его поведение было не совсем обычным, хотя неизвестно, как он вел себя в обычной обстановке. Одно было совершенно очевидно — Вендт растерялся. По-видимому, сам маленький профессор осознавал это. «Я не знаю, как обращаться с этими людьми», — пожаловался он психиатру — консультанту из ЦРУ. Он категорически отказался допрашивать испытуемого, предоставив вести допрос консультанту. Последнему, в свою очередь, не удалось получить от испытуемого какую-либо новую информацию, еще не известную ЦРУ.

На третий день все повторилось: секонал с завтраком, затем декседрин и марихуана в стакане воды. Единственным отличием от распорядка предыдущего дня — это разрешение сыграть в покер в десять часов утра. Затем в двух красных капсулах он получил наркотик от Вендта; как ему сказали, это «средство от нервов». К 2 часам дня Вендт заявил, что субъект не годится для его средств.

Своим возмущенным коллегам он сказал, что если человек намерен лгать, то эти средства делают из него более совершенного лжеца. Далее он заявил, что экстракт марихуаны вызывает нежелание скрывать что-либо, лучше всего срабатывая на тех, кто хочет сказать правду, но из страха не решается. Такой эффект был обнаружен ОСС десятью годами ранее.

На время Вендт отошел в сторону, однако остальные не отказались от такого испытуемого. Они решили подвергнуть его обработке по типу «А» (сокращение от ARTICHOKE). Он также не отличался особой оригинальностью. Во время войны этим методом пользовались при допросах военнопленных и лечении контуженных солдат. Эксперимент с подозреваемым русским агентом проводился следующим образом. Вначале ему в вену вводилась доза пентотала натрия, достаточная для того, чтобы тот терял сознание; через 10 минут его приводили в полубессознательное состояние с помощью укола бензедрина. В этом случае действие бензедрина не удовлетворило консультанта-психиатра, и еще через 10 минут по его указанию д-р Томсон снова ввел испытуемому 10 мг, который впал при этом в состояние полусна-полубодрствования, почти коматозное, но с глазами навыкате. Пользуясь гипнотическими интонациями, без перевода на русский язык, консультант с помощью метода «регрессии» пытался убедить субъекта в том, что тот говорит со своей женой Евой в более ранний период жизни. Это было нелегко, поскольку роль Евы исполнял переводчик-мужчина.

Тем не менее консультант утверждает, что с помощью наркотерапии или гипноза ему удавалось «создать любую фантазию» у 60–70 процентов своих пациентов.

Примерно в течение часа русский, по-видимому, не подозревал, что говорит не со своей женой, а с оперативниками, пытающимися узнать о его отношениях с советской разведкой. Когда человек начал дремать, консультант велел ввести ему двойную дозу бензедрина. Через час тот начал сильно рыдать. Консультант принял решение завершить сеанс; самым успокаивающим тоном он стал усыплять его. После того, как человек уснул, консультант успокаивающим голосом начал внушать ему, что после пробуждения он ничего не вспомнит.

Одной из задач, поставленных ЦРУ, было умение вызывать амнезию. В одном из документов 1952 г. говорится: «С точки зрения ARTICHOKE чем продолжительнее будет вызванная амнезия, тем эффективнее результат».

Понятно, что если жертва вспомнит обработку по типу «А», то она перестанет быть тщательно охраняемым секретом ARTICHOKE. Возможно, кто-то из испытуемых, действительно работавший на русских, сообщил бы им о методах, применяемых американцами. Это обстоятельство ставило в повестку дня проблему «избавления» от испытуемых в рамках программы ARTICHOKE.

Убийство, видимо, исключалось, однако руководство ЦРУ предусмотрело длительные сроки пребывания в различных тюрьмах. Хотя в ряде конкретных случаев сообщалось об успешных актах внушенной амнезии, внешние консультанты программы ARTICHOKE утверждали, что «подлинную амнезию можно гарантировать, только отрубив испытуемому голову». Видимых успехов не удалось добиться и по заключенному еще в 1950 г. частному контракту на создание средства, разрушающего память[32]. В любом случае неразумно предполагать, что на протяжении многих лет хотя бы один из испытуемых по программе ARTICHOKE не избавился от амнезии и не сообщил русским о том, что с ним произошло. Как часто происходило с операциями ЦРУ, противник был порой лучше осведомлен о деятельности ЦРУ, чем сами сотрудники Управления.

Вернувшись в оборудованный для него дом, Вендт вновь приступил к экспериментам. Ему предстояло принять еще четырех подопытных субъектов.

Следующим по порядку был заведомый двойной агент, имевший в ЦРУ кличку EXPLOSIVE. В документах управления он описывается как «профессиональный русский агент» и «закаленный человек, способный лгать последовательно, но не очень эффективно». Для членов команды ARTICHOKE он не был новым объектом, ибо несколькими месяцами ранее ему вводили под гипнозом смеси наркотиков под предлогом «медико-психологического» обследования. В то время группу сопровождал гипнотизер-профессионал, который передавал команды переводчику через усовершенствованную систему связи; тот, в свою очередь, мог, по-видимому, подавлять волю человека под псевдонимом EXPLOSIVE. Позднее группа сообщала директору ЦРУ, что EXPLOSIVE передал «весьма ценную информацию», а затем забыл о допросе в результате внушенной под гипнозом амнезии. С тех пор EXPLOSIVE находился в заключении. Теперь его предоставили в распоряжение профессора Вендта, который должен был ввести ему свою смесь из секонала, декседрина и марихуаны.

В этот раз Вендт дал ему все три наркотика единовременно, растворив их в стакане пива. В выпитом во время обеда пиве он принял затем секонал, а в послеобеденной кружке пива — вновь все три ингредиента. Никакие положительные результаты не были отмечены. Закончив эксперимент после полуночи, Вендт отметил: «Данный опыт продемонстрировал, что люди, с которыми мы имеем дело здесь, отличаются от американских студентов».

В течение следующей недели сотрудники ЦРУ доставили Вендту еще троих, но и здесь успех был весьма скромным. По словам Томсона, общее отношение к Вендту стало «совсем враждебным». Его компетентность ставилась под сомнение как сотрудниками ЦРУ, так и сотрудниками морской разведки. Профессор объяснил, что одному подопытному он ввел слишком сильную дозу; другому — слишком слабую. Хотя он утверждал, что его наркотики безвкусны, подопытные замечали посторонний привкус в напитках. Пока одного из подопытных допрашивали на русском языке в соседнем помещении (причем никто не потрудился заняться переводом), Вендт в течение получаса проигрывал на пианино одну и ту же мелодию. Во время допроса последнего испытуемого Вендт и его ассистентка выпили пива и слегка захмелели. Во время эксперимента он настолько отвлекся, что признался: «Мысленно я здесь не присутствую». Его ассистентка начала смеяться. Как вспоминает Томсон, ее присутствие было подобно открытой ране; это ощущение особенно обострилось, когда во Франкфурт прибыла жена Вендта, и профессор пригрозил, что бросится с церковной колокольни.

Вендта уже нет в живых, и он не может дать свою версию происшедших событий, однако источники ЦРУ и морской разведки дают совпадающие оценки его поведения. Морзе Аллен, руководитель группы ARTICHOKE, чувствовал себя жертвой «мошенника» и описывает поездку как «напрасную трату времени и денег». Человек, обычно умевший скрывать свои чувства, Аллен бледнел от ярости, когда ассистентка отмеряла наркотики кончиком ножа. В своем заключительном докладе он рекомендовал, чтобы в дальнейшем разработчики наркотиков не допускались к участию в полевых испытаниях. Далее он писал: «Это, разумеется, не означает, что команда ARTICHOKE отвергает экспериментальную работу, однако это позволит избежать споров, недоразумений и жалоб, имевших место в недавней ситуации». Согласно тому же «здравому смыслу» он предлагал в качестве абсолютного правила не допускать женщин к участию в операциях ARTICHOKE (в связи с возможной опасностью и в связи с возможными «бытовыми неудобствами, вызванными присутствием женщин»).

Морзе Аллен и его товарищи по программе ARTICHOKE вернулись в Штаты, сохранив убежденность в возможности найти способы, позволяющие контролировать поведение человека, однако у сотрудников морской разведки появились сомнения. Основной разработчик полностью разочаровал и их. Д-р Томсон заявил, что больше никогда не сможет работать с Вендтом. Руководители ВМС вскоре вызвали Вендта и объявили о том, что прекращают финансировать его исследования, что ожидают возврата неистраченных средств. Хотя они и пытались продолжить работы по программе CHATTER с другим составом исследователей, эта программа так и не смогла восстановиться после фиаско с Вендтом. К концу следующего, 1953 г. война в Корее закончилась, и ВМС полностью отказались от проекта CHATTER.

В течение следующих двух десятилетий ВМС в большом объеме продолжали финансировать специальные исследования в области управления поведением. В это же время армия вкладывала значительные средства в работы, направленные на лишение боеспособности целых армий путем применения сильнодействующих наркотиков. Однако в области контроля над разумом ведущая роль принадлежала ЦРУ, которое последовательно продолжало проводить исследования на переднем крае науки; оно финансировало самую большую часть наиболее опасных экспериментов. Сотни ученых были привлечены к участию в проекте ARTICHOKE и в последующих программах.

Воспоминания психиатра-консультанта ЦРУ дают некоторое представление о том, что означало быть солдатом в битве за контроль над разумом. Этот психиатр, пожелавший сохранить анонимность, отмечает, что в рамках операций ЦРУ совершил от 120 до 150 перелетов в Европу за период с 1952 по 1966 г. Он пишет: «Замечательно быть психиатром и летать в Европу, вместо того чтобы из года в год наблюдать одних и тех же пациентов. Хотел бы я вернуться в те времена. Я никогда не чувствовал усталости». Далее он отмечает, что его работой была «идеальная психиатрическая практика, поскольку она исключала общение с пациентами, которое не предусматривалось». На вопрос о его отношении к введению наркотиков ничего не подозревающим иностранцам он резко отвечает: «Это зависит от того, на чьей вы стороне. Я никому не нанес вреда… Мы воевали».

В основном этот психиатр прекратил свои опыты (обработка по типу «А») во второй половине 50-х гг., но продолжал участвовать в оценке агентов и перебежчиков и работать с ними. Он должен был устанавливать, работает ли тот или иной человек на другое государство, а также давать рекомендации по способам их перевербовки. Он двигался в основном потоке деятельности ЦРУ как в проводимых операциях, так и в отношениях с собственными сотрудниками и в связях с общественностью — деятельности, направленной на манипулирование людьми. Надежные пути к решению таких задач часто сопряжены с жестокостью.

Как свидетельствовал в сенате США бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс, «оперативник, участвующий в тайных операциях… приучен полагать, что нельзя рассчитывать на честность своего агента, на то, что он будет действовать в соответствии с вашими желаниями или передавать точные данные, если он не предан вам душой и телом».

Подобно всем секретным службам мира, ЦРУ стремилось оптимизировать методы владения людьми. Как мог оперативник быть уверенным в лояльности агента?

Западную Европу наводняли беженцы и перебежчики, и ЦРУ стремилось их использовать. Кто из них говорил правду? Кто был агентом противника или провокатором? Тайное вторжение англо-американцев в Албанию потерпело сокрушительное поражение. Возможно, кто-то их предал[33]? Кому могло ЦРУ доверять?

Одним из путей решения данного вопроса было использование физического давления, или пыток. Однако помимо этических соображений следует учитывать, что физическая грубость просто не приносит хороших результатов. Один работник контрразведки поясняет это следующим образом: «Если вы замахнулись на человека дубинкой, он выдаст вам только тактическую информацию». Однако он не сможет или не захочет играть на том сложном уровне, который желателен для ЦРУ. В одном из документов ЦРУ обосновывается отказ от пыток: «Такое бесчеловечное обращение не только не согласуется с традициями нашей страны; оно неэффективно в сравнении с различными методами психоанализа».

Вторым и наиболее популярным методом получения ответа является традиционный шпионаж. При наличии достаточного времени хороший разведчик может успешно выведать у человека его тайну. Он применит убеждение, искушение и всевозможные методы психологического воздействия — эмоциональные методы кнута и пряника. Успешно работающий оперативник пользуется теми же методами при вербовке агентов. В то время как большая часть населения имеет лишь слабое представление о манипуляциях такого рода, у оперативника-профессионала это способ зарабатывать себе на жизнь: обычно он действует вне системы ограничений, регулирующих личные отношения. Как цинично признается проработавший 20 лет и ушедший в отставку оперативник ЦРУ, «я никогда не задумывался о законности и морали. Я делал то, что срабатывало».

Оперативник выискивает людей, которых он может превратить в «управляемые источники», в агентов, согласных давать информацию или выполнять его задания.

Он выискивает людей, имеющих возможность сделать что-то полезное для управления, или людей, которые когда-либо будут иметь такую возможность, иногда с помощью ЦРУ. Выбрав себе мишень, он старается найти в ней слабое или уязвимое место, которым можно воспользоваться. Подобно хорошему рыбаку, умелый оперативник знает, что для того, чтобы подцепить рыбку на крючок, надо выбрать соответствующую приманку, чтобы намеченный объект думал, что схватил ее по собственному желанию. Рыба должна плотно сидеть на крючке. Иногда, осознав последствия своего предательства, агент пытается ускользнуть. Хотя оперативник может попытаться убедить его в том, что он действует на благо своей страны, агент все же должен понимать, что несет на себе клеймо предателя.

Каждый ли человек имеет свою цену? Не обязательно, считает один из опытных контрразведчиков. Но, по его мнению, умелый оперативник может обычно найти подход к каждому, в частности, через семью. В развивающихся странах местная полиция проводила по указаниям ЦРУ аресты людей; медики лечили или отказывались лечить больного ребенка; давались стипендии для обучения родственника за границей. Такого рода практика не срабатывает столь же успешно в России или в Западной Европе, поскольку США не могут там оказывать давление с такой же легкостью.

Поведение разведчика столь же индивидуально, как поведение врача у постели больного или юриста в зале суда. Оперативники пользуются различными методами, причем успешные методы тщательно изучаются и копируются. В большинстве случаев оперативники ЦРУ стараются, по возможности, пользоваться идеологизированными приманками. Джон Стоквелл, покинувший ЦРУ в 1977 г. и написавший книгу об операциях в Анголе, полагает, что лучшими агентами были «люди, считавшие, что поступают правильно… которые не любили коммунистов и положительно оценивали ЦРУ». Стоквелл вспоминает, как инструкторы ЦРУ «пропагандировали положительные аспекты вербовки. Именно это позволило создать миф об оперативниках ЦРУ как о хороших парнях.

Говорили, что мы не пользовались негативными методами контроля; мы всегда устанавливали такие отношения, при которых обе стороны выигрывали от сотрудничества». Более циничные оперативники, подобно упомянутому ранее, придерживаются иного мнения: «У человека нельзя создать реальные мотивации, размахивая флагом или говоря, что все делается на благо демократии. Надо иметь более реальную основу… Взгляды могут измениться». Этот оперативник отдает предпочтение методам, основанным на мести или на содействии карьерному росту агента:

Это хорошие мотивы, поскольку они могут создаваться в самом человеке… Например, вы начинаете работать с членом коммунистической партии и помогаете ему стать членом райкома, устранив его соперника, или вы помогаете ему занять должность, находясь на которой он может отомстить кому-либо. Одновременно при движении по карьерной лестнице он дает все больший объем информации, а если вы когда-нибудь обнародуете полученную информацию, это будет означать конец его карьеры. Вы обвели его вокруг пальца. Не обязательно говорить ему об этом. Ему и так все ясно.

Независимо от применяемых методов оперативник старается ввести в отношения с перспективным агентом денежный фактор. Иногда вся вербовка сводится к финансовому вопросу. Порой связник позволяет своему агенту сохранить иллюзию, что его поступки продиктованы более высокими мотивами. Однако, чтобы сделать агента зависимым, оперативник всегда использует деньги.

Ситуация может осложниться, когда, имея дело с корыстолюбивым агентом, оперативник настаивает на частичном депонировании оплаты для предотвращения нежелательного внимания к шпиону. Но даже наличные деньги не обеспечивают полной надежности агента. Как говорит уже упоминавшийся выше циничный связник, «деньги ненадежны, поскольку кто-нибудь всегда может предложить больше».

Вызывает удивление, что все опрошенные оперативники ЦРУ считают открытый шантаж ненадежной формой контроля. Один из руководителей американской контрразведки отмечал, что, в отличие от русских, сотрудники ЦРУ редко завлекали в ловушки людей, используя сексуальные и тому подобные уловки. «Немногие оперативники способны удерживать агентов, пользуясь такими средствами. Если агента таким образом принуждают к сотрудничеству, то можно быть уверенным, что он либо ищет выхода, либо стремится к мести. При малейшей возможности он нанесет удар». Шантаж может привести к неожиданным результатам. Джон Стоквелл вспоминает агента из Юго-Восточной Азии, который хотел прекратить сотрудничество. «Оперативник отказался отпустить его, сказав: “Нам нужна твоя информация, у нас есть твои расписки, которые мы можем передать в местную полицию”. Агент застрелился, сообщив в предсмертной записке, что сожалеет о своем сотрудничестве с ЦРУ, а также о том, как агент шантажировал его. В связи с этим у нас возникли проблемы с местным правительством».

Связник всегда пытается создать плотную сеть, позволяющую ему контролировать агента. Применяемые при этом методы столь личностны, что часто больше говорят о самом связнике, отражая его взгляды и личную философию, чем об агенте. Циничный оперативник следующим образом описывает свои методы, представляющие некоторую форму ложного идеализма: «Следует обращаться с агентом как с равным, убеждая его, что вы партнеры. Не следует обращаться с ним, как с ничтожеством. Общаясь с ним, вы спрашиваете его о детях, запомнив, что в последний раз он рассказывал, какие у его сына сложности с учебой. Вы создаете личностный контакт. Если вы обращаетесь с ним пренебрежительно, как с используемым предметом, то он либо ускользнет, либо будет работать против вас».

В своем подходе Джон Стоквелл использовал силу воображения в окружающем скучном мире: «Я всегда чувствовал, что действительным стимулом было нечто увлекательное — предлагаемая вами тайная жизнь: нечто, о чем знали только вы и он, что отличало его от рядового чиновника или участника скучного партийного собрания. Приятно осознавать, что в свое свободное время вы работаете на ЦРУ».

Иногда связник хочет заставить своего агента сделать что-то для него нежелательное. Один из бывших оперативников ЦРУ описывает это с помощью следующей метафоры:

Иногда партнерша хочет отклониться от стандартных сексуальных отношений. При наличии власти над партнершей вы можете заставить ее выполнить ваши желания, однако будет значительно лучше, если вы сможете, фантазируя и обсуждая варианты, заставить ее сказать: «Давай попробуем это». Все получается гораздо лучше, если сняты ее внутренние барьеры и моральные преграды, значительно снижается риск получения ответного удара… То же самое справедливо применительно к агенту.

Все оперативники — особенно это относится к контрразведчикам — в глубине души опасаются предательства со стороны своих агентов. Подозрительный профессионал выискивает такие признаки, как опоздания, нервозность, непоследовательность. Он полагается на свою интуицию. По мнению опытного контрразведчика, «чем больше вы имели дела с агентами, тем вероятнее, что вы почувствуете, как что-то идет не так».

Но независимо от умения, навыков и опыта нельзя получить точный ответ на мучительный вопрос, в какой мере можно доверять агенту. Ни все шесть чувств, ни логика, ни рассуждения не могут вселить уверенность в той области, где все основано на лжи и обмане. В отличие от британцев, которые изобрели эту игру и исторически осознали необходимость терпения и выдержки, американцы стремятся получить быстрые ответы, часто используя новейшие технологии. По словам сотрудника контрразведки, мы возлагали очень большие надежды на технические новинки. Механизмы, наркотики, технические приспособления входят в состав третьего метода контроля поведения после пыток и профессиональных навыков. Подобно «медвежатникам», полагающимся при вскрытии сейфов на ловкость пальцев, значительная часть консервативных оперативников ЦРУ пренебрежительно относится к новомодным новинкам.

Многие считают, что наркотики, гипноз и другие экзотические методы отвлекают от профессиональных навыков, полагают, что их применение делает оперативников ленивыми и беззаботными.

Тем не менее многие оперативники и их высокопоставленные спонсоры, такие как Аллен Даллес и Ричард Хелмс, настойчиво продвигают идею чудодейственной техники (так называемый «бог из машины»), которая сможет решить все проблемы. Запутавшись в безнадежных завалах рядовой шпионской деятельности, оперативники надеялись на чудодейственный инструмент. Имея дело с лжецами и обманщиками, они мечтали о «наркотике правды». Окруженные людьми, знающими слишком много, они искали пути к созданию амнезии. Они мечтали о средствах, заставляющих людей против их желания выполнять такие специальные задания, как кража документов, организация драк, убийства или иные противоправные действия. Секретные агенты, завербованные более традиционными способами с опорой на идеалы, жадность, честолюбие или страх, всегда выполняли такие задания, но одновременно доставляли своим хозяевам головную боль. Иногда они внезапно меняли решения. Более того, вначале требовалось их согласие на сотрудничество с ЦРУ. Лучшие специалисты редко работают против своих мотивированных целей. (Циничный оперативник вспоминает, как однажды, в 1966 г., в одном из мадридских отелей он предложил главе кубинской разведки 1 млн. долларов — и получил категорический отказ).

Измученные неуверенностью, руководители ЦРУ надеялись исключить из действий агентов фактор случайности и даже свободной воли. «Проблема каждой разведывательной операции состоит в ответе на вопрос, как исключить человеческий фактор. Оперативники приходили к нам и просили об этом». Таким образом, побудительные мотивы к проведению исследований в области контроля над разумом шли не только от научных мечтаний и соблазнов научной фантастики, но и из самого сердца шпионского бизнеса.

 Часть II  Разведка, или «Колдовской напиток»  

Мне кажется, что на протяжении жизни следующего поколения неизбежно появятся фармакологические средства, которые заставят людей полюбить свое рабское положение, которые создадут… своего рода концентрационный лагерь для всего общества, так что фактически у людей отнимут их свободы, а они будут этому радоваться, ибо всякое желание возмущаться у них отнимут пропаганда, «промывание мозгов», или «промывание мозгов», подкрепленное фармакологическими средствами.

Олдос Хаксли, 1959

Я совершенствовал ЛСД в медицинских целях, не как оружие. Оно может свести вас с ума, даже убить вас, если применять его без надлежащего медицинского контроля. В любом случае исследования должны проводиться медиками, а не солдатами или разведывательными службами.

Альберт Гофманн, 1977

LSD — LBJ — FBI–CIA

Лирика из сборника «Волосы», 1968

  

 Глава 4  ЛСД  

Возможно, открытие ЛСД, сделанное Альбертом Гофманном в 1943 г., обозначило бы новую эру в изучении человеческого разума, однако потребовалось целых шесть лет, чтобы известие об этом достигло Америки.

Казалось, никто в Соединенных Штатах не обратил внимания на открытие ЛСД даже после того, как в 1947 г. Гофманн и его швейцарские сотрудники опубликовали о нем статью. В 1949 г. известный венский врач Отто Каудерс отправился в Соединенные Штаты в поисках ассигнований на научные исследования. В Бостонском психиатрическом госпитале[34], одном из передовых центров психического здоровья, сотрудничавших с Гарвардской медицинской школой, он организовал конференцию, где рассказал о новом препарате, названном ЛСД. Милтон Гринблат, директор госпиталя по научным исследованиям, ясно помнит рассказ Каудерса о том, как бесконечно малая доза на время принесла «безумие» д-ру Гофманну. Гринблат говорит: «Нас очень интересовали препараты, которые могли превращать людей в шизофреников».

Если это средство действительно могло вызвать кратковременный психоз, рассуждали бостонские врачи, то, как они надеялись, противоядие могло бы излечивать шизофрению. Потребуются многолетние исследования, чтобы выяснить, что ЛСД не «моделирует психоз», однако бостонским врачам в 1949 г. рассматриваемое средство представлялось невероятно перспективным. Макс Ринкель, беженец из гитлеровской Германии (нейропсихиатр по профессии), был в такой мере заинтригован сообщением Каудерса, что быстро вступил в контакт с крупнейшей швейцарской фармацевтической фирмой «Сандоз», в которой работал Гофманн. По распоряжению руководства фирмы некоторое количество ЛСД было отправлено в Америку.

Последовало первое американское «странствие»[35]. Испытатель — Роберт Гайд, родившийся в Вермонте.

Он был вторым по значению психиатром в Бостонском госпитале. Смелый и решительный человек, Гайд счел, что ни одна новая программа не будет развернута, пока он не испытает препарат на себе. При эксперименте присутствовали Ринкель и главный врач госпиталя Г.Джексон Дешон; Гайд выпил стакан воды со 100 мкг ЛСД в нем — вдвое меньше, чем Гофманн, но все же это была мощная доза. Дешон описывает поведение Гайда как «не особенно странное». Всегда деятельный Гайд настоял на проведении обычного обхода в сопровождении своих коллег. Позднее Ринкель рассказал на научной конференции, что Гайд «в своем поведении уподобился параноику, обвиняя своих коллег в том, что они ему ничего не дали. Он также ругал нас и утверждал, что компания пошла на обман, прислав простую воду. Такое поведение не характерно для д-ра Гайда. Он очень любезный человек». Первый опыт Гайда не был столь драматичным, как опыт Альберта Гофманна, но тут следует учитывать, что, в отличие от Гофманна, Гайд не отправился в неизвестность. К добру или к худу, но в 1949 г. ЛСД прибыл в Америку и началось его собственное необычное «странствие». Исследователи в академических кругах приступили к его изучению в поисках знаний, которые принесли бы пользу всему человечеству.

Разведывательные службы, в особенности ЦРУ, в значительной мере субсидировали и направляли эту работу, стремясь узнать, как можно использовать этот препарат, чтобы сломить волю агентов противника, выведать секреты у тренированных шпионов и иным образом манипулировать поведением человека.

На протяжении 50-х гг. оба течения — оказание помощи людям и управление ими — комфортно сосуществовали. Затем, в 60-е гг., ЛСД покинул замкнутый мир ученых и шпионов и сыграл важную роль, вызвав культурный переворот, оказавший огромное влияние как на мировую политику, так и на личные убеждения и верования людей. «Странствие» продолжалось. Используя выражение из мюзикла «Волосы», это было «странствие» «молодежи Америки на ЛСД».

Однако поколение контркультуры не вышло еще из детской, когда в «странствие» отправился Боб Гайд: в течение нескольких лет сам Гайд не хотел становиться тайным консультантом ЦРУ. В это время ЦРУ и военные разведки пытались найти препараты и разработать иные экзотические методы, которые позволили бы завладеть разумом людей. Вернулось к жизни владевшее древними людьми желание управлять противником с помощью магических заговоров и волшебных напитков; несколько отделов ЦРУ состязались за право играть в этом ведущую роль. Сотрудники программы ARTICHOKE из Управления безопасности (как перед ними это пытались сделать в ОСС) бились над созданием «наркотика правды» или метода гипноза, которые можно было бы эффективно использовать при допросах. Одновременно в Технической службе проводили широкие исследования всей области применения химического и бактериологического оружия (ХБО) в секретных операциях. TSS была прямой наследницей Отдела исследований и разработок ОСС, во главе которого стоял Стенли Лавелл. Его сотрудники во многом сохраняли энтузиазм периода Второй мировой войны, когда Лавелл пытался отыскать «плохого мальчика» в каждом американском ученом. Специалисты TSS поставляли оборудование, используемое при проведении секретных операций: фальшивые документы, подслушивающие устройства («клопы»), отводы, таблетки для самоубийства, взрывающиеся морские ракушки, передатчики, вмонтированные во вставные зубы, фотокамеры, скрытые в табачных кисетах, невидимые чернила и тому подобные вещи. В дальнейшем эти чародеи технических новинок прославились самыми нелепыми ошибками, такими, например, как плохо сидящий рыжий парик Говарда Ханта.

Однако на начальном этапе деятельности ЦРУ они обещали радикально преобразить мир шпионов.

В Технической службе существовало подразделение, о функциях которого даже в самой TSS знали немногие. К осведомленным людям относились… сотрудники, связанные с применением химических веществ (и бактерий) против определенных лиц. С 1951 по 1956 г., то есть в те годы, когда интерес ЦРУ к ЛСД достиг своего апогея, во главе этого подразделения стоял уроженец Бронкса, химик по профессии, выпускник Калифорнийского технологического института Сидни Готлиб. (И далее, вплоть до 1973 г., занимая различные должности в TSS, он продолжал курировать проводимые ею бихевиористические программы). Когда Готлиб возглавил химическое подразделение, ему было только 33 года; продвигаясь по ступенькам карьерной лестницы управления, он сумел преодолеть сильнейшее заикание и косолапость. Описанный своими знакомыми как «компенсатор», он гордился тем, что, несмотря на врожденные дефекты, мог заниматься любимым делом — народными танцами. Возвращаясь из секретных поездок за океан, он каждый раз обязательно привозил новый танец, который исполнял с удивительной грацией. Без единой ошибки он произносил команды во время исполнения сложных танцев, заражая других своим энтузиазмом. Будучи человеком неортодоксальных взглядов, Готлиб жил в перестроенном им самим домике с женой, дочерью пресвитерианского миссионера в Индии, и четырьмя детьми. Каждое утро он вставал в половине шестого, чтобы подоить коз, которых держал на своем участке в 15 акров под Вашингтоном. Готлибы пили только козье молоко и делали из него сыр. Они также выращивали рождественские елки, которые потом продавали. Готлиб отказался дать интервью для данной книги. Но бывшие коллеги, у которых он пользовался большим уважением, описывают его как гуманиста, как человека интеллектуального, скромного и сильного, готового выполнять, по выражению одного из своих прежних сотрудников, «всю необходимую тяжелую работу». Тот же сотрудник с симпатией вспоминает: «Узнавая его, вы проникались к нему все большим уважением, ибо он был готов упорно работать, чтобы провести в жизнь свою идею. Для нас же важнее было усвоить эту идею, чем для него прекратить заикаться». Одна из его идей состояла в том, чтобы управление занялось исследованием возможности использования в качестве шпионского оружия нового неизученного наркотика ЛСД.

Среди высших кругов руководителей секретных служб, носивших официальное название Совет директоров, но широко известных под названием «отдел хитрецов», у Сида Готлиба был высоко ценивший его качества покровитель — Ричард Хелмс. В течение двух десятилетий Готлиб поднимался по ступенькам служебной лестницы вслед за Хелмсом, двигавшимся к высшей должности в ЦРУ. Хелмсу, рослому, элегантному «преподавателю», очевидно, нравилось, как еврею-химику, выпускнику нью-йоркского городского колледжа, удавалось разбираться в сложнейших технических проблемах и объяснять их неспециалистам. Готлиба отличали также лояльность и послушание; он умел выполнять приказы. Несмотря на то что обоих по субординации разделяла целая цепочка сотрудников, Хелмс предпочитал, минуя бюрократические церемонии, общаться непосредственно с Готлибом.

3 апреля 1953 г. Хелмс предложил директору ЦРУ Аллену Даллесу создать под руководством Готлиба программу «тайного использования биологических и химических материалов». Выразив мнение, что управление сможет применять разработанные при этом методы в «настоящих и будущих тайных операциях», Хелмс добавил, что «помимо наступательных возможностей разработка значительных средств в этой сфере… позволит нам получить сведения о теоретическом потенциале противника, который, возможно, будет не столь щепетильным, как мы, в использовании этих средств». Вновь, как это уже не раз происходило в истории создания бихевиористических программ, обороной оправдывали нападение: «Хелмс воображал себя высококлассным поваром. Среди людей этого круга было принято считать себя выше соображений опасности, риска, ценности человеческой жизни. Хелмс посчитал бы себя сентиментальным глупцом, если бы выступил против высказанного предложения».

13 апреля 1953 г. в тот самый день, когда Пентагон заявил, что каждый американский военнопленный, отказывающийся в Корее от репатриации, будет считаться дезертиром и расстрелян при поимке, Аллен Даллес принял вышеупомянутую программу в том виде, как ее предложил Хелмс. Учитывая «высокую секретность проведенной работы», Даллес согласился на то, чтобы проект получил название MKULTRA[36]. Он одобрил начальный бюджет в 300 тыс. долл., исключил программу из обычного финансового контроля ЦРУ и разрешил TSS начинать исследовательские проекты «без обычного подписания контрактов или иных письменных соглашений»; Он приказал бухгалтерам управления безоговорочно оплачивать счета, имевшие подписи Сида Готлиба и Уиллиса Гиббонса, возглавлявшего TSS.

Как это часто случается в правительстве, та деятельность, которую Даллес одобрил в виде проекта MKULTRA, проводилась еще до того, как он придал ей бюрократическую структуру. Годом ранее под кодовым наименованием MKDELTA секретные службы создали программу контроля над расходом продуктов ХБО. (А теперь проект MKDELTA стал оперативной составляющей проекта MKULTRA). В 1952 г. TSS заключила соглашение со Специальным оперативным управлением (SOD — Special Operations Division) армейского Центра биологических исследований в Форт Детрике, штат Мэриленд, по которому SOD должно было производить бактериологическое оружие для ЦРУ (в рамках программы MKNAOMI). В дальнейшем Сид Готлиб утверждал, что целью этих программ было исследование проблемы возможности оказывать влияние на поведение человека с помощью тайных методов, а также возможности создания средств такого воздействия. Эпоха, в которой стартовала указанная программа, характеризовалась обострением холодной войны; завершалась корейская война; ЦРУ собирало ресурсы для освобождения Восточной Европы парламентскими средствами; угроза советской агрессии была реальной и ощутимой: примером мог служить «берлинский воздушный коридор» (1948 г.)

На начальном этапе разработки программы MKULTRA те шесть профессионалов, которые работали над ней, затратили много времени на анализ возможностей ЛСД[37]. По утверждению одного из сотрудников, «самым удивительным было то, что такое малое его количество оказывало столь ужасающе сильное воздействие».

Альберт Гофманн перешел в мир иной, проглотив менее 1/100000 унции. Уже с ХIХ века ученым было известно воздействие на разум таких веществ, как мескалин, но ЛСД превосходил их по мощности в несколько тысяч раз. Гашиш был известен в течение тысячелетий, но ЛСД был в миллион раз сильнее (по весу). В одном чемодане могло содержаться достаточно этого вещества, чтобы воздействовать на каждого человека (учитывая всех мужчин, женщин и детей) в Соединенных Штатах. Как вспоминает один из сотрудников TSS, «мы подумывали о том, чтобы ввести некоторое количество ЛСД в водопроводную городскую сеть; после этого по городу бродили бы люди в более или менее счастливом состоянии, не особенно интересующиеся самозащитой». Однако выведением из строя людей в таких больших количествах занимались армейские химические подразделения, которые также испытывали ЛСД и еще более сильнодействующие галлюциногены. ЦРУ концентрировало свое внимание на отдельных личностях. В руководстве TSS понимали, что ЛСД искажает представление человека о реальности, поэтому им хотелось выяснить, может ли выбранный препарат повлиять на его лояльность. Могло ли ЦРУ превратить в шпионов отправившихся в «странствие» русских — или наоборот? В начале 1950-х гг., когда в управлении ощущалась почти отчаянная потребность в информации по ЛСД, внешняя информация по этому вопросу почти полностью отсутствовала.

Компанией «Сандоз» были проведены некоторые клинические испытания. То же относится еще к нескольким местам, включая Бостонский психиатрический исследовательский центр, однако нигде не удалось получить полной ясности. У группы проекта MKULTRA существовали сотни вопросов, касающихся физиологических, психологических, химических и социальных эффектов. Существовали ли противоядия? На всех ли препарат воздействует одинаковым образом? Каковы результаты в случае удвоения дозы? И так далее.

Вначале TSS обратилась за ответом к исследователям из академических кругов, которые в основном охотно сотрудничали, предоставляя свои головы в распоряжение ЦРУ. Однако его руководство понимало, что никто не будет проводить систематические исследования препарата, если управление не осуществит финансирование и оплату по счетам. В то время практически полностью отсутствовали как правительственные, так и частные средства на так называемую «экспериментальную психиатрию». Компания «Сандоз» по собственным коммерческим соображениям стремилась, чтобы препарат был испытан, но не хотела брать на себя расходы помимо бесплатной поставки его исследователям. Национальные институты психического здоровья (National Institutes of Mental Health — NIMH) интересовались связью между ЛСД и психическими заболеваниями, но ЦРУ интересовало, как ЛСД воздействует не на больных, а на здоровых людей. Только военные службы соглашались тратить деньги на ЛСД (в основном по тем же причинам), но ЦРУ не собиралось уступать им первенство. Вместо этого оно предпочло возглавить исследования, создав совершенно новую область исследований.

Внезапно в академиях возник огромный рынок новых грантов, когда Сид Готлиб и его сотрудники стали финансировать проекты, связанные с ЛСД в престижных исследовательских организациях. К следопытам из ЦРУ, интересовавшимся этим препаратом, относятся: группа Боба Гайда из Бостонского психиатрического центра, Гарольд Абрамсон из госпиталя Маунт-Синай и Колумбийского университета в Нью-Йорке, Карл Пфейфер из Иллинойсской медицинской школы, Хэррис Исбелл из Исследовательского центра по борьбе с наркоманией в Лексингтоне, штат Кентукки (финансировался NIMH), Луис Джолион Уэст из Оклахомского университета и группа Гарольда Ходжа из Университета в Рочестере. Управление скрывало свое участие, пропуская деньги по двум каналам: через фонд Джозайа Мейси-мл. — богатую организацию, выполнявшую посреднические функции только в течение одного-двух лет, и семейный фонд медицинских исследований Гешиктера из Вашингтона, глава которого Чарльз Гешиктер выполнял для ЦРУ ряд услуг на протяжении более чем десяти лет.

Руководство TSS интуитивно осознавало, что связи с ЦРУ не следует афишировать. В соответствии с исследованием, проведенным в 1955 г., они могли только «предполагать», что советские ученые тоже понимали «стратегическую важность» препарата и были в состоянии сами его изготавливать. Но они не желали подталкивать русских к созданию собственной программы по ЛСД или же к принятию мер противодействия.

Секретность, соблюдаемая ЦРУ, диктовалась также необходимостью считаться с общественным мнением в своей стране. Как отмечалось в 1963 г. в докладе Генерального инспектора, «исследования в области манипулирования поведением человека рассматриваются многими медицинскими авторитетами и авторитетами в сопряженных сферах как неэтичные с профессиональной точки зрения».

Поэтому открытость могла стать угрозой для внешних исследователей. Более того, Генеральный инспектор ЦРУ заявил, что раскрытие некоторых сторон деятельности, проводимой в рамках программы MKULTRA, могло бы вызвать серьезную отрицательную реакцию среди американской публики.

В Бостонском психиатрическом центре имели место различные уровни открытости. О том, что ЦРУ финансирует программу госпиталя по ЛСД с 1952 г. в размере порядка 40 тыс. долларов в год, официально было известно только Бобу Гайду и его шефу, главному врачу. Однако, по мнению другого члена группы Гайда, д-ра Дешона, руководство центра представляло себе, каков реальный источник поступающих денег. Он сказал, что у него нет повода возражать против этого, что никому не давался препарат без согласия человека, без подробного объяснения его действия. На самом деле сотрудники госпиталя рассказывали добровольцам кое-что о природе экспериментов, но ничего не говорили о его источнике и целях. Ни одному из подопытных не было известно, что эксперименты над их разумом оплачивало ЦРУ и собиралось использовать результаты в собственных целях; в то же время у большинства сотрудников просто отсутствовала информация.

Подобно Гайду, большинство исследователей испытывало ЛСД на себе. Многие полагали, что они получают реальное представление о том, что значит быть психически больным, приобретают сведения, полезные для медиков-профессионалов. Гайд организовал многопрофильную программу, совершенно неслыханную в то время, собравшую вместе психиатров, психологов и физиологов. В качестве испытуемых они использовали друг друга, пациентов госпиталя и добровольцев — в большинстве своем студентов — из бостонского ареала. Они проделали ряд экспериментов, в процессе которых исключали одну переменную за другой. Выдавая себя за представителей фондов, сотрудники проекта MKULTRA часто посещали районы будущих исследований, проводя там свои наблюдения, выбирая одни и отвергая другие. Один из сотрудников управления, который сам несколько раз отправлялся в «странствие» под наблюдением Гайда, вспоминает, как он и его коллеги неоднократно встречали ценные блоки информации, ранее обнаруженные кем-либо из других групп, например Гарольдом Абрамсоном, и предлагали Гайду провести повторный опыт, который позволил бы найти ответ на вопрос, представляющий интерес для ЦРУ.

Невзирая на такие отклонения, основная масса исследований проводилась в соответствии с составленным планом. Наблюдения показали, что, в то время как одни испытуемые становились, казалось, шизофрениками, с другими этого не происходило. К удивлению исследователей, настоящие шизофреники слабо реагировали на ЛСД; реакция имела место только при очень больших дозах. Как установила группа Гайда, характер реакций человека определялся, главным образом, структурой личности (установкой) и окружением (обстановкой), в котором происходил прием препарата. Важную роль играли также ожидания человеком того, что должно произойти. В наибольшей степени при приеме ЛСД наблюдалась тенденция к усилению свойственных человеку особенностей, часто доведению их до самого крайнего выражения: слабое подозрение могло вырасти в сильнейшую паранойю, особенно в присутствии людей, которые воспринимались в качестве угрозы.

Без ведома своих коллег энергичный д-р Гайд советовал также ЦРУ использовать ЛСД в тайных операциях. Работавший с ним сотрудник ЦРУ вспоминает по этому поводу: «Идея состояла в том, чтобы дать ему детальное описание происшедшего с принявшим препарат человеком, после чего он должен был осмыслить случившееся. Будучи проницательным врачом старой школы, он обладал такой способностью рассматривать вещи, какой лишены многие современные светила… Он умел обходиться тем, что имеется». ЦРУ платило Гайду за консультации, а TSS периодически создавала специальный проект в рамках программы MKULTRA в качестве механизма частного финансирования Гайда. Гайд являлся получателем еще одной субсидии в программе MKULTRA, которая была создана для него людьми из TSS еще в 1954 г., поэтому он мог служить посредником при приобретении управлением редких химикатов. Его первой покупкой было приобретение коринантина (corinanthine), предполагаемого противоядия против ЛСД, на 32 тыс. долл., причем не оформленная как покупка для ЦРУ.

Боб Гайд умер в 1976 г. в возрасте 66 лет. О нем писали как об известном лидере в борьбе за психическое здоровье. Коллеги Гайда — медики и разведчики — с уважением отзываются о его личных и профессиональных качествах. Как большинство людей его поколения, он счита&