Руй Гонсалес де Клавихо — в стране Железного Владыки

Первая часть путешествия испанского гранда.

По чагатайской земле

У главного города Мидии, который называется Делиесте, между сеньором индийским и Тамурбеком произошло сражение, на которое царь Индии привел большое войско и около пятидесяти боевых слонов, которых мы называем марфилами. В первой битве Тамурбек был побежден сеньором индийским из-за этих слонов. На следующий день они опять сразились; сеньор Тамурбек велел привести много верблюдов, нагрузить их соломой и поставить против слонов. А когда началась битва, он приказал поджечь солому, и когда слоны увидели горящих верблюдов, обратились в бегство. Говорят, что слоны очень страшатся огня, так как у них очень маленькие глаза. Таким образом сеньор индийский был побежден, и Тамурбек отнял у этого сеньора всю равнинную землю, которой он владел и которая граничила с империей Самарканте. Большая часть индийской земли гористая и неровная, но, говорят, в ней много больших городов и селений и земля очень плодородна. Когда сеньор индийский был побежден, он бежал в эти горы и набрал новое войско. Но Тамурбек не стал его дожидаться, созвал свое войско и вновь пришел на равнину; а сеньор индийский не захотел идти к нему. Этой равнинной землей, которую тогда завоевал, владеет его внук вплоть до города Гормеса, большого и богатого; но лучшая и большая часть Индии осталась во власти ее сеньора. Это сражение между ними, говорят, произошло лет одиннадцать тому назад, или немного ранее, или чуть позже, и с тех пор ни Тамурбек, ни этот его внук не предпринимали попыток вторжения в Индию. А жители этой Индии — христиане, а их сеньор и индийцы подобны грекам. Среди них есть и другие христиане, меченные огнем на лице, иного толка, чем другие, но эти, меченные огнем, менее важны, чем первые; а среди них живут также мавры и иудеи, но они зависимы от христиан.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

После выхода из Нишапура путь испанцев пролегал по всё тем же выжженным палящим зноем землям, пытаясь поспеть за войском Тамерлана. В городке Ферриор, куда он въехали через два дня после Нишапура, они узнали, что большая часть его жителей бежала, страшась царского войска, прошедшего этим маршрутом двенадцать дней назад. Что интересно, этот город, а также следующий за ним Хасегур — не до конца ясно, что за поселения имеются в виду. При этом про следующий город, который де Клавихо обозначает, как Оханхан, высказывалось предположение, что это Бушендж — город на реке Герируд, взятый и разгромленный Тимуром в 1381 году, но быстро восстановленный, он также считался сильной крепостью.

В этом самом Оханхане до посланников кастильского короля добрался гонец от сына Тимура Шахруха из Герата и пригласил приехать. Расстояние было небольшим, всего тридцать лиг «вправо от дороги к Индийской земле», и, не смотря на то, что подобное предложение довольно лестно посольству, однако долг и нежелание навлекать на себя гнев Железного Хромца, берут своё — они отказываются от предложения погостить в Герате и должны следовать дальше за войском эмира. В целом, можно смело предположить, что изысканная тимуридская архитектура, обнаруженная испанцами возле города Дамган, наглядно демонстрировала, что гнев этого правителя можно не пережить.

Следующим городом на их пути был Мешхед, главный город Хорасана, и здесь де Клавихо примечает следующее: «В этом городе, погребен внук их пророка Махомада, сын одной из его дочерей. Говорят, что он святой, а погребен он в большой мечети, в гробнице, украшенной позолоченным серебром. Этот город — место их паломничества, и каждый год стекается сюда много богомольцев для поклонения. А когда богомолец возвращается отсюда в свою землю, люди целуют ему платье, говоря, что он возвратился из священной. И посланников повезли посмотреть эту мечеть; позже в других местах, когда слышали от них, что они были в этом городе и видели эту гробницу, целовали им платья, говоря, что они были у святого Орасана. А этот племянник Махомада назывался Орасан Селтан, и поэтому эта земля называется Орасания. И хотя эта земля сама по себе, язык в ней персидский».

В целом, подобная открытость для людей иной культуры сейчас немного поражает. Все эти люди, с одной стороны, по-прежнему с глубоким религиозным сознанием и воспитанием. С другой стороны, они знают о том, что послы любой страны неприкосновенны, независимо от того, из Кастилии они или из Мамлюкского Египта. С третьей стороны, видимо, играло роль ещё и то, что эти люди едут к самому эмиру Тимуру. Однако всё равно в голове немного не укладывается отсутствие религиозного антагонизма: как каким-то иноверцам вот так запросто устраивают экскурсии по святым местам? И ладно, это делают византийцы — там все ещё по-прежнему христиане. Однако ровно таким же образом поступают мусульмане. И тут стоит вспомнить, что в Ангорской битве на стороне Баязида воевали вполне себе православные сербские рыцари под командованием Стефана Лазаревича, притом в отличие от анатолийских турок, они не переходили на сторону Тимура, а честно исполняли свой долг. Пожалуй, в те времена религиозный и национальный антагонизм был ещё не столь силён, как в последующие эпохи.

Но так или иначе, кастильское посольство двинулось дальше, прибыв в последний день июля в город, который был записан, как Буело. У историков-ориенталистов этот город считается современным городом Тус, подчиненным Тимуром в 1382 году, а через семь лет, по сведениям Шереф ад-дина Йезди, там произошло восстание, которое жестоко подавил Тимур: казнено было до 10 тыс. человек. И по обыкновению у городских ворот были воздвигнуты башни из голов убитых.

В этом городе посланникам по указанию городского совета выделили корма для лошадей и запас еды, так как предстоял длинный переход по пустынной местности на пятьдесят лиг (порядка 280 км, если брать в расчёт, что де Клавихо использовал старую испанскую лигу для обозначения). Как записал в дневнике идальго: «С наступлением сумерек уехали оттуда и пробыли в пути всю ночь. Также пробыли в пути всю следующую пятницу, день и ночь, не встретив никакого жилья. В следующую субботу, десятого августа, ночью подъехали к долине, где виднелось множество возделанных полей, пересекаемых рекой, на берегу которой стояло много шатров чакатаев из царского войска. Здесь, среди этих людей, было много скота, и верблюдов и лошадей. Остались здесь со своими стадами, так как в этой долине было достаточно травы, а они вели скот уже заклейменным».

Здесь они встретили посланника Тимура, что приказал оказать им всевозможные почести, вновь выдать запас еды, новых лошадей, а также поторопить с ездой — видно было, что владыка уже заждался кастильское посольство, которое всё никак его не может догнать на просторах его империи. Посланника этого звали Мизраб, он был приближённым Тамерлана, а позже его сына Шахруха, и начальником крепости в Термезе. Де Клавихо оставил здесь в дневнике занимательную запись об обычаях сопровождения дорогих (во многих смыслах) гостей: «А обычай был таков: когда они приезжали в какое-либо место, город, селение или деревню, то тотчас распоряжались, чтобы несли много еды как для них, так и для всех, кто был с ними, плодов, корма столько, чтобы хватило на количество людей, большее в три раза. Приводили людей, которые бы охраняли посланников и их поклажу днем и ночью, стерегли их лошадей, а если что-либо пропадало, то власти там, где они останавливались, должны были заплатить. Если же там, где они останавливались или куда приезжали в любое время, не приносили тотчас всего необходимого, то им давали столько ударов палками или кнутами, что нельзя не удивляться. Или сразу же посылали за старшинами города, селения или места, куда прибывали, и их приводили, и первым делом они требовали палок и прутьев и били так нещадно, что на удивление, говоря при этом, что известно о приказе сеньора оказывать посланникам всяческие почести, когда бы они ни приехали, и приносить все, что им нужно. Ведь они прибыли с этими франкскими посланниками, а у них не было подготовлено все необходимое. А так как они небрежно исполняют приказ великого сеньора, то они сами из своего имущества и из городского совета возместят убытки, так что им следовало бы знать о приезде посланников, чтобы услужить им. Когда посланники приезжали в какой-либо город или место, то первое, что делали кавалеры, что их сопровождали, — требовали арраисов, что у них означает старшин. И на улице хватали первого встречного — а они обычно носят на голове покрывала, — срывали с него, обматывали вокруг шеи и, сидя на конях, тащили его за собой, удары палками и кнутами, чтобы он указал дом арраиса. А люди, видевшие это и признавшие в них царских слуг, догадываясь, что они явились с каким-нибудь царским поручением, разбегались, как будто дьявол гнался за ними. А те, что сидели в лавках и продавали свои товары, закрывали их и также пускались бежать и запирались в своих домах, и говорили друг другу: это ельчи, что значит посланники, так как знали, что наступают для них черные дни; и так убегали, будто дьявол гнался за ними. А когда приезжали куда-нибудь, въезжали с таким шумом и такое творили без жалости, что казалось, что входило древнее войско. И когда находили арраисов, думаете, разговаривали с ними по-хорошему? Вначале их бранили и били дубинками, потом заставляли бежать впереди себя и приносить все, что посланникам нужно, и стоять и прислуживать и не отлучаться без разрешения. Знайте же, что посланники и посол султана вавилонского ехали вместе, с тех пор как оставили зятя сеньора. А так поступают они не только когда посланники, но и когда кто-нибудь едет по царскому указу, так как они говорят, что для исполнения приказа сеньора должно убивать и карать любого. И не находится таких, кто бы возражал, а, все хранят молчание на любые выходки того, кто едет с приказом сеньора, и даже старшины его войска. Поэтому удивительно, как боятся сеньора и его слуг во всей этой земле».

А вот уже это описание отвечает на вопрос, а почему же так случилось, что путешествие кастильцев проходило по просторам империи Тимура с таким комфортом? Потому что эта империя держалась на поистине восточной тирании, и когда ты оказываешься гостем самого владыки, то будешь обласкан со всей возможной щедростью и размахом. И с одной стороны, понимаешь, почему столь часты были восстания против верховного правителя, но с другой видится порядок в государстве. Интересно, что в дневнике упоминаний о разбойниках было всего-лишь однажды: когда бей Кабасит у замка Ардас в Закавказье, которого местные описывали, как бандита, но который на поверку не стал их грабить, а начал лишь жаловаться на тяжёлую судьбу. Конечно, что Руй Гонсалес де Клавихо не упоминает о разбойниках, это не говорит о том, что их не было вовсе, однако это говорит о том, что путешествие по просторам империи Тимура могло оказаться куда спокойнее, чем по той же Кастилии или Франции.

В этой же части дневника дано описание тюркской народности чагатаев, которых идальго описывает в достаточно положительном ключе: «А эти люди, что живут в шатрах и прочих домах, не имеют ничего, кроме этих шатров; и зимой и летом они ходят по полям. Летом они идут в те места, где есть вода, и сеют свои хлеба, хлопок, дыни, которые, думаю, самые лучшие и самые обильные во всем мире. Кроме того, они сеют много проса, которое в вареном виде едят с кислым молоком; а зимой уходят в теплые края. И сеньор также со всем своим войском ходит по полям летом и зимой. А так как они чувствуют себя в безопасности, не ходят все вместе, а так, что сеньор со своими кавалерами и приближенными, женами и слугами едут, а другие — в иные места. Так они проводят всю жизнь. А скота у них много: баранов, верблюдов и лошадей; коров мало. Когда сеньор призывает этих людей в войско, они тотчас идут со всем своим имуществом, со стадами, женами, детьми и содержат и войско, и местность, куда приходят, баранами, верблюдами и лошадьми. С этими людьми сеньор совершил великие дела и выиграл много сражений. Они народ трудолюбивый и наездники, стрелки из лука и храбрые воины. Если есть обильная еда, они едят, а если нет, то обходятся без хлеба, молоком и мясом; и очень привычны к мясу, но могут и без него. Холод, зной, голод и жажду они переносят легче, чем какой-либо другой народ в мире».

И по этой земле чагатаев посольство двинулось дальше, и с каждой кастильской лигой местность становилась всё суровее: «Они ехали всю ночь и весь следующий день и нигде не встретили жилья, кроме одного большого заброшенного дома, в котором заночевали и покормили лошадей. И им сказали, что на другой день нужно пройти двенадцать лиг, прежде чем встретится жилье. Около двух часов ночи уехали оттуда на хороших, свежих лошадях, которых там им дали. И ехали они всю ночь, а было очень жарко, и нигде по дороге не встретилась вода. Так же ехали и другой день, понедельник, до девяти часов, не встречая воды, чтобы напиться. За эти сутки они прошли так много, что лошади утомились и больше не могли двигаться. Страдали от зноя и от жажды, томившей их; а дорога была песчаной, и люди гибли от жажды, и воды нельзя было достать. У магистра лошадь была резвее, чем другие, и он поехал вперед, как мог, и подъехал к реке, где набрал воду в рубашку, что вез с собой, и вернулся с ней как можно скорее. И напились этой воды те, кому удалось, так как были совсем в обморочном состоянии от жажды и зноя и уже не ехали все вместе, а кто как мог; ехали быстрее, и уже не было ни охраны, ни тех людей, которые бы заботились о посланниках».

Несмотря на подобные лишения, испанцы всё же достигли сначала караван-сарай, а после него — нового стойбища чагатаев. В этой засушливой стране становища кочевников оказывались наиболее цивилизованными уголками, где можно было бы укрыться от жары и отдохнуть. И лишь в городе Андхой они прибыли дольше обычной остановке — из него родом был тот знатный тимуридский дворянин, что сопровождал их путь, а потому здесь посланникам Энрике III оказали большие почести, потому пробыть пришлось два дня. Здесь де Клавихо указывает в дневнике, что «эти чакатаи пользуются особыми льготами от царя: они могут ходить со своими стадами везде, где хотят, пасти их и сеять и жить, где вздумается, как летом, так и зимой. Они свободны и не платят подати сеньору, так как служат ему на войне, когда их позовет. И не думайте, что они где-нибудь оставляют своих жен, детей и стада, — все, что у них есть, они берут с собой, когда идут на войну или переходят с места на место. А те женщины, у которых малые дети, во время переездов везут их в маленьких люльках перед собой на лошадях, и повязаны эти колыбельки широкими лентами, которые они набрасывают на себя; и так ездят со своими детьми. Ездят и скачут на лошадях с детьми так же легко, как и без них. Бедные люди везут своих детей и шатры на верблюдах, а это очень неудобно для младенцев, так как верблюды ходят очень нескладно. И не только те, что встречались в пути, кочуют по полям, но и еще очень многие кроме них. Когда мы где-нибудь встречали их, то везде было их великое множество, на целую лигу или две, и мы шли среди этих людей сутки и более и все не могли миновать их. А возле городов и местностей, где есть вода и луга, мы тоже встречали их очень много, а они были так черны от солнца, что казались выходцами из ада, и их было столько, что не видно конца». Читаешь такое описание и видишь, что испанский гранд взирает на этих чуждых ему людей, не как на диковиных созданий, а на таких же людей. Пусть они говорят иначе, и выглядят не так, как его соотечественники, однако даже такие чудны́е иноземцы хоть и бедны, но трудолюбивы, старательны и выносливы. Из описаний обычаев сопровождения посольств может даже возникнуть ощущение, что де Клавихо отчасти жалеет этих самых чагатаев. Хотя, испытывал ли он к ним жалость или нет — сказать определённо нельзя.

Имя следующего города, куда добрались испанцы, не называется в дневнике. Историками выдвигается предположение, что это Шапурган, город, находящийся к западу от Балха в области Гузган. В любом случае, идальго отмечает, что большая часть этого селения необитаема, хотя дома и мечети были довольно больших размеров. После выхода отсюда им пришлось бороться со стихией, де Клавихо оставил такие строки в дневнике: «А ночевали они в чакатайских шатрах. На другой день, в субботу, они уехали оттуда и дул такой сильный ветер, что едва не срывал всадников с лошадей, а был он такой палящий, что казался огнем. Дорога шла по пескам, а ветер поднимал песок и нес его с одного места на другое, засыпая дорогу и людей. В тот день несколько раз сбивались с пути и кавалер, что их сопровождал, послал обратно в шатры за проводником, который бы указал им дорогу. По воле Божьей они добрались до хорошего селения, называемого Алибед, и переждали там жару, пока не утих ветер». Поистине суровое испытание, даже для жителей пустынной Иберии.

Следующим городом на пути был Балх: «Город велик и обнесен широким земляным валом, ширина которого равнялась тридцати шагам, но он осыпался и был пробит во многих местах. Валы делили город на три части и шли вдоль, пересекая его из одного конца в другой. Первая его часть, заключенная между двумя валами, была необитаема, там никто не жил, а было посеяно много хлопка. Во второй части жили люди, но немного, а третья часть — густо заселена. И хотя большинство встреченных нами городов не имели стен, этот был хорошо защищен». Такое интересное районирование поселения связано в том числе с тем, что ещё при Чингисхане Балх был разрушен и оставался в развалинах до первой четверти XIV века, и был восстановлен только при чагатайском хане Кебеке. Затем в 1368 году эмир Хусейн переселил всех жителей города в крепость, однако через два года уже Тимур вернул всех жителей обратно в город, насильно. Государственный масштаб мысли у обоих правителей незримо ощущается, жаль только воспоминания де Клавихо не содержали того, как местные жители относились к подобным затеям.

После очередного богатого приёма посланцы кастильского монарха двинулись дальше и через три дня подошли к Амударье. Вот какое её описание оставил в дневнике идальго: «Это другая река, которая берет начало в Параисе, а шириной она около лиги. Она течет по равнине, но течение ее удивительно быстрое, а мутная. Зимой она, так как вода в горах замерзает и снег не тает, а когда наступает месяц апрель, начинает прибывать и прибывает четыре месяца подряд, потом начинает убывать, и река возвращается к своему прежнему виду, а это происходит потому, что летом тают и разрушаются снега. Нам говорили, что прошлым летом река так прибыла, как никогда прежде не случалось. Она так разлилась, что дошла до одного селения, отстоящего на расстояние двух третей лиги, вошла в него и разрушила много домов и причинила большой вред. Эта великая река берет начало на небольшой вершине тех гор и течет по равнинам земли Самарканте, уходит в землю Тарталии и впадает в море Баку. Река отделяет земли царства Самаркантского от царства Хорасанского».

И здесь нужно сделать одно замечание, что здесь мы не можем сказать наверняка — является ли это описание доподлинным, что рассказали де Клавихо местные жители, либо это отголоски ещё античных представлений. Как известно, река Амударья берет начало в Малом Памире в Афганистане из ледника у перевала Вахтжир на Гиндукуше. Указанный в дневнике хребет Параис — одна из цепей Гиндукуша. Античные авторы, например, Страбон, называли таким словом весь Гиндукуш, а также страну, лежащую по обеим сторонам от него. И при этом Гиндукуш считался продолжение Кавказа, потому и выходит у де Клавихо, что и Амударья и Евфрат имеют истоки в одних и тех же горах. Но при это есть ещё одна деталь — наш испанский гранд пишет об Амударье, что она впадает в Баку, то бишь, Каспийское море. И об этом писал ещё, что эта река разделяется на 360 рукавов и 40 устьями теряется в болотах, и только одним из рукавов, который протекает по открытой местности, всё же достигает берегов Каспийского моря. Впоследствии, основываясь на этих сведениях, исследователи пытались доказать, что сухое русло Узбоя является этим каспийским протоком, но было выявлено лишь то, что западная ветвь Амударьи доходила только до озера Сарыкамыш, а сведения Геродота, скорее всего, основывались на неких древних устных преданиях предысторического периода.

Также, двигаясь уже на север в Термез, де Клавихо оставляет заметку о том, что «Здесь, около этой великой реки, на равнине Александр сразился с Пором, царем Индии, когда победил его», что является лишь легендой — настоящая битва македонского царя с индийским была на притоке Инда, а не на Амударье. С другой стороны, можно понять испанского гранда, который, скорее всего, до этого читал про походы Александра, а теперь вот, идёт тем же путём, что когда-то преодолевал македонский царь. Легенда буквально оживала на его глазах, не смотря на то, что от неё его отделяло четырнадцать столетий.

О Термезе же идальго оставляет занятное описание: «А этот город Термит, куда посланники приехали в тот день, очень большой и густонаселенный; у него не было ни стен, ни какой-либо ограды. А вокруг располагались сады и множество каналов. Более ничего не могу сказать вам об этом городе, кроме того, что, когда мы вошли в него, ехали так долго, что, добравшись до назначенного места, почувствовали себя утомленными. И все время ехали по многолюдным улицам и площадям, где продавалось множество товаров». Люди, которые до этого пересекли Средиземноморье, Понт, Персию, устали от поездки по городу — значит город этот и впрямь был огромен и суетен. Что характерно, стен у Термеза де Клавихо не описывает.

В этом же городе они встречают посланника Тимура, который был отправлен самим эмиром, чтобы проведать их самочувствие, узнать, хорошо ли с ними обходятся, а также уточнить, как скоро они смогут прибыть к Железному Хромцу? В дневнике идальго от этого посещения осталась интересная запись: «А когда тот гонец уезжал, дали ему платье из камки и также подарили флорентийское платье тому кавалеру, которого сеньор прислал к ним первым и который ехал с ними. Так же поступил и посланник султана вавилонского, бывший вместе с ними. Кроме того, второму кавалеру, присланному к ним сеньором, коня, так как у них существует обычай дарить что-нибудь в честь сеньора тому, кто едет куда-нибудь по его приказанию, и получать подарки. А по количеству того, что дарится в честь сеньора, судят об их щедрости, и этим они очень гордятся».

Двадцать второго августа 1404 года Руй Гонсалес де Клавихо вместе со своими товарищами выехал из Термеза на север, углубляясь в земли Мавераннахра.

Владыка Мавераннахра и весь его народ

Город Самарканте расположен на равнине и окружен земляным валом и очень глубокими рвами. Он немного больше города Севильи, того, что внутри, а за городом выстроено много домов, примыкающих с разных сторон как предместья. Весь город окружен садами и виноградниками, которые тянутся в иных местах на полторы лиги, а в других — на две. А город стоит среди них. Между этими садами пролегают улицы и площади, очень населенные, где живет много народа и где продается хлеб, мясо и многое другое. Так что то, что находится, за валом, более населено. В этих загородных садах много больших и знаменитых построек, и у самого сеньора там есть дворцы и главные погреба. Кроме того, у знатных горожан есть в этих садах свои дома и помещения. И столько этих садов и виноградников вокруг города, что когда подъезжаешь к нему, то кажется, что приближаешься к лесу высоких деревьев и посередине его сам город. А через город и эти сады проложено множество оросительных каналов; в этих садах выращивают много дынь и хлопка. А дыни в этой земле обильны и превосходны. До Рождества у них бывает столько дынь и винограда, что удивительно; каждый день приходят верблюды, нагруженные дынями в таком количестве, что нельзя не удивляться, как они раскупаются и потребляются. В селах их столько, что их сушат и хранят, как инжир, из года в год. А сохраняют их таким образом: режут поперек большими кусками, снимают корку и кладут на солнце, и когда высушат, все собирают, кладут в мешки и так хранят годами. За городом простираются большие равнины, где много больших деревень, в которых царь поселил людей из других завоеванных им земель.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

Наконец посланники Энрике III достигли подножья высокой горы, на вершине которой, по их свидетельствам, стояло здание крестообразной формы, сложенное из кирпича и отделанное изразцами. Идальго пишет: «Эта гора очень высокая, в ней есть проход, через который можно пересечь ее по расселине, которая кажется сделанной человеческими руками: с обеих сторон поднимаются высокие горы, а она ровная и очень глубокая. На середине этого прохода находится селение, а над ним вверху громоздится высокая гора. А этот проход в горах называется Железные ворота, и во всей этой нет другого прохода, кроме этого. Он защищает Самаркантское царство со стороны Малой Индии. И нет иного прохода, чтобы проникнуть в земли самаркантские, кроме как через него; так же и жители Самарканте кой империи не могут попасть в земли Индии, как только через этот проход. Этими Железными воротами владеет сеньор Тамурбек. И они ежегодно приносят ему большой доход, так как проходят купцы, идущие из Малой Индии в Самаркантское царство и в земли севернее его».

Здесь описывается узкое ущелье в горах Байсунтау , горном хребте в современном Узбекистане, юго-западном отроге Гиссарского хребта. Это ущелье длиной около 3 км и шириной до 20 м, оно именуется Железными воротами, и через него шли караваны из Индии в Самарканд и Бухару. Во времена Тимура здесь находилась таможня, естественно, приносившая большой доход. Что интересно, по всей видимости, до 1875 года испанские посланники и их свита, по-видимому, были единственными европейцами, проехавшими через эти Железные ворота.

Далее де Клавихо пишет следующее: «Кроме того, Тамурбек владеет другими Железными воротами — возле Дарбанте, на краю провинции Тарталии, а ведут они к городу Кафе, — которые тоже находятся в проходе среди высоких гор между провинцией Тарталией и землей Дарбанте, на пути к морю Баку или Персии. А если жители провинции Тарталии хотят пойти в Персию или в эти земли к Самарканте, то нет другого прохода, кроме этого. И от одних Железных ворот до других будет тысяча пятьсот лиг и более. Знайте, как велик тот сеньор, который владеет, подобно Тамурбеку, этими двумя Железными воротами и всей землей, находящейся между ними, так как он владеет Дарбантом, и эти Железные ворота ежегодно приносят ему большой доход. А Дарбант очень большой город, и ему также принадлежат обширные владения. И первые Железные ворота, которые ближе к нам, называются Ворота близ Дарбанте, а другие, дальние, называются Воротами близ Термита, граничащего с землями Малой Индии».

И вот уже здесь мы снова сталкиваемся с немного несовременными представлениями кастильского гранда о географии всех этих земель, что в целом неудивительно для той эпохи, но сейчас вызывает улыбку. В приведённой выше цитате рассказывается о Дербентском проходе на Кавказе в современном Дагестане. Как опять же было сказано, в представлениях географов того времени Гиндукуш был соединён с Кавказом в единую горную систему. Неудивительно, что одни Железные ворота, кавказские, соотносились с другими — гиссарскими, в одной же горной системе расположены. Другое дело, что по какой-то причине де Клавихо нигде не упоминал в своём тексте легенду о том, что данное название проход получил из-за сооружения Железных ворот близ Дербента Александром Македонским, однако же сообщает про тот, проход, где они были: «А эти горы, где находятся Железные ворота, голые и безлесные. Говорят, что ранее в этом проходе от одной горы к другой стояли ворота, сплошь покрытые железом, и никто не смел пройти через них без разрешения». Не исключено, что где-то железные ворота всё-таки существовали, но до описываемых событий они не дожили. При этом, что интересно, по какой-то причине идальго, знавший итальянцев и знавший об их факториях на Чёрном море, отчего-то помещает генуэзскую Кафу куда-то в горный проход между Дербентом и Золотой Ордой. Воистину, создаётся впечатление, что на просторах Азии заканчивается география и начинается этнография, поскольку сведения о тех или иных местах упираются в мифы и легенды, того и гляди, из-за следующего поворота пыльной дороги появятся ракшасы, и никто не удивится их наличию.

Двадцать восьмого августа они достигли города Кеш, откуда был родом сам Тимур, и здесь же родился его отец. Испанцам продемонстировали недостроенную мечеть в честь отца эмира, князя Таргая, а также его усыпальницу. Кроме того, де Клавихо со своими товарищами посетил и строящуюся усыпальницу самого Тимура и мечеть, в которой покоится первый сын эмира, Джехангри. Об этом идальго оставил такую запись в дневнике: «Эта мечеть и усыпальница очень богаты и отделаны золотом, лазурью и изразцами, при ней большой участок с деревьями и водоемами. Каждый день по приказанию сеньора в эту мечеть отправляют двадцать сваренных баранов в память душ отца и сына, погребенных там».

Затем на следующий день посланники Энрике III посетили большой дворец, строительство которого было начато за два десятка лет до этого пленными хорезмскими мастерами. При этом при описании красот дворца де Клавихо упоминает занятную деталь: «Сразу же за этими воротами находились другие, а за ними большой двор, вымощенный белыми плитами и окруженный богато отделанными галереями; а среди двора большой водоем, и этот двор занимает в ширину шагов триста, и через него входили в самое большое помещение дворца, куда вела очень большая и высокая дверь, отделанная золотом, лазурью и изразцами — очень искусной работы. А над дверью посередине был изображен лев солнца, а по краям точно такие же изображения. Это был герб сеньора самаркантского. И хотя говорят, что этот дворец строился по приказу Тамурбека, я думаю, что его начал строить прежний сеньор Самарканте, так как этот герб, солнце и льва на нем, есть герб сеньора самаркантского, а герб Тамурбека — три круга. Это значит, что он царь трех частей света, и этот герб он приказал делать на всех монетах и на всех предметах, которые изготавливаются по его приказанию. И по этой я думаю, что другой сеньор начал строить этот дворец, еще до Тамурбека. Эти три кружочка наподобие буквы О встречаются и на царских печатях, и он приказывает, которые облагаются данью, чтобы также ставили на своих монетах».

Следует отметить, что символическое изображение льва на фоне солнца, о наличии которого на дворце Ак-Сарай в Кеше сообщает де Клавихо, появилось в глубокой древности. В средневековом мусульманском мире это изображение становится особенно популярным примерно сXIII века, после того как его стали чеканить на монетах сельджукидского султана Малой Азии Гийас ад-дина Кайхусрау II. Позже данный геральдический символ в разных вариантах повторяется на монетах ильханов государства Хулагуидов и некоторых золотоордынских ханов. Что же касается объяснения испанцем тамги Тимура, то оно полностью соответствует воззрениям античности, по которым обитаемый мир, Ойкумена, состоял из трех соединенных между собой частей света: Европы, Азии, Африки, по периферии омываемых Внешним океаном. Как мы видим, античные воззрения и здесь были достаточно сильны.

Дальше же де Клавихо приводит историю становления Тамерлана, как правителя Самарканда. В частности, он рассказывает, что отец того сам происходил из чагатайского рода среднего достатка, имел не более трёх или четырёх всадников и жил в селении недалеко от Кеша. Сам же Тимур имел ещё меньше достатка и начинал свой жизненный путь с того, что со своими сообщниками грабил соплеменников: «один день барана, другой день корову, и, когда это удавалось, пировал». При этом говорится, что он сам был храбрым, имел доброе сердце и щедро делился своей добычей, именно поэтому достаточно быстро его воинство разрослось до трёхсот всадников. Как соотносится доброе сердце и грабёж соплеменников — сказать трудно, однако же в этой истории Тимур предстаёт в образе эдакого благородного разбойника. И вот он уже набегает на другие земли, грабит и ворует ради себя и своих людей и даже нападает на проезжающих теми землями купцов, что неизбежно привлекает к нему внимание правителя Самарканда, именуемого у де Клавихо ни много ни мало — императором. Что характерно он приказывает убить Тимура за все его бесчинства. Но так как быстро сменил гнев на милость, благодаря, по заверениям идальго, нескольким знатным чагатаям, что служили при императорском дворе. И что же делает самаркандский правитель? Он, благодаря неким людям по имени Омар Тобар и Каладай-бек, разрешает Тимуру также жить при дворе.

Восток, поистине, дело тонкое, поскольку в этой истории Тимур, живя при дворе своего сюзерена и благодетеля, неистово интригует против него. Так, что император приказывает убить мерзавца! Но наш мерзавец и разбойник с чистой душой (но не совестью) сбегает и продолжает грабить караваны. Что интересно, эти свидетельства о молодости Тимура отсутствуют в официальной историографии, но, видимо, бытовали в устной традиции того периода. Версия, сообщаемая де Клавихо, близка к рассказу Никоновской летописи, потому некоторыми историками высказывается мнение, что официальная историография преднамеренно умалчивает о годах юности Тимура, так как, подобно Чингисхану, он начинал свою деятельность как атаман шайки разбойников в смутное для Мавераннахра время после смерти эмира Казагана.

Тем временем Тимур уже во главе пятиста всадников совершает рейд в Систан, земли которого были богаты на стада баранов и лошадиные табуны. Подобное крупное вторжение заставляет местных жителей объединяться, и вот уже «ночью напал на стадо баранов, а в это время пришли люди, бросились на него и его сообщников, убили многих, а его сбили с лошади и ранили в правую ногу, после чего он остался хромым, также и в правую руку, после чего он недосчитался двух маленьких пальцев; и бросили его, посчитав мертвым. Стал передвигаться, как мог, и дополз до шатров каких-то, кочующих в поле, откуда ушел, а оправившись, опять стал собирать своих людей».

Как известно, в истории о благородном разбойнике неизбежен злой правитель. Именно таким и рисует самаркандского императора де Клавихо, говоря, что того недолюбливали подданные, особенно простой люд, горожане и даже члены знати. Оттого они пришли к Тимуру и попросили того убить злого властителя, чтобы самому стать у власти, на что будущий Железный Хромец естественно согласился. И естественно подстерёг своего противника, когда тот направлялся из Самарканда в какой-то из ближайших городов. Подстерёг, напал и почти что победил, но злой и коварный император бежал в горы и попросил укрыть его и вылечить от ран встреченного им человека, обещая сделать того богатым. Даже отдал своё дорого кольцо. Но злым и коварным (а также, судя по всему, жадным) оказался не только старый самаркандский правитель — укрывший его человек выдал его Тимуру, который быстро появился и убил того.

А после захватил Самарканд, власть и жену прежнего правителя, которую звали Биби-Ханым. А уже после всего это покорил Хорасан и весь Мавераннахр.

В этой же части дневника де Клавихо опять возвращается к описанию народности чагатаев и их роли в государстве Тимура: «Причина, по которой эти татары пришли в эту землю и назвались чакатаями, следующая: в давние времена был в Тарталии император родом из татарского города Дорганчо, что означает Сокровище мира. Владел обширной землей, которую завоевал, а подойдя к концу, оставил четырех сыновей, которых звали: одного Габуй, другого — Чакатай, третьего — Есбек и четвертого — Чаркас; все они были детьми одной матери. Перед смертью отец разделил свои владения и дал каждому его часть, а сыну, которого звали Чакатай, выделил эту империю Самарканте и еще другую землю. И завещал всем своим сыновьям и не ссориться, что пусть они знают, что в тот день, как возникнет между ними, они погибнут. Этот Чакатай был человеком храбрым, смелым, мужественным. Братья стали завидовать друг другу, потом пошли распри, и стали они воевать один с другим. Когда земли Самаркантской узнали об этих распрях, они восстали и убили и многих его людей и поставили императором одного из своего племени. После этого Чакатая осталось в этой земле много людей, у которых было имущество и дома, где они жили. А после того, как их сеньор был убит, местные стали называть этих оставшихся татар чакатаями, и отсюда пошло их название. Из этого рода татар-чакатаев, что остались жить там, был и Тамурбек и другие чакатаи, что служили ему, и многие из жителей Самарканте также теперь называются так из-за той известности, какую эти чакатаи приобрели, хотя они совсем и не их племени».

Что интересно, де Клавихо рассказывает историю сыновей Чингизхана, не называя ни его самого, ни верные имена его сыновей. Здесь верно дано только имя второго сына — Чагатая, владетеля улуса от Уйгурии до Самарканда и Бухары и от Южного Алтая до Амударьи. В действительности трех других сыновей Чингисхана звали: старшего — Джучи, третьего — Угэдей и младшего — Тулуй. Однако подобная легендарная версия того, откуда пошли чагатаи — сама по себе интересна.

Всё же после двухдневных прогулок по Кешу посланники кастильского монарха вместе с мамлюкским посольством поехали дальше. Следующие несколько дней они переезжали от одного поселения, утопающего в садах, к другому — всё ближе и ближе подходя к Самарканду. Описание одного из садов оставляет ощущение, что читаешь про какой-то европейский парк более поздних эпох: «В воскресенье утром, тридцать первого августа, привезли посланников в этот сад, обнесенный глинобитной стеной, которая тянулась на целую лигу. Там было много разных плодовых деревьев, цитронов и лимонов, имелось шесть больших водоемов, а посередине бурлил поток, пересекавший его насквозь. От одного водоема к другому шли аллеи, наподобие улиц, большими, высокими и тенистыми деревьями. А внутри этих деревьями аллей имелись ходы, охватывающие весь сад. От этих аллей отходили другие, соседние, так что можно было ходить и осмотреть весь сад; а от этих аллей шли еще другие. Находился насыпной холм, наверху ровный и окруженный частоколом. Посередине его возвышался прекрасный дворец со множеством покоев, богато отделанных золотом, лазурью и глазурованными изразцами. А этот холм, на котором стоял дворец, был окружен глубоким рвом, наполненным водой, так как в него постоянно вливается вода из водовода. Чтобы подняться на этот холм, где расположен дворец, имелось два моста с одной и другой стороны. На другом конце этих мостов было двое ворот, а потом шла лестница, по которой поднимались наверх холма; так что дворец был хорошо укреплен. В саду разгуливали олени и множество фазанов, которых сеньор велел напустить туда. Из сада шел проход в большой виноградник, по размеру равный саду, который также был обнесен глинобитной стеной. У стены, ограждающей виноградник, шел ряд высоких деревьев, казавшихся очень красивыми. Этот дом с садом назывался Талисия, а на их языке Кальбет».

Кальбет — это искажённое слово Гюль-Баг, то есть «Сад Роз». Здесь речь идёт, скорее всего, о дворце Тимура Тахта-Карача, построенном в 1398 году и окруженном огромным садом, для орошения которого был использован горный ручей, стекавший с перевала между Самаркандом и Шахрисябзом. Здесь хочется отметить, что при организации загородных садов здесь использовался принцип чарбаг — правильный контур (квадратный или прямоугольный), наличие центральной аллеи, а иногда и второй, лежащей на поперечной оси, добавочные аллеи, четырехугольные площадки. В глубине обычно располагался дом владельца с открытой площадкой и водоемом перед ним. Вода была необходимым элементом планировки сада; прямые арыки рассекали его, в разных местах устраивались пруды различной формы — квадратные, многогранные, фестончатые. Если рельеф сада был холмистым, то использовались террасы. Всё это говорит о Мавераннахре как о одном из центров тогдашней цивилизации, притом развитом, посреди бесконечных, казалось бы, диких азиатских просторов.

Пир царя Тимура

В городе Самарканте соблюдается законность, так что ни один человек не смеет обидеть другого или совершить насилие без приказания сеньора; а он делает этого столько, что с них довольно. Сеньор всегда возит с собой судей, которые распоряжаются его станом и домом, а когда они куда-нибудь приезжают, то и жители земель, и все их слушаются. Эти судьи предназначены и распределены так: одни разрешают важные дела и ссоры, которые случаются; другие ведут денежные дела сеньора, третьи распоряжаются наместниками, в землях и городах, зависимых от него, иные — посланниками. А когда становится стан, они уже знают, где каждый из них должен быть и вести дела. Они ставят три шатра и там выслушивают и решают дела тех, кто к ним приходит. Идут и докладывают сеньору, после чего возвращаются и выносят решение по шести или четырем. Когда они приказывают выдать какую-либо грамоту, тут же находятся их писари и пишут ее тотчас, без задержки, а когда она готова, ее заносят в регистрационную книгу, которая всегда при них, и ставят знак; потом передают грамоту оидору , чтобы он ее видел, и тогда берет серебряную резную печать, смазывает ее чернилами и ставит на грамоту с внутренней стороны; потом берет ее другой и записывает и отдает своему начальнику, и тот ставит на ней чернильную печать. Когда так сделают трое или четверо, в середине ставят царскую печать, на которой буквами написано «правда» , а в середине три знака. Так что каждый советник имеет своего писца и свою регистрационную книгу. А эта грамота такова, что, как ее выдадут, стоит только показать на ней печати мирасс и царя, как все исполняется в тот же день, в тот же час без малейшего промедления.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

Четвёртого сентября 1404 года посланникам Энрике III сообщили, что Тимур сейчас занят отправкой послов Тохтамыша, поэтому не может с ними встретиться, но чтобы они не сердились и развлекались, им и мамлюкским послам прислали вельможу, чтобы устроить праздник: «привезли много баранов, сварили и приправили их, зажарили лошадь, приготовили разными способами рис, доставили много фруктов и подали». Так продолжалось четыре дня, и только восьмого сентября им сообщили, что эмир хочет их видеть. Также им рассказали, что обычно он не принимает прибывших послов сразу, а только по истечении пяти или шести дней, притом чем именитее посланники, тем за ними позже посылают.

Встретил их Тимур в большом загородном саду в Самарканде в огромном доме: «Входная дверь в тот сад была очень большая и высокая, прекрасно отделанная золотом, лазурью и изразцами; у этой двери стояло много привратников с палицами в руках, так что никто не смел подойти к двери, даже если было много народу. Войдя, посланники сразу же увидели шесть слонов с деревянными башенками и с двумя флажками на каждой. На слонах сидели люди, которые заставляли их веселить народ. А их повели дальше, и они увидели людей, которые несли отданные им вещи и подарки, хорошо разложенные на руках. Потом посланников заставили встать перед подарками и немного подождать, после велели им сказать, чтобы шли. И все время они шли с теми двумя кавалерами, которые вели их под руки, и с ними был посланник, которого Тамурбек посылал к сеньору королю Кастилии; над ним смеялись, кто его видел, так как он был одет по-кастильски». Интересное замечание про посла Тимура, одетого на кастильский манер — притом, что над самими испанцами никто не смел потешаться, но свой вельможа, надевший иноземное платье, вызвал такое вот отторжение и насмешки. Всё же традиционное общество остаётся таким, хотя мне кажется, прибудь Руй Гонсалес де Клавихо домой в одежде из Самарканда, всё могло быть ровно также.

А тем временем испанцы наконец-то предстали перед самим Тимуром. Они, припав на правое колено и скрестив руки на груди, поклонились, затем подошли ближе, повторив этот церемониал, затем снова, но здесь уже остались коленопреклонёнными. Тамерлан же попросил их подойти ближе, поскольку, как выразился позже в дневнике идальго «чтобы рассмотреть их хорошенько, так как он плохо видел из-за старости и почти не мог поднять веки». Правителю на тот момент уже шёл шестьдесят девятый год, но де Клавихо не упоминает его, как немощного старца — напротив.

Рядом с эмиром были особо приближённые люди: Шах-Мелик, который всегда в походах находился при его знамени; эмир Бурундук, его военачальник; и Шейх Hyp ад-дин, командовавший кавалерией в индийском походе и собиравшим в Отраре войско для войны с Китаем.

Как отметил де Клавихо, Тимур не подал им руки для поцелуя, так как в восточных обычаях нет подобного: «никому из великих сеньоров они не целуют руки, так как высокого мнения о себе». Но он обратился к посланникам с вопросом: «Как поживает сеньор король, мой сын, как его дела и как здоровье?» Здесь следует учитывать, что сыном в европейской традиции именовались низшие по феодальному рангу правители, именно поэтому эмир, равный по статусу императору, именно так обращался к королевским послам.

Те же ответили на этот вопрос и разъяснили цель своего посольства, а после уже Тимур обратился к своим вельможам: «Посмотрите на этих посланников, которых прислал ко мне мой сын, король Испании, первый из всех королей, какие есть у франков, что живут на краю мира. Они на самом деле великий народ, и я благословляю моего сына, короля. Было бы достаточным, если бы он прислал вас только с письмом, без подарков, так как я очень рад узнать о его здоровье и делах, получить подарки». Затем он забрал из рук своего внука письмо, адресованное лично ему и сообщил послам, что пришлёт за ними отдельно сообщить свой ответ на послание.

Здесь следует указать на то, что франками мусульмане именовали в целом жителей Западной Европы. Не зря их именовали жителями «на краю мира» — для Самарканда Кастилия была дальней переферией и совершенно не входила в сферу политических интересов, оттого и, видится мне, разбираться в отличиях Кастилии, Франции или итальянских городов друг от друга не было совершенно никакой необходимости. Однако не стоит думать, что Тимур считал испанцев некими недостойными варварами, поскольку, как указал де Клавихо, «когда сеньор увидел, что посланники сидят ниже посла катайского сеньора, он приказал, чтобы они выше, а тот ниже их. И как только их рассадили, появился один из царских мирасс и сказал катайскому послу, что сеньор приказал, чтобы послы короля Испании, его сына, и прочие сидели выше его, а он, посланник разбойника, бесчестного человека и врага, чтобы сидел ниже их, что, если Богу будет угодно, он скоро его повесит, чтобы в будущем не смел объявляться с таким. С этих пор на всех празднествах и пирах, какие устраивал сеньор, их сажали в таком порядке».

При этом характерной чертой, показывающей твёрдость эмира в намерениях направиться в китайский поход является уточнение в дневнике идальго: «А этот сеньор Катая называется Чуйскан, что значит император девяти империй, а чакатаи в насмешку называют его Тангус, что значит свинья. Он владетель обширной земли, и ранее Тамурбек платил ему дань, а теперь не хочет».

Дальше снова был пир, в ходе которого де Клавихо подметил пару интересных местных обычаев: «У них принято, чтобы то мясо, которым их угощают, отсылать к ним домой, и если этого не сделают, считается оскорблением; а этого мяса нанесли столько, не удивляться. Другой их обычай: когда мясо принимают от посланников, то передают его их людям, чтобы отнести. И так много этого мяса наставили перед людьми посланников, что если бы они унести его, то хватило бы на полгода». Поистине восточная щедрость.

Также идальго пишет про судьбу их подарков императору Самарканда: «он приказал принести подарки, которые прислал король, принял их и остался очень доволен. Красным сукном он тотчас поделился со своими женами, прежде всего со старшей, которую звали Каньо и которая была с ним в этом саду. А подарки султана и других, которые ему поднесли в тот день, не принял, и их отдали тем людям на хранение. Они взяли их и держали три дня, пока сеньор не соизволил принять. Обычай его таков: не принимать подарков до прошествия трех дней».

На следующий пир кастильские послы не смогли вовремя прибыть из-за того, что у них вовремя не оказалось переводчика, на что Тимур разгневался на своих приближённых, что те не смогли им его вовремя предоставить, и этот несчастный человек чуть было не был тут же прилюдно казнён за свою нерасторопность, и только вмешательство одного из местных вельмож спасло его от этой участи. Послам же с пира домой было отправлено пять баранов и два больших кувшина вина — по всему выходило, что их путь между пирами по Персии повторялся, только теперь в Мавереннахре. Потому что потом случился ещё один пир, уже третий, в третьем дворце Тимура при Самарканде.

И здесь де Клавихо оставил занятную запись про традиции празднеств, да такую, что невольно на язык просится шутка про русских: «И на этом пиру сеньор приказал пить вино и пил его сам, так как они не смеют пить его на людях или тайком без соизволения. Вино они подают до еды столько раз и так часто, что делаются пьяными, и для них праздник не праздник и веселье не веселье, если они не напьются допьяна. Те, что подносят, стоят на коленях, и как только выпита одна чашка, подают другую, у них нет другого занятия, как только это. А когда один устает наливать, приходит другой и только и делает, что разливает. И не думайте, что один подносит многим, а одному или двум, чтобы заставить их выпить больше. А если кто не хочет пить, говорят, что он оскорбляет сеньора, так как все пьют по его воле. И даже большие чаши наливают доверху и никто не смеет недопить, а если кто оставит, то у него не берут, заставляя. И пьют из одной чаши раз или два. А если предложат выпить за здоровье сеньора или поклянутся его головой, то должны выпить все до последней капли. А тот, кто поступает так и больше пьет, про него говорят бахадур, что значит храбрый человек. А того, кто отказывается пить, заставляют, даже если он и не хочет. В тот день, до того как посланники прибыли к сеньору, он прислал к ним одного своего мирассу, с которым отправил им кувшин вина и просил передать, чтобы они выпили этого вина столько, чтобы быть веселыми по приезде к нему». Всё ради праздника и веселья, видимо, грустные трезвые лица на императорском пиру портили настроение эмира Тимура.

А тем временем, как вы уже догадались, Тимур продолжал спаивать испанцев. На сей раз он устроил большой праздник на пустыре Канигиль, сохранившийся до наших дней у северо-восточного склона Афрасиаба, вдоль арыка Абя-Рахмат. Было расставлено множество шатров и приглашены не только высшие сановники, но и горожане. Притом людей было столько, что, как пишет де Клавихо, «если бы не стражники, бывшие при посланниках, расчищавшие для них дорогу, а пыль стояла такая, что и лица и одежда были одного цвета».

Также, что поражает, это и порядок организации подобных празднеств: «А когда были поставлены шатры сеньора, уже каждый знал, где должен ставить свои, от старшего до младшего каждый соблюдает свое место, и все делается по порядку и без шума. И не прошло трех или четырех дней, как были установлены вокруг царских шатров около двадцати тысяч, и каждый день стекались сюда люди со всех сторон. И вместе с этой его ордой всегда кочуют мясники и повара, торгующие жареным и вареным мясом, и другие люди, продающие ячмень и плоды, и пекари, свои печи, замешивающие и продающие хлеб. Всевозможных умельцев и мастеров можно найти в его орде, и все распределены по определенным улицам. Они везут за собой всюду, куда идет войско, бани и банщиков, ставящих свои шатры и устраивающих помещения для железных бань, то есть горячих и с котлами внутри, в которых держат и греют воду и, что нужно. И таким образом каждый, кто приходил, уже знал свое место».

Но, как вы уже поняли, нельзя просто так взять и завершить пиры в Мавераннахре. Двадцать девятого сентября Тимур устроил праздненство в честь прибытия послов из какой-то части Китайской империи, которых де Клавихо описал следующим образом: «На самом главном из них было платье, напоминающее кафтан из меха, мехом наверх, а мех был скорее старый, чем новый; на голове его была маленькая шапочка и веревочка на груди, а шапочка так мала, что с трудом налезала и едва не падала. И все те, кто был с ним, были одеты в меха; один мехом наружу, другие — вовнутрь и были так одеты, что казались кузнецами, имеющими дело с железом. Они привезли сеньору в подарок невыделанные куньи меха, соболей, белых лис и соколов. Были они христиане, наподобие катайских, и они прислали посольство, чтобы просить дать им в правители и повелители одного из внуков сеньора Тарамиха, бывшего императором в Тарталии и находившегося при нем».

Тимур же подарков этих, по-традиции, не принял, хотя их и забрали для осмотра, зато сам долго играл в шахматы со знатными сейидами из рода Муххамеда.

Примерно на этой части дневника у меня начало закрадываться подозрение о безмерном азиатском коварстве Железного Хромца, потому что там появилась следующая запись: «В четверг, второго октября, сеньор прислал за посланниками в сад, где они жили, одного кавалера, бывшего главным его привратником, и он сказал им, что сеньор направил его передать, что хорошо знает, что франки пьют вино каждый день, но теперь в его присутствии они не пьют, сколько хотят, когда их угощают; поэтому он посылает к ним, чтобы устроить пир. Они едят и пьют, сколько хотят. А для этого послал им десять баранов и лошадь для угощения и меру вина. Когда кончился это пир и было выпито вино, посланников одели в платье из камки, рубашки и шапки и привели еще коней, присланных сеньором в подарок». Как говорится, если гора не идёт к Магомеду… И да, мы же все помним, сколько лет было на тот момент самаркандскому правителю? Всем бы, как говорится, такое железное здоровье.

Если вы, дорогие мои читатели, надеетесь, что вот оно, скоро всё это прекратится и послы получат ответ на письмо короля Энрике III, то смею вас разочаровать — Тимур снова решил устроить праздник, теперь уже в поле при становище его войска. Для этого был установлен огромный павильон, который, по заверениям испанцев «так обширен и так велик этот павильон, что казался замком. Его размеры и высота приводили в изумление, а красот в нем было гораздо больше, чем возможно описать». Что характерно, де Клавихо всё же даёт описание этого павильона и того пространства, что было рядом, и даже в подобном переложении подобное поражает воображение:

Внутри его лежал красный ковер, всевозможными и красиво вшитыми из различных многоцветных тканей вставками, в некоторых местах прошитыми золотыми нитками. А посередине потолка было самое богатое изображение, с четырех сторон обрамленное фигурами четырех орлов со сложенными крыльями. Снаружи этот павильон был покрыт шелковой тканью в белую, темную и желтую полоски, похожую на сарсан. В каждом углу павильона стоял столб, уходящий ввысь, и на нем изображение медного яблока, а выше — луны. В самом высоком месте павильона стояли четыре столба, выше первых, и на них были изображены яблоки и луны. А над павильоном, между столбами, высилась башня с зубцами, из шелка разными способами, с дверью, через которую можно было войти в нее. Когда ветер дул в самом павильоне и между столбами, люди поднимались вверх и шли, куда хотели. В этом павильоне с одной стороны находилось возвышение из ковров, куда были положены один на другой три или четыре подстилки; это возвышение предназначалось для сеньора. Слева стояло другое возвышение из ковров, немного поодаль от первого, а рядом с ним — третье, более низкое. А вокруг павильона была ограда, как у города или замка, из разноцветной шелковой ткани, расшитой всевозможными вставками с зубцами поверху и с веревочками с наружной и внутренней сторон, на которых она держалась. А внутри были столбы, поддерживающие. Ограда была круглой и шириной около трехсот шагов, а высотой с всадника, сидящего на коне. В ограде был очень высокий вход в виде арки с дверьми вовнутрь и наружу, в которой одна дверь запиралась, такой же работы, как и сама. Над входом возвышалась четырехугольная башня с зубцами, и хотя эта ограда была украшена множеством узоров, эта дверь, арка и башня были лучшей работы, чем прочие. Эту ограду они называют салапарда. А внутри этой ограды было много шатров и навесов, устроенных по-разному. Среди этих стоял один очень высокий, не натянутый на веревках, круглый, стены которого были из прутьев толщиной в копье или больше, переплетенных между собой, подобно сети, а над ними возвышался как будто купол, тоже из прутьев, очень высокий. Этот купол и стены шатра были связаны между собой лентами шириной в руку, доходившими донизу и привязанными также к кольям, вбитым у стен шатра. Этот шатер был так высок, что нельзя было не удивляться, что он держится при помощи этих лент. Поверху покрыт красным ковром, а изнутри обшит хлопковой, подобно одеялу, чтобы не проникало солнце. На нем не было никаких вышивок, ни узоров, только снаружи его опоясывали белые перекрещивающиеся полосы, идущие вдоль. Эти полосы были украшены серебряными позолоченными бляшками, величиной в ладонь, с вставленными в них разными способами камнями. А кругом всего этого шатра по его середине шла белая льняная полоса в мелкую складочку, как оборка на юбке, вышитая золотыми нитками. И когда дул ветер, складки этого полотна разлетались в разные стороны, и было очень красиво. В шатер вел высокий вход с дверью, сделанной из тонкого тростника, прикрытого красным ковром. Рядом с этим шатром был другой, очень богатый, натянутый на веревках, из красного бархатного ковра. Здесь же стояло четыре других шатра, соединенных между собой, так что из одного можно было пройти в другой; а между ними проходила как бы улица, а сверху они были накрыты. Внутри этой ограды стояло много других разных шатров. Так, у самой ограды был другой, такой же большой шелковый шатер, сделанный так, что казался изразцовым, и в нем были в некоторых местах открыты окошки с дверцами, но в окошки никто не мог войти, так как там были сетки, сделанные из узких шелковых ленточек. А в середине этой ограды стоял другой, очень высокий шатер, такой же, как и первый, и из такой же красной ткани и с такими же серебряными бляшками. Эти шатры были такие высокие, как три боевых копья и даже больше, а на самом верху сидел сделанный из серебра с позолотой огромный орел с расправленными крыльями, a ниже его, на расстоянии полутора саженей от входа в шатер, стояли три серебряные позолоченные фигурки соколов, один с одной стороны, а другой — с другой, поставленные по порядку. У этих соколов были распущены крылья, как будто они хотели улететь от орла. Клювами были обращены к орлу, а крылья их были расправлены. А у орла вид был таков, будто он собирался напасть на одного из них. Этот орел и эти соколы были прекрасной работы и так поставлены, что казались совершенством. Перед дверью в шатер был навес из шелковой разноцветной ткани, который затенял вход и защищал шатер от солнечных. И смотря по тому, где было солнце, туда же перемещался навес, так что он постоянно закрывал шатер.

Празднество продолжалось два дня и на третий продолжилось, однако Тимур внёс в него восточного колорита. Было объявлено о свадьбе царского внука, и для большего веселья было объявлено по всему Самарканду, чтобы все торговцы, мясники, пекари и прочие простые горожане собрались на том же поле, поставили там свои шатры и торговали своими товарами. Также требовалось, чтобы каждый ремесленник подготовил шутки для увеселения народа, и чтобы не смел уходить без разрешения. И все они вышли из города и расположились в стане раздельно по ремёслам на специально отведённых улицах, поделённых на сектора для каждого занятия.

Но также Тимур приказал соорудить множество виселиц, так как на этих праздниках, как сказал он, хочет показать, как одним делает добро и оказывает милость, а других приказывает вешать. Первыми были казнены Ходжа Махмуд Давуд и Мухаммед Джельдабыл — министров, управлявших государством во время отсутствия Тимура в столице, а казнили их растрату и воровство при строительстве соборной мечети Биби-Ханым. Что интересно, некий Буродо Мирасса добавился за Ходжу Махмуда Давуда царской милости, давая за него крупную взятку серебром. Взятку эту Тимур принял, а после схватил и его самого и приказал пытать, чтобы тот дал ещё, а в конце, когда обобрал взяточника до нитки, также казнил его.

Также был казнён ещё один знатный человек, которому были отданы на содержание три тысячи коней, когда армия эмира уходила в поход, а по возвращении оказалось, что кони куда-то все подевались, несмотря на то, что тот клятвенно заверял, что нужно дать ему только время, и он вернёт не три тысячи коней, а все шесть. Ещё было приказано судить некоторых лавочников за то, что они продавали в его отсутствие мясо по более высокой цене, чем оно стоило. Также поступили с ремесленниками, завышавшими свои цены, а ещё в довесок к этому с них потребовали обратно вернуть все деньги. При этом, естественно, многие горожане были недовольны тем, что и их мало того, что согнали на это мероприятие, так ещё и заставляют возвращать деньги, которые они пытаются заработать. Да, завышая стоимость, но зато какое качество, сам император пригласил торговать!

Не вижу особого смысла описывать дальнейшие пиршества, всё=таки перчислять более-менее однотипные события всё же порядком наскучило, потому остановлюсь на особо запоминающихся моментах этого бесконечного самаркандского праздника.

И среди прочего мы находим описание детальное слонов и то, как с ними управляются погонщики, в том числе в бою: «Он сидит на шее, а ноги его спускаются за слоновьими ушами, так как шея у него настолько коротка, что только там может человек. Этот погонщик держит в руках железный прут, и им он скребет голову и заставляет идти, куда надо. И тогда, когда погонщик укажет прутом, куда идти, идет, а если он ему делает жест, чтобы повернуть назад, сразу же и очень быстро поворачивается на задних ногах, как медведь. А ходит он и бегает подобно медведю. В сражениях погонщик хорошо вооружен и слон также; тогда он идет прыжками, как медведь, и при каждом прыжке наносит удары шпагами, поднимая голову вверх и опуская при беге. А когда хотят, чтобы сражался и двигался быстрее, погонщик бьет его прутом по голове так, чтобы нанести довольно большую рану. А если почувствует ранение, он взревет, как кабан, откроет рот и быстро побежит туда, куда его направляют. Рана, полученная накануне, подживает в ту же ночь, если оставить на воздухе, а если его поместить под крышу, то он сдохнет. Когда погонщик, управляющий им, приказывает поднять с земли что-нибудь тяжелое, то он берет своим хоботом, поднимает и передает людям, сидящим на нем в беседке. Так же те, что находятся в беседке, если хотят спуститься, велят ему нагнуться, и расставляет передние и задние ноги так, что брюхом почти лежит m земле, и люди слезают по задним ногам, держась за веревки, прикрепленные к башенке».

Забавной деталью здесь является то, что несмотря на то, что испанец представляет слона в виде диковинного зверя и вообще почти чудо-оружия, но буквально недавно в этом же дневнике было описание завоевания Индии Тамерланом, где самаркандский правитель успешно применил против войска имевшего слонов верблюдов, вёзших на себе горящую солому. «Верблюжьи брандеры» обратили слонов неприятеля сначала в ужас, а затем и в бегство. Так что хоть слон и являлся для испанцев диковинкой, но никаким чудо-оружием он, конечно же, не являлся.

На другом пиру послам кастильского короля среди прочего показали ещё одну диковинку: «А этот шатер снаружи и изнутри был украшен очень красивой вышивкой. В нем две двери, одна за другой; первая дверь — из тонких красных прутиков, переплетенных между собой и покрытых снаружи легкой шелковой тканью розового цвета. Эта дверь была сделана так, чтобы и в закрытом виде через нее мог проходить воздух и чтобы те, что находились внутри, могли наблюдать происходящее снаружи, а сами оставались невидимыми. А перед этой дверью была другая, такая высокая, что в нее мог бы въехать всадник на лошади, отделанная позолоченным рисунчатым серебром, эмалью, тонкой инкрустацией из лазури и золота. Эта отделка была самая утонченная и самая лучшая, какую можно встретить в той земли и в христианской. На одной двери был изображен святой Петр, а на другой — святой Павел с книгами в руках, покрытыми золотом. Эти двери, говорят, Тамурбек нашел в Бурсе, когда разграбил турецкую казну». Предположительно в этот далёкий анатолийский город двери привезли греки, когда ещё владели им, а вот благодаря победе в Ангорской битве Тимур увёз их в Самарканд — так они и проехали расстояние большее, чем иные люди могли даже вообразить.

Империя осталась его вдовой…

Говорят, что все, что делает сеньор, похвально и все его распоряжения должны быть исполнены. Мечеть, которую сеньор приказал построить в честь матери своей жены Каньо, была самая почитаемая в городе. Когда она была закончена, сеньор остался недоволен передней стенкой, которая была низка, и приказал сломать ее. Перед ней выкопали две ямы, чтобы через них разобрать фундамент, а чтобы работа спорилась, сеньор сказал, что сам берется вести наблюдение за одной частью, а двум своим приближенным велел наблюдать за другой половиной, чтобы знать, кто скорее закончит свое задание. А сеньор уже был дряхл, не мог ни ходить, ни ездить верхом, а только в носилках. И он приказывал каждый день приносить его туда на носилках и оставался там некоторое время, торопя работающих. Потом он велел доставлять туда вареное мясо и бросать его сверху тем, кто работал в яме, как будто они собаки. А когда он своими руками бросал, то так побуждал, что нельзя не удивляться. Иногда же сеньор приказывал бросать в ямы деньги. И над этой постройкой работали так день и ночь. Это строительство и улицы приостановили из-за того, что пошел снег.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

1 ноября 1404 года посланцы Энрике III пришли в резиденцию Тимура и попросили узнать, не отпустит ли он их домой, а то их, быть может, в Кастилии уже и похоронить все успели, как говорится. Пускай, что без ответа, но хотя бы просто туда, где сосен строй спускается с бугра, к волне морской, что синей павлиньего пера. Им пришлись ждать появления эмира аж с утра до полудня, пока тот не вышел из своего шатра. После обильного обеда правитель Самарканда отпустил послов и извинился, что не сможет поговорить с ними, так как ему нужно было отправлять в дальний путь своего внука Пир-Мухаммеда.

Однако, так как неясно до конца из этой трактовки, могут ли испанцы ехать именно домой, они и на следующий день пришли к Тимуру с этим вопросом, однако он не вышел из шатра, так как чувствовал себя неважно. История повторилась и на завтра: испанцы прибывают к эмиру, долго ждут, а им говорят, что видеть достопочтенного правителя Самарканда никак нельзя. При этом нервозность самаркандских вельмож в своём дневнике идальго отразил: «А три мирассы, самые близкие к сеньору, когда увидели посланников, спросили, кто велел им прийти, и сказали, чтобы удалились, так как сеньора нельзя видеть. Затем они велели привести того кавалера, что был приставлен, и спросили его, почему он их привел, и намеревались проткнуть ему ноздри, но он доказал, что не звал и даже не видел их в тот день, и так избавился, но все же отведал довольно много палок. Так поступали эти мирассы потому, что сеньор был дряхл и весь его дом, люди и жены жили в тревоге». Но при этом отпустить посланников было не полномочиях этих самых вельмож, оттого они лишь снова отправили кастильских послов в их резиденцию, сказав, что когда вопрос будет решён, за ними пошлют.

Вопрос решался довольно долго. Только через пару недель к испанцам приехал один из чагатаев и сообщил, что им необходимо готовиться к отъезду вместе с посланниками мамлюков, турок и с китайским посольством, которые точно также находились в тот момент в Самарканде. Не смотря на возражения послов о том, что Тимур лично так их и не отпустил и не дал ответа их королю, чагатай настаивал на отъезде, говорил, что совет придворных мирасс решил поступить со всеми посланниками подобным образом, потому спорить смысла особого не имеет. Сам же Тимур очень болен, находится при смерти и почти не говорит, и их так торопят с отъездом, чтобы они по пути следования не разнесли весть о смерти правителя. При этом некоторые историки считают, что данная причина — неправда, а основная причина — подготовка и начало похода против Китая.

И действительно, Руй Гонсалес де Клавихо с дотошностью налогового аудитора описывал пиры и праздники Самарканда, но совершенно не заметил проводившегося курултая среди вельмож, военоначальников и шерифов, где было объявлено, что ради распространения мусульманской веры, а также, естественно, для восстановления государства Чингизидов, было объявлено о священном походе в Китай. И вот на следующий месяц после отъезда посольств из Самарканда, а именно в декабре, он отдаёт повеление эмирам улусов и правителям областей готовить войска и собирать их на назначенные места, в определенном вооружении и с назначенным запасом всех потребностей войны. Общий сборный пункт был назначен в Ташкенте. Для похода в Китай Тамерлан считал достаточным 200 000 пехоты и конницы отборного войска. Правое крыло его армии было расположено на зиму в Ташкенте, Шарукье и Сейраме, а левое крыло в Яссах и Сабране; сам Тамерлан с остальными войсками располагал провести зиму в Отраре и его окрестностях.

И вот наконец находящийся при смерти правитель Самарканда 8 января 1405 года выступил с войском в Отрар, и, несмотря на суровость зимы, продолжал путь безостановочно, располагаясь для ночлега среди степи, в шатре, обнесенном камышом. При городе Зернуке он перешел через реку Сыр по льду. Зима была так холодна, что, по уверению Шереф ад-дина Йезди, лед в том месте был толщиною от 2-х до 3-х локтей, и реки Сыр и Аму везде можно было переезжать по льду, снег местами лежал глубиною в две пики, от холодов и буранов погибло много людей и лошадей. При всём при этом 27 февраля Тимур достигает Отрара, и где через месяц уже почти выступив в поход умирает от лихорадки.

И здесь мы заходим на территорию путаницы в датах: с одной стороны де Клавихо мог напутать в датах, хотя и очень дотошно их публикует в своём дневнике. Сразу закрадывается подозрение, что самаркандцы его очень хорошо обманули, затуманив глаза праздными пиршествами, а затем и притворной немощью и смертью Тимура. Эта версия выглядит правдоподобной, с учётом того, что в реальности эмир умер никак не в Самарканде, а в Отраре. И с учётом некоторых деталей, на которые сам де Клавихо указывает в тексте, например того, что их подарки взяли сразу, а не по прошествии времени «оценивания», испанцы явно были дорогими, но не особо важными гостями. Кастилия? Это где-то на краю мира за Египтом? Египетские послы точно также высылаются из Самарканда вместе с кастильскими. Не нужно, чтобы на их глазах войско выходило в Отрар на соединение с остальными силами.

И опять же не нужно, чтобы китайское посольство видело бы всё это, и его тоже высылают домой, но почему-то через Тебриз, который находится к югу от Самарканда, вообще-то Китай в другой стороне. Де Клавихо указывает на то, что китайским посланником был некий Карво Томан Улглан, которого позже историки отождествят с Тайзи-огланом, монгольским царевичем, преемником Улджэй-Тэмура, который, по Шереф ад-дину Йезди, прибыл из Китая. Сам Тайзи-оглан, потомок Угэдея, принял участие в китайском походе. После смерти Тимура он же остался приближенным тимуридских эмиров. Но если «Томан Улглан» — монгольский царевич, то, опять же, зачем он будет возвращаться в Моголистан через Тебриз, а не через Отрар? Моголистан вообще-то на северо-востоке от Мавераннахра лежит, а Тебриз по-прежнему на юге за Железными Воротами.

Ещё хочется сказать о путанности в достопочтенной Википедии: в статье про Руя Гонсалеса де Клавихо указано, что «После смерти Тамерлана в феврале 1405 года посольство Гонсалеса де Клавихо потеряло смысл, и он отправился назад, вернувшись в Кастилию в марте 1406 года», но сам идальго дважды в своём тексте пишет про 21 ноября, как дату отъезда из Самарканда — никак не февраль. Это можно было бы объяснить изменением в календаре, в результате которого даты сдвинулись бы на три месяца, но таких изменений в календаре не случалось.

Так что подытожить здесь можно только одним — испанцам натурально скормили дезинформацию, выслав их подальше от столицы под предлогом близкой смерти Тимура. К сожалению, смерть его и так оказалось близкой — Железный Хромец умер, не справившись с болезнью буквально через три месяца после отбытия посольства Руя Гонсалеса де Клавихо из Самарканда на родину.

Легенды империи и земель вокруг

Эта земля обильна всем — как хлебом, так и вином и мясом, плодами и птицей; бараны там очень крупные и с большими курдюками, а есть и такие, у которых курдюк двадцать фунтов, сколько один человек может удержать в руке. И этих баранов столько и они так дешевы, что когда сеньор был там со всем своим войском, то пара их стоила один дукат. Другие товары очень дешевы, а за один мери, равный полреалу, давали полторы фанеги ячменя. Хлеб так дешев, что быть не может, а риса невероятно много. Так изобилен и богат этот город и его земля, что просто удивительно. А за это богатство он и был назван Самарканте, а его настоящее имя Симескинт, что значит Богатое селение, так, симес означает у них большой, а кинт — селение, и отсюда пошло название Самарканте. Богатство этой земли не только в изобилии съестного, но и в шелковых тканях, атласе, камке, сендале, тафте, терсенале, которых здесь производится много, и в меховых и шелковых подкладках, в притираниях, пряностях и в золотых и лазоревых красках и прочих предметах. Поэтому сеньор очень хотел возвеличить этот город и, когда завоевывал какие-либо земли, отовсюду приводил людей, чтобы они населяли город и земли, особенно он собирал мастеров по разным ремеслам. Из Дамаска он прислал разных мастеров, каких смог найти: всевозможных ткачей, умельцев по лукам для стрельбы и оружейников, тех, кто обрабатывает стекло и глину, и считаются лучшими в мире. А из Турции он привел арбалетчиков и других умельцев, каких смог найти: каменщиков, золотых дел мастеров, сколько их нашлось; и столько их привез, что в городе можно найти любых мастеров и умельцев. Кроме того, он привел мастеров по машинам и бомбардиров и тех, которые плетут веревки к этим устройствам. Они посеяли коноплю и лен, которых ранее никогда не было в этой земле. И столько разного народа собрал со всех в этот город, как мужчин, так и женщин, что, говорят, их было более ста пятидесяти тысяч человек. Среди этих людей были разные народы — турки, арабы, мавры и другие, армянские и греческие католики, нескорины и якобиты и те, которые совершают обряд крещения огнем на лице, то есть те христиане, которые имеют особые понятия в вере. И этих людей было столько, что они не могли поместиться ни в городе, ни на площадях и улицах, ни в селениях, ни за городом; под деревьями и в пещерах их было удивительно много. Кроме того, этот город изобилен разными товарами, которые стекаются в него из разных стран: из Рушии и Тарталии идут кожи и полотна, из Катая — шелковые ткани, которые лучше всего делаются в этой стране, особенно атласы, о которых говорят, что они лучшие в мире, а самые ценные те, что без узоров. Кроме того, привозят мускус, которого нет нигде в мире, кроме как в Катае. Еще рубины и бриллианты, так что большая часть их, что имеется в этой стране, привозится оттуда; и жемчуг и ревень и много разных пряностей. А то, что привозится в этот город из Катая, самое лучшее и дорогое, что прибывает из других стран. Жители Катая говорят, что они самые искусные люди во всем мире, и говорят, что у них два глаза, а мавры — слепые и что у франков — один глаз и что во всем, что они делают, превосходят все народы на свете.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

В той части дневника, что между описанием обратного пути посольства на запад и описанием выхода из Самарканда идальго рассказывает об окрестных землях и недавних событиях, и на этом нужно остановиться поподробнее.

Начнём с того, что эмиру Тимуру не чуждо было чувство юмора: «Когда сеньор возвратился в этот город, прибыли к нему посланники от катайского императора сказать, что ведь ему хорошо известно, что эта земля дана ему в управление и за нее он должен платить ежегодную дань и что прошло уже семь лет, как он не платил, и не угодно ли ему внести. Отвечал, что это правда и он заплатит дань, но не хочет ее отдать им, так как не желает, чтобы они воспользовались ею в дороге, а что он сам намерен ее привезти». И действительно, он собирался лично приехать в Китай, просто долги он собирался выплачивать не золотом, а железом — но это такие мелочи, право-слово.

Мы помним, что у испанского гранда начала XV века представления о географии несколько расходятся с реальностью, и примерно так же расходятся его представления о Китае, что в целом понятно — он там не был, ему просто рассказывали. А рассказывали ему, что император умер, оставив трёх сыновей, которые получили в наследство земли и владения. Старший захотел отнять земли у двух других и даже убил младшего, а средний не захотел умирать и начал войну. Более того, он даже победил своего старшего брата в бою, но тот, не желая терпеть бесчестие, сжёг себя и всё своё становище. Средний же брат стал китайским правителем и прислал послов к Тимуру, чтобы тот выплатил дань за восемь лет.

Какую именно историю имеет в виду де Клавихо в этом рассказе — непонятно, имён участников он не называет. Но надо учитывать, что приходу к власти в Китае династии Мин предшествовало широкое народное движение в 1350—1368 годах во главе с Чжу Юань-чжаном, главарем одного из повстанческих отрядов. После изгнания монголов из Китая Чжу Юань-чжан был провозглашен императором и своей столицей сделал город Нанкин. Легендарный сюжет о борьбе трех братьев за власть в Китае, в целом, может иметь под собой реальную основу: все тридцать лет правления Чжу Юань-чжан боролся со всевозможными группировками различных претендентов на власть. Но, как я уже сказал, проверить это нельзя — имён участников этой драмы испанский гранд не оставил.

Зато оставил описание задержания китайского каравана самаркандскими властями — около восьмисот верблюдов, гружёных товарами. Памятуя о решении начать китайский поход, подобное действие видится вполне логичным, даже не смотря на то, что по заверениям испанцев, «шесть месяцев пешего пути, и два месяца из этих не встречается никого, кроме пастухов, которые ходят по полям со стадами».

Де Клавихо встречается с китайскими караванщиками и оставляет следующую запись о диковинках их страны. И снова это описание вступает в конфликт с реальностью и больше похоже на легенды: «Более всего встречались с одним человеком, который рассказывал, что пробыл шесть месяцев в городе Камбалеке. Он рассказывал, что расположен у моря и что он так велик, как двадцать Таурисов, что он самый большой город на свете, так как Таурис в длину больше лиги, а он — на двадцать. Говорят, что у катайского сеньора столько войска, что когда он его собирал, чтобы идти на войну из своего владения, то кроме тех, кто уходил с ним, оставались охранять земли более четырехсот тысяч всадников. А еще рассказывали, что у катайского сеньора такой порядок: никто не может ездить верхом, кроме тех, у кого тысяча человек, и таких на удивление много. Такие и подобные чудеса рассказывал об этом городе и этой стране. Этот катайский император ранее был язычником, а потом обратился в христианскую веру».

Во-первых, столицей тогдашнего Китая был Нанкин, а не Пекин. А именно Пекин имеется в виду в описании под именем «Камбалек» — он же «Ханбалык», что переводится, как «город хана», столица со времён юаньского хана Хубилая. Династия Мин же, уже четыре десятка лет правившая Китаем, перенесла столицу государства в Нанкин.

Во-вторых, оба города, безусловно, крупные, однако же ни один из них не стоит на море. Да, безусловно, там не так далеко до морского побережья, но говорить, что это города прибрежные, не получается.

Ну, и в-третьих, похоже, что в европейском ориентализме легенда о Пресвитере Иоанне является основополагающей, потому даже в описании китайского императора её отзвуки прослеживаются.

Но если вы считаете, что на этом легендарные географические подробности об Азии закончились, смею вас разубедить, ибо идальго дальше пишет: «На расстоянии пятнадцати дней пути от этого города Самарканте в сторону Катая находится земля, где жили амазонки. И по сей день они соблюдают обычай не иметь у себя мужчин; только когда наступает определенное время года, их старшие дают им разрешение, и они отправляются со своими дочерьми в соседние земли и места. А когда мужчины их видят, то приглашают к себе. И они идут с теми, кто им больше нравится, и едят и пьют с ними и проводят там в забавах, а потом возвращаются в свои земли. Если у них рождаются дочери, оставляют при себе, а если рождаются сыновья, то отсылают их туда, где их отцы. Эти женщины живут во владениях Тамурбека, а прежде их земли принадлежали к катайскому царству. Они христианки греческой веры и происходят от тех амазонок, которые были в Трое, когда ее разрушили греки. В Трое было два рода амазонок: один — эти, а другой — из турецкой земли». Перед вами очень распространённый античный сюжет о воинственном племени женщин-наездниц. Безусловно, эта земля несла на себе отпечаток эллинистической культуры, но эта эпоха отстояла от де Клавихо на 15 веков, но, видимо, её отголоски сохранились в подобных сюжетах, рассказывающих о географии неизведанной Азии.

Пройдя китайцев и амазонок, испанский гранд останавливается на описании взаимоотношения Тимура и Тохтамыша: «Как Тамурбек победил и разбил Тотамиха, императора Тарталии, могущественного и доблестного человека, более сильного, чем Турок, и как в Тарталии возвысился один кавалер по имени Еденгуй, подвластный Тамурбеку, и теперь у Тамурбека нет большего врага, чем этот Еденгуй» — высокие восточные взаимоотношения.

Началось всё примерно 11 лет назад, когда татарский хан Тохтамыш пришёл с огромным войском в Персию, ограбил Верхнюю Армению, Тебриз и вернулся обратно на Волгу. Тимур же, узнав о подобном безобразии, выступил с войском в погоню. Что характерно, так пишет де Клавихо, но в реальности между набегом Тохтамыша и походом Тимура прошло порядка десяти лет.

Встретились два войска у реки Терек, Железный Хромец стремился скорее овладеть переправой, однако татарский хан оказался первым, поставил заслон на берегу, а саму реку в том месте завалил лесом. Тогда Тамерлан послал к своему неприятелю известие, что не намерен воевать с ним, а готов быть его другом, чему Тохтамыш благоразумно не поверил, и оба войска двинулись параллельно друг другу по обоим берегам реки. Так прошло три дня, но на третью ночь Тимур «приказал в войске, чтобы женщины надели шлемы на мужчин, а всем мужчинам велел скакать как можно скорее и каждому взять двух лошадей, на одной ехать, а другую вести на поводу. Оставив свой стан, то есть женщин, похожих на мужчин, пленников и рабов с ними, сам вернулся назад к переправе; и все пройденное за три дня расстояние он преодолел за одну ночь и переправился через реку».

Что характерно, в этом сражении по данным хронистов участвовало со стороны эмира Самарканда 150 тысяч человек, а со стороны хана Золотой Орды — 180 тысяч. Даже если поделить эти цифры на три (просто, потому что можем) мы получим крупнейшую битву не только региона, но и, пожалуй, всей Ойкумены. И в этом сражении Тимур одержал верх, сумев уничтожить основные силы Золотой Орды. Притом, что Тохтамыш вновь собрал войско, это не спасло его от очередного поражения, а Нижнее Повольжье, Кавказ и Крым — от разорения.

После этого «один кавалер», по имени Едигей, служивший при Тимуре, заметив, что между татарами в Поволжье после бегства Тохтамыша разразилась борьба за власть, подговорил некоторых из них, что восстанет против Тимура и против всех его союзников. Его сделали правителем, он попытался убить эмира Самарканда, ведь тогда бы татарская земля перешла бы к нему в управление, однако Тимур узнал про заговор и направил большое войско на Едигея, но тот не рискнул вступать в битву, а убежал.

Тем временем Тамерлан с Тохтамышем успели помириться и начали активно дружить против восставшего: «Тамурбек послал сказать ему, что ведь ему известно, что он в его власти, что он его любит и прощает, если в чем-нибудь против него погрешил, и что хочет быть его другом; а чтобы между ними было родство, он предлагает женить своего внука на одной из его дочерей. Говорят, что этот Едегуй ответил ему, что он прожил с ним двадцать лет и был тем, кому он более всех доверял, и что знает его слишком хорошо и все его хитрости и что такими уловками его не провести, что он понимает, что все эти доводы только для того, чтобы обмануть, и если они действительно станут друзьями, так только на поле с оружием в руках, так он им ответил. У этого императора Тотамиха был сын, которого Едегуй изгнал из его земель. Тотамих бежал в землю, которая поблизости от Самарканте, а сын его — в Кафу, генуэзский город, на границе с Тарталией. Едигуй напал на этот город Кафу, так как сын Тотамиха бежал к Тамурбеку».

Как вы поняли, троим правителям, по словам испанского гранда, договориться не удалось, а теперь уже и подавно не выйдет.

По дороге на запад

Уже дважды Тамурбек выдавал себя за покойника, распространяя слухи о своей кончине в своих владениях, чтобы посмотреть, кто же восстанет; а кто возмущался, тех он тотчас хватал и предавал казни. Поэтому никто теперь не верил, что он умер, хотя на сей раз это была правда. И даже позже в городе Турисе, где были посланники, распространилось известие, что жив и идет со своим войском против султана вавилонского.

Руй Гонсалес де Клавихо. Жизнь и деяния великого Тамерлана

Из Самарканда посольство всё же отправилось не обратным путём через Железные Ворота, а через Бухару. В этом городе они остались на шесть дней, и за это время выпало много снега, зима времён Малого Ледникового периода, что вы хотите. Дальше, получив необходимые запасы провианта, посольство направилось через пустыню Кызылкум на юго-запад.

Об этом переходе идальго оставил следующую запись: «Из этих песков были огромные равнины и холмы, и ветер разносил песок и насыпал кучами в другом месте. А песок был очень мелкий, и от ветра на нем получались узоры, как на камлоте; на него нельзя было смотреть, когда на него светило солнце. По этой дорогe можно идти только с проводниками, которые различают ее по оставленным знакам; а эти люди, которые знают эти дороги, называются анчи. С посланниками был один такой человек, который их вел, и он несколько раз сбивался с пути. По этой дороге нет воды, она встречается только раз за целый день пути, а колодцы сделаны в песке со сводами вверху и укреплены по кругу кирпичной кладкой, так как если бы не было этой защиты, то песок засыпал бы их. А вода в этих колодцах скапливается от дождей и снегов. В последний день они не встретили воды и шли весь день и всю ночь, а ко времени обедни пришли к одному колодцу, поели и напоили животных, которые в этом очень нуждались».

Но путь на юго-запад продолжался, теперь уже испанцы, пробыв во встреченном ими по выходе из Кызылкума селении два дня, углубились в пределы пустыни Каракум: «Была ровной, и воды было больше, чем в первой; почти на всем пути рос низкий кустарник, была песчаная, а земля раскаленная. Последние три дня пути были очень утомительными, шли день и ночь и делали остановки, когда давали корм и ели сами».

Описания обратного пути в дневнике де Клавихо скупы и создают впечатление буквально о разочаровывающем возвращении — и ведь они и правда не выполнили возложенной на них королём миссии. Да ещё и покинул этот мир тот, на кого Кастилия возлагала большие надежды в войне с турками.

Но кроме этого, если на пути в Самарканд они преодолевали тяготы жары, то сейчас их терзал мороз. Идальго оставляет такую запись в дневнике около города Абиверд: «Этот город расположен у подножия высокой горы, покрытой снегом, и в местности очень холодной. Город лежит на равнине и не имеет никакой стены». Они покинули этот город в день Рождества 25 декабря 1404 года: «Путь их лежал среди высоких снежных гор, и они шли между ними пять дней; по дороге встречалось мало селений и было очень холодно». И в первый день нового 1405 года прибыли в разрушенный город Хабушан.

После этого города начинаются уже более тёплые земли, как пишет идальго: «и путь их лежал по раскаленной равнине, где не было ни снега, ни льда». Однако резко контрастирует с путём в Самарканд то, что нет описаний привычных пиров и радушных приёмов, всё чаще им либо не встречается никакого жилища, либо встречаются заброшенные дома и поселения. Впечатление такое, что после смерти императора, сама жизнь ушла из подвластных ему земель.

Однако путь уже пошёл по тому же маршруту, что они уже проходили летом, и также, как и летом, перед городом Бистамом дорога «проходила у красных бесснежных гор, а жара стояла, потому что эта земля такова».

При этом о переходе до города Дамган де Клавихо оставил такую запись: «Когда были на расстоянии версты от города, подул сильный холодный ветер при ясной погоде; холод, на удивление, был так силен, что люди и животные переносили его с трудом. А когда они пришли в город, спросили об этом ветре, и им ответили, что на горе, возвышающейся над городом, есть источник и когда в него попадало какое-нибудь животное или грязь, то поднимался удивительно резкий ветер. И он не прекращался до тех пор, пока не очищали источник. На другой день люди с палками и баграми отправились туда и вычистили источник, и ветер прекратился». Удивительные взаимоотношения местных жителей с метеорологией, конечно, однако даже если опустить подробности, остаётся одно — зима в персидских горах была суровым временем.

15 января 1405 года испанцы у замка Фирузкух сошли с привычного пути и двинулись более южной дорогой, оставив прежнюю по правую от себя руку, а после три дня не встречали никакого жилья, лишь на четвёртый прибыли в город Семнан на границе Персии и Мидии. Что характерно, даже на это более южном, чем раньше, маршруте де Клавихо пишет, что было много снега.

23 января 1405 года посольство приехало в город Верамин, где правил зять Тимура, и где содержались те люди, которых посольство летом вынуждено было отправить в Тегеран, когда посреди пути у них случился мор. Двое из заболевших, действительно, погибло, но с остальными обращались хорошо заботились, и у тех было всё необходимое вплоть до появления отряда де Клавихо. Что характерно, сам испанец не пишет о том, что знает, где находятся его соплеменники, однако все его действия, например, съезд с привычной дороги возле Фирузкуха, говорит нам о том, что этих людей испанцы намеренно шли забирать отсюда на обратном пути.

3 февраля 1405 года посольство прибыло в Казвин, большой город к северо-востоку от Хамадана на большой восточной караванной дороге, связывающей Султанию с Нишапуром и далее с Средней Азией и Гератом. Однако о нём идальго оставляет следующую запись: «Он почти весь лежит в развалинах. В этом городе было много зданий, и он считался самым крупным из всех, какие мы встретили в этой земле, кроме Тауриса и Самарканте. В этом городе мы застали столько снега, что невозможно было ходить по улицам, и люди и животные только и делали, что вывозили ero; a падало столько, что становилось страшно. А тот, что падал на дома, сбрасывали вниз лопатами, чтобы он не разрушал здания. В этом городе они задержались тот вторник, что прибыли, и среду и четверг, так как невозможно было ехать из-за обилия снега на дороге». Апокалиптические картины пути де Клавихо рисует и дальше, описывая то, что когда они отбыли из города, впереди шло около тридцати человек с лопатами в руках, расчищая им путь. Когда они доходили до замка или селения, то люди эти возвращались обратно, а из новой точки вместе с испанцами отправлялось дальше столько же. Кроме того, в дневнике на этом маршруте появляется следующая запись: «Снега было столько, что земля и горы были покрыты им равномерным высоким слоем. Земли нигде не было видно; люди и животные с трудом видели и едва не ослепли из-за того, что все время смотрели на него; идти было бы совсем невозможно, если бы снег не покрывался настом. Подъезжая к какому-нибудь городу или селению, его трудно было узнать, так как было покрыто снегом». Поистине описание пустошей погибающей цивилизации.

В последний день февраля они прибыли в город Тебриз, где расположились в доме армянских христиан вместе с турецкими и мамлюкскими послами, а также с представителем императора, который сопровождал их от самого Самарканда. Пробыли они в этом городе до 19 марта, ожидая аудиенции у Омара Мирассы, который зимовал со своим войском в Карабаке. Наконец приглашение было получено, и посланники Энрике III выехали из Тебриза на встречу и «перешли через высокую гору, что лежит у города, и вступили в долину, очень населенную, со множеством садов и виноградников; эта земля очень жаркая и красивая, обильная плодами, которых здесь много. Через долину протекала большая река. По этой долине, среди садов и селений, они шли четыре дня, а потом пришли на большую равнину, где было много селений и городов. Поля были засеяны рисом, болотным и просом. В этой земле родится рис, но нет ни пшеницы, ни ячменя, а рису столько, что его скармливают лошадям. В этих полях находилось множество людей из войска сеньора вместе с шатрами и стадами».

25 марта 1405 года, проходя через стойбище людей Омара, испанцы были остановлены известиями, что в царском войске произошли беспорядки, и лучше бы им самим вернуться обратно. Оказалось, что Ханса Мирасса хотел убить Омара Мирассу, некоторые из войнов Омара бросились на обидчика господина, схватили его, и уже намеревались отрубить тому голову, но в свою очередь люди Хансы пошли в атаку. Произошло кровопролитное сражение, отчего сам Омар с войском перешёл на другую сторону реки и приказал разрушить мост. Испанцы всё же решили доехать до этого вельможи, раз были так близко от него, однако добравшись до места, получили лишь распоряжение возвращаться обратно в Тебриз.

Ханса Мирасса же, оказалось, был сыном сестры Тимура, уважаемым вельможей, владел большими угодьями и имел большую армию при себе. Однако вот случился конфликт между ним и внуком Тамерлана — Омаром. Де Клавихо высказывает следующую версии, достаточно красочную, хоть и вступающую в противоречие с тем, что им изначально рассказали, ещё только остановив по дороге до стана царского войска: «Говорили об этом по-разному; одни, что велел его убить из-за боязни, что после кончины деда он мог искать его смерти и воевать со всем своим войском, как и с войском Тамурбека, его деда, так и со всеми чакатаями, которые его уважали и желали ему добра; и даже многие говорили, что раз великий сеньор умер, то он достоин быть сеньором. Другие же рассказывали, что когда этот Ханса узнал о смерти Тамурбека, то сам вооружился, взяв некоторых из своих людей и явился в шатер, где обычно заседал совет. Там он застал одного молу, как они называют ученого доктора, приближенного Омара Мирассы, который разрешал дела, случавшиеся в войске. Он его недолюбливал за то, что когда он просил позволения жениться на одной девушке, то Омар Мирасса не разрешил и выдал ее за этого молу. По этой ли причине или другой он возненавидел и, застав одного в шатре, убил. А убив его, он вместе со своими людьми со шпагами в руках отправился в шатер, где находился Омар Мирасса. Когда это увидели в лагере, то взялись за оружие и бросились к царскому шатру, а в орде пронесся слух, что Едегуй, император Тарталии, и царь Сордо напали на них. А этот Ханса Мирасса, видя суматоху, проник в шатер, где хранилось царское оружие, войдя же туда, увидел множество народа, охранявшего его, и вновь пошел в царский шатер, чтобы убить. А войдя, застал там много людей, готовых защитить. Тогда, говорят, один знатный кавалер при оружии и со всей своей свитой подошел к Ханса Мирассе и спросил его, чего он добивается. А этот Ханса Мирасса попросил его сказать неправду Омару Мирассе: «Пусть он ничего не боится, так как я поступил так, чтобы убить моего врага молу». Кавалер пошел передать слова Ханса Мирассы сеньору, застав его в большом страхе и унынии. Он сказал: «Господин, не бойтесь, если хотите, то я убью этого Ханса Мирассу за вас». И тотчас бросился на врага и сильным ударом отрубил его голову. А когда Ханса Мирасса погиб, все его войско разбежалось».

При этом де Клавихо пишет о том, что в самом Самарканде также случилась смута, несмотря на желание придворных скрыть смерть эмира, Халиль-Султан, внук Тимура, собрал войска и атаковал придворный совет, сумев пленить и обезглавить одного из его членов, Бутудо Мирассе, сыну Хансы, которому Омар отрубил голову. Остальные же бежали к сыну Тимура Шахруху в Герат. Таким образом началась обычная цивилизованная жизнь империи после смерти деспотичного правителя — борьба за власть между его родственниками и приближёнными.

Тем временем, пока родственники Тимура делили власть, грузинский царь Георгий VII вступил в пределы тимуридской земли со стороны Эрзурума и дошёл до самого Тебриза, по дороге разграбив множество селений, однако сам Омар не появился под Тебризом, лишь отправив небольшое войско на перехват грузин, которое они разбили и заставили отступить обратно в Тебриз, где всё это время находились испанцы, которым так и не разрешили отправиться дальше в сторону Трапезунда.

15 августа 1405 года те всё же встретились с Омаром Мирассой в Виане, где случился большой пир в поле среди расставленных шатров, и словно бы повторилась история годовой давности: здесь много едят, пьют и говорят хорошее о Тимуре, а затем испанцы подарили хозяину праздника «одежды из шерстяных и шелковых тканей и шпагу прекрасной работы, которая ему очень понравилась». Но при этом идальго оставляет запись о том, что у данного господина так заведено, что он принимает только тех, кто ему что-то дарит, потому перво-наперво у посланников Энрике III спросили, есть ли что-то в подарок для Омара, и попросили это продемонстрировать.

17 августа 1405 года испанцам выдали провожатого, провизию и подарки для дальнейшего пути. Точно также поступили с турецким посольством, ровно также задержанном в Тебризе, а вот посланника мамлюкского султана бросили в темницу.

20 августа 1405 года когда посольство уже готово было выезжать в путь, явился городской начальник во главе большой процессии с солдатами и потребовал, чтобы испанцы принесли все свои вещи. Когда требование было исполнено они забрали несколько кусков атласа и камки, платье красного сукна и некоторые другие вещи, сказав, что Омар Мирасса приказал забрать всё это, так как «таких хороших в этих местах нет, и что он готов за них заплатить». После этого испанцы посоветовались с турками, которых точно также ограбили за день до этого, и решили спешно на следующий день выехать из Тебриза на запад.

17 сентября 1405 года они наконец-то добрались до Трапезунда, без особых, однако, приключений, где сумели попасть на корабль, идущий в Перу, который из-за погоды вынужден был вернуться обратно в гавань.

22 октября 1405 года к вечеру их корабль прибыл в Перу. По прибытии в порт они обнаружили две генуэзские карраки, плывущие из Кафы в Геную, и через два дня уже были на острове Хиос.

30 ноября 1405 года их корабль достиг Сицилии, но буквально через два дня попал в бурю около побережья Неаполитанского королевства, заставив пробыть испанцев в Гаэте пять дней. При этом попытка отплыть вторично также обернулась бурей и возвращением в гавань. Третья попытка снова натолкнулась на бурю, но теперь ветер их отнёс к Корсике, где они провели Рождество.

3 января 1406 года посольство Энрике III достигло владений Генуи, где в городе Савона встретились с испанским Антипапой, Бенедиктом XIII Луной.

1 марта 1406 года Руй Гонсалес де Клавихо вступил на испанский берег вместе со своими спутниками, сойдя с корабля. Путешествие в неизведанную Азию завершилось.

//текст подготовлен на основе перевода И. С. Мироковой «Руи Гонсалес де Клавихо. Дневник путешествия в Самарканд ко двору Тимура (1403-1406)». М. Наука. 1990//

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰