«ЦЕНТУРИОНЫ». Часть первая: «Лагерь №1» (1)
1. Воинская честь капитана де Глатиньи
Связанные друг с другом пленные походили на шеренгу марширующих гусениц. Они вышли в небольшую низину в окружении своих вьетминьских охранников, которые продолжали кричать на них: «Ди-ди, мау-лен... Продолжайте идти, двигайтесь дальше!» Все они помнили велорикш, на которых всего несколько недель или несколько месяцев назад ездили в Ханое или Сайгоне. Точно так же они кричали кули: «Мау-лен, мау-лен... Шевелись, ублюдок, на улице Катина меня ждёт хорошенькая маленькая полукровочка. Она такая шлюха, что если я опоздаю хотя бы на десять минут, она найдёт кого-нибудь ещё. Мау-лен, мау-лен! Наш отпуск закончен, батальон поднят по тревоге, нас, вероятно, перебросят сегодня ночью. Мау-лен, поспеши пройти мимо этого клочка сада и этой тоненькой манящей фигуры в белом!»
Низина походила на любую другую в этой части страны. Тропа выбиралась из долины, зажатая между горами и лесом, и выходила к системе рисовых полей, подогнанных одно к другому как инкрустированные клетки шахматной мозаики. Геометрический узор маленьких грязевых насыпей, казалось, разделял цвета — различные оттенки ярко-ярко зелёного посевного риса.
Деревня посреди низины была разрушена. Осталось лишь несколько обугленных свай, возвышавшихся над высокой слоновьей травой. Её обитатели бежали в лес, но даже тут Политкомитет использовал эти сваи в качестве пропагандистких щитов. Там был грубо нарисованный плакат с изображением пары таев в национальной одежде — женщина в плоской шляпе, облегающем лифе и струящейся юбке, мужчина в мешковатых чёрных брюках и короткой куртке. Они с энтузиазмом приветствовали бо-дои — победоносного солдата Демократической Республики Вьетнам в шлеме из пальмового волокна и с огромной жёлтой звездой на красном фоне, приколотой к его гимнастёрке.
Бо-дои, похожий на того, что на плакате, но ходивший босиком и с автоматом в руках, подал пленным сигнал остановиться. Они повалились в высокую траву на краю тропы, извиваясь как кусочки червей, не имея возможности использовать связанные за спиной руки.
Из кустарника выбрался крестьянин-тай и бочком подошёл к пленным. Бо-дои что-то втолковывал ему резкими короткими фразами, которые звучали как лозунги. Вскоре крестьян собралась целая группа, все одетые в чёрное, они глядели на пленных французов.
Это зрелище показалось им необычайным, и они никак не могли решить, какую позу лучше принять. Не зная, что делать, они стояли молча и неподвижно, готовые удрать в любую минуту. Возможно, они надеялись вдруг увидеть, как «длинноносые» разорвут путы и собьют с ног свою охрану.
Один из таев, приняв все меры предосторожности, вежливо задал вопрос другому бо-дои, который появился только что, вооружённый тяжёлой чешской винтовкой, держа её обеими руками. Очень мягко, покровительственным тоном старшего брата, обращающегося к младшему, бо-дои ответил, но эта ложная скромность сделала его торжество ещё более невыносимым для лейтенанта Пиньера. Он подкатился к лейтенанту Мерлю:
– Тебе не кажется, что у вьета такое же мерзкое выражение лица, как у иезуита, возвращающегося с воскресного аутодафе? Они сожгли ведьму в Дьен-Бьен-Фу, и он, должно быть, всё им об этом рассказал. Этой ведьмой были мы.
Буафёрас заговорил своим резким голосом, который Пиньеру показался таким же самодовольным, как голос бо-дои:
– Он говорит, что вьетнамский народ победил империалистов и теперь они свободны.
Таец перевёл это своим товарищам. При этом он, тоже напустив на себя важность, принял покровительственный вид с величественными манерами, как будто сам факт, что он говорил на языке этих странных маленьких солдат, хозяев французов, позволял ему участвовать в их победе. Таи издали один или два восторженных возгласа, но не слишком громких — несколько сдержанных восклицаний и улыбок, — и подошли поближе к пленным, чтобы получше их рассмотреть. Бо-дои поднял руку и произнёс речь.
– Ну, господин капитан Буафёрас, — кисло осведомился Пиньер, — что они теперь говорят?
– Вьет говорит о политике терпимости президента Хо и советует не обращаться с пленными плохо, что даже не приходило им в голову. Вьет охотно подстрекает их к этому, хотя бы ради удовольствия сдерживать. Он также сообщает, что в пять часов дня гарнизон Дьен-Бьен-Фу сдался.
– Да здравствует президент Хо! — воскликнул бо-дои в конце своей речи.
– Да здравствует президент Хо! — эхом отозвалась группа бесцветным, торжественным голосом школяров.
Без всяких сумерек наступила ночь. Тучи москитов и других насекомых-вредителей садились на руки, ноги и голую грудь французов. Вьеты по крайней мере могли обмахиваться зелёными ветками.
Перекатившись вперёд, что заставило его соседей сдвинуться вместе с ним, Пиньер придвинулся поближе к де Глатиньи, который смотрел в небо, и, казалось, был погружён в свои мысли.
Именно его они должны были благодарить за то, что оказались связаны вместе, потому что он не угодил политкомиссару. Но никто из двадцати прикованных к нему людей не держал зла, за исключением, пожалуй, Буафёраса, который, однако, не осмеливался высказывать своё мнение по этому поводу.
– Скажите, господин капитан, откуда взялся этот парень Буафёрас, который говорит на их наречии?
Пиньер всем знакомым говорил «ты», кроме де Глатиньи, из уважения, и Буафёраса, чтобы показать ему свою неприязнь.
Де Глатиньи, казалось, с трудом стряхнул свои мысли. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:
– Я знаю его всего сорок восемь часов. Он появился на опорном пункте 4 мая, вечером, и это чудо, что он прорвался со своим конвоем ПИМов*, нагруженных минами и припасами. До этого я никогда о нём не слышал.
*. P. I. M. (Prisonniers et Internés Militaires). По сути, неблагонадёжные или даже военнопленные вьетнамцы, которых использовали как носильщиков в боевых частях, к которым они вскоре присоединились в качестве участников боевых действий. Однажды рождественским вечером, в лагере Иностранного Легиона под Ханоем, я в самом деле видел, как некоторые из ПИМов отражали атаку Вьетминя миномётным огнём. В тот вечер легионеры были слишком пьяны, чтобы сделать это самостоятельно. — прим. автора.
Пиньер что-то пробормотал и потёрся головой о пучок травы, чтобы избавиться от москитов.
Де Глатиньи очень хотел забыть о падении Дьен-Бьен-Фу, но события последних шести дней, атаки на опорный пункт Марианна II, которым он командовал, — всё это спеклось воедино в своего рода литейную форму, образовавшую твёрдый блок усталости и ужаса.
Высота была окружена на три четверти. Пехота Вьетминя атаковала каждую ночь, а их тяжёлые миномёты изводили позиции весь день. Из всего батальона остались невредимыми или легко ранеными только сорок человек. Всё прочее смешалось с грязью в воронках от мин.
Ночью де Глатиньи в последний раз связался по радиосвязи с Распеги, которого только что повысили до подполковника; больше никто не отвечал на сигналы и не отдавал приказов. Он оказался тем, кому де Глатиньи послал свой сигнал SOS:
– У меня больше нет провианта, господин подполковник, больше нет боеприпасов, и они захватывают позицию, где мы сражаемся врукопашную.
Голос Распеги, слегка скрипучий, но всё же сохранивший часть напевной интонации баскского языка, успокоил его и наполнил теплом, как бокал вина после жестокого напряжения.
– Держись, парень. Я постараюсь передать тебе кое-что.
Это был первый раз, когда великий парашютист обратился к нему на «ты». Распеги не очень-то жаловал штабных офицеров и всех прочих, кто был слишком тесно связан с генералами, а де Глатиньи когда-то был адъютантом главнокомандующего.
В очередной раз забрезжил рассвет, и на мгновение чей-то силуэт заслонил прямоугольник света, отмечавший вход в укрытие.
Силуэт наклонился, потом снова выпрямился. Человек в запачканной грязью форме осторожно положил свой американский карабин на стол, затем снял стальной шлем, который был надет поверх армейской панамы. Человек был босиком, брюки закатаны до колен. Когда он повернулся к Глатиньи, тусклый свет дождливого утра высветил цвет его глаз — светлый-светлый водянисто-зелёный.
– Капитан Буафёрас. У меня с собой сорок ПИМов и около тридцати раненых.
Два предыдущих конвоя были отброшены после попытки пробежать триста метров, что все ещё соединяли Марианну II с Марианной III раскисшим ходом сообщения, заполненным жидкой грязью, который находился под обстрелом вьетов.
Буафёрас вынул из кармана листок бумаги и проверил свой список:
– Две тысячи семьсот ручных гранат и пятнадцать тысяч патронов, но минометных мин больше нет, и мне пришлось оставить коробки с пайками на Марианне III.
– Как вам удалось прорваться? — спросил де Глатиньи, который не рассчитывал на дальнейшую помощь.
– Я убедил своих ПИМов, что они должны помочь.
Де Глатиньи внимательнее посмотрел на Буафёраса. Он был довольно невысокого роста, максимум метр семьдесят, с узкими бёдрами и широкими плечами. Телосложением он напоминал уроженца Тонкина: сильный и в то же время стройный. Если бы не крупный нос и полные губы его можно было бы принять за полукровку, а довольно резкий голос подчёркивал это впечатление.
– Какие последние новости? – спросил де Глатиньи.
– Завтра, с наступлением темноты, нас атакует 308-я дивизия, самая мощная из всех; вот почему я выбросил пайки, чтобы принести ещё немного мин.
– Как вы это выяснили?
– Прежде чем нагнать конвой, я немного прогулялся среди вьетов и взял пленного. Он был из 308-й и рассказал всё мне.
– Штаб меня не оповестил.
– Я забыл доставить пленного — он немного мешал, — поэтому они мне не поверили.
Говоря это, он вытер руки о панаму и достал сигарету из пачки де Глатиньи, которая была там последней.
– Огонёк найдётся? Спасибо. Могу я перебраться сюда?
– Вы не собираетесь возвращаться в Штаб?
– Для чего? Нам конец и там, и здесь. 308-я полностью реорганизована, они собираются костьми лечь и зачистить всё, что ещё действует.
Де Глатиньи стало раздражать самодовольство новоприбывшего, а также тот презрительный блеск, который он видел в его глазах. Он попытался поставить его на место:
– Полагаю, всё это вам рассказал ваш пленный.
– Нет, но пару недель назад я проходил через район базы 308-й и видел, как прибывают колонны подкрепления.
– Значит вы способны прогуливаться среди вьетов, не так ли?
– Одетый как ня-куэ*, я более или менее неузнаваем и довольно хорошо говорю по-вьетнамски.
– Но откуда вы взялись?
– С китайской границы. Я руководил там несколькими отрядами партизан. Однажды я получил приказ всё бросить и отправиться в Дьен-Бьен-Фу. На это у меня ушёл месяц.
*. Ня-куэ (вьет. nhà quê) — житель деревни, селянин, деревенщина. В современном Вьетнаме это бранное слово, означающее некультурного и грубого человека, но во времена, описанные в книге, оно, вероятно, ещё не имело такого значения. — здесь и далее примечание переводчика, если не указано иное.
В опорный пункт вошёл партизан-нунг в такой же форме, как и капитан.
– Это Мин, мой ординарец, — сказал Буафёрас. — Он был там со мной.
Он начал говорить с ним на его языке. Нунг покачал головой. Затем опустил глаза, поставил свой карабин рядом с карабином своего офицера, снял снаряжение и вышел.
– Что вы ему сказали? — спросил де Глатиньи, чье любопытство пересилило неприязнь.
– Я велел ему убираться. Он намерен дойти до Луанг-Прабанга через долину Нам-Оу.
– Вы тоже можете спастись, если попытаетесь...
– Возможно, но я не собираюсь. Я не хочу пропустить опыт, который может оказаться чрезвычайно интересным.
– Разве это не долг офицера — попытаться спастись?
– Меня ещё не захватили, и вас тоже. Но послезавтра мы оба будем пленными... или трупами, это всё есть в игре.
– Вы могли бы присоединиться к партизанам, которые окружают Дьен-Бьен-Фу.
– Вокруг Дьен-Бьен-Фу нет партизан, а если и есть, они в тесной связке с вьетами. И здесь мы потерпели неудачу, как и везде... потому что не вели правильную войну.
– Месяц назад я ещё работал с главнокомандующим. Он ничего от меня не скрывал. Я принимал участие в формировании всех этих групп и никогда не слышал ни об одной из них на границе с Китаем.
– Они не всегда держались границы, иногда даже проникали в Китай. Я получал приказы прямо из Парижа от службы при Председателе Совета. Никто не знал о моём существовании — так от меня всегда можно откреститься, если что-то пойдёт не так.
– Если нас возьмут в плен, вы можете получить от вьетов пулю.
– Они ничего про меня не знают. Я действовал против китайцев, а не вьетов. Моя война, если хотите, была менее ограниченной, чем ваша. На Западе, Востоке или на Дальнем Востоке коммунизм образует единое целое, и глупо думать, что нападая на одного из членов этого сообщества, можно локализовать конфликт. Несколько человек в Париже поняли это.
– Вы меня совершенно не знаете, но, кажется, уже доверяете до такой степени, что говорите вещи, которые я, возможно, предпочел бы не знать.
– Нам придётся жить вместе, господин капитан де Глатиньи, может быть очень долго. Мне понравилась ваша выходка, когда вы узнали, что Дьен-Бьен-Фу пропащее место и оставили главнокомандующего, человека вашего класса и ваших традиций, чтобы попасть сюда. Я истолковал это в том смысле, который вы, возможно, никогда не предполагали. На мой взгляд, вы покинули умирающий правящий класс, чтобы присоединиться к солдатам и черни, к тем, кто действительно сражается, к краеугольному камню любой армии.
Так де Глатиньи познакомился с Буафёрасом, который теперь лежал в нескольких метрах от него, такой же пленный, как и он сам.
Ночью Буафёрас передвинулся ближе к де Глатиньи.
– Эпоха героизма закончилась, — сказал он, — по крайней мере эпоха киногероизма. В новых армиях не будет ни полковых штандартов, ни военных оркестров. Они должны быть прежде всего эффективными. Вот что мы собираемся узнать, и это причина, по которой я не пытался сбежать.
Он протянул обе руки де Глатиньи, и тот увидел, что он выскользнул из пут. Но никак не отреагировал; Буафёрас даже наскучил ему. Всё доходило до него издалека, как эхо.
Де Глатиньи свернулся калачиком — вес тела приходился на выставленное плечо.
Горные хребты, окружавшие низину, отчетливо выделялись на тёмном фоне ночи. По небу плыли облака, и время от времени в тишине раздавался близкий или далёкий шум самолета.
Де Глатиньи не испытывал никаких особых побуждений, кроме очень отдалённого и очень смутного желания согреться. Его физическое истощение было таково, что возникло ощущение, будто он отрешён от мира, вытеснен за его пределы и способен созерцать себя со стороны. Возможно, именно это считал Нирваной Ле Тхюонг.
В Сайгоне буддийский монах Ле Тхюонг пытался посвятить его в тайны поста.
«Первые несколько дней, — говорил он, — ты не думаешь ни о чём, кроме еды. Какими бы горячими ни были молитвы и стремление к единению с Богом, все твои духовные упражнения, все медитации запятнаны материальными желаниями. Освобождение разума происходит между восьмым и десятым днём. Через несколько часов он отделяется от тела. Независимый от него, разум предстает в поразительной чистоте, состоящей из ясности, объективности и проницательного понимания. Между тридцать пятым и сороковым днём посреди этой чистоты, снова возникает позыв к пище: это последний тревожный сигнал, подаваемый организмом на грани истощения. За этим биологическим пределом метафизика перестаёт существовать».
В таком состоянии де Глатиньи находился с рассвета 7 мая. У него было странное ощущение, что он находится в двух разных состояниях сознания, одно из которых с каждой минутой всё больше и больше ослабевало, но всё же заставляло его отдавать определённые приказы, совершать определённые поступки, например, срывать знаки отличия, когда его схватили, в то время как другое находило убежище в какой-то тупой, угрюмой форме созерцания. До этого он всегда жил в мире, который бы конкретным, деятельным, живым или враждебным, но логичным даже в абсурдности.
6 мая, в одиннадцать часов вечера, вьеты подорвали миной вершину высоты и тотчас же бросили вперёд два батальона, которые захватили практически весь опорный пункт и, что ещё хуже, самые господствующие позиции.
Таким образом, французская контратака сорока выживших началась у подножия склона.
Де Глатиньи вспомнил замечание Буафёраса: «Всё это полный идиотизм!» — и резкий ответ Пиньера:
– Если вы нервничаете из-за этого, господин капитан, вам незачем идти с нами.
Но у Буафёраса не было нервов; он доказал это. Он просто выглядел безразличным к происходящему, как будто всецело приберегал себя для второй части драмы.
Контратака была слабой и началась с трудом. Тем не менее, с помощью ручных гранат людям удалось вернуть прежнюю позицию, блиндаж за блиндажом. В четыре часа утра последний вьет, прижатый к краю воронки, был уничтожен, но половина людей небольшого гарнизона погибли.
Наступила внезапная тишина, изолировавшая Марианну II, как остров посреди горящего моря. К западу от Сонг-Ма артилерия Вьетминя била по штабу генерала де Кастра*, и несколько секунд зарево выстрелов поочередно вспыхивало и гасло в темноте. К северу всё ещё держалась атакованная со всех сторон Марианна IV.
* Хотя традиционно фамилия генерала (de La Croix de Castries) должна читаться как «де ла Круа-де-Кастри», однако в данном случае перед нами исключение и правильно будет именно — де Кастр. Несмотря на то, что в русскоязычных источниках устоялся вариант «де Кастри», сверившись со знатоками французского, переводчик взял на себя ответственность называть генерала иначе.
Радист Сергона был убит рядом с капитаном де Глатиньи. Но его радиостанция, PCR-10*, которую он нёс на спине, всё ещё работала и тихонько потрескивала в тишине. Внезапно треск сменился голосом Портеса, командовавшего последней резервной ротой, сосредоточенной на Марианне IV. Подразделение составляли уцелевшие из трёх парашютных батальонов, пришедших на помощь Марианне II:
* PCR-10 — американская ранцевая УКВ-радиостанция послевоенного периода.
– Синий Два, повторяю. Я всё ещё у подножия Марианны II. Прорыв невозможен. Вьеты держат траншеи надо мной и швыряют гранаты прямо на нас. У меня осталось всего девять человек. Приём.
– Синий Три, я приказал вам контратаковать. Шевелитесь, во имя Христа, в нас тоже бросают гранаты. Вы уже должны были подняться на вершину к этому времени.
– Синий Два-Три, сообщение получено. Постараюсь продвинуться вперёд. Отбой.
Молчание, за которым последовал другой голос, настойчиво повторяющий:
– Синий Два-Четыре, ответьте. Синий Два-Четыре?
Но Синий больше не мог ответить; здоровяк-Портес был убит наповал при попытке занять высоту. Его огромное тело лежало, растянувшись на склоне, и крохотный вьет рылся в его карманах.
Де Глатиньи слушал этот странный разговор по радио с безразличием профессионального регбиста, ушедшего на пенсию и по привычке настроившегося на трансляцию матчей. Но это означало, что теперь никто не мог прийти на помощь Марианне II, потому что Марианна III погибла.
Де Глатиньи не мог даже собраться с силами, чтобы выключить PCR-10, который продолжал потрескивать, пока не сели батарейки. Сергона лежал, уткнувшись головой в грязь, а станция со своей антенной, походила на какого-то чудовищного жука, пожирающего его тело. Осветительная ракета, медленно плывущая вниз под парашютом, отбрасывала на высоту багровый отблеск. На противоположном склоне Глатиньи мог различить траншеи Вьетминя, которые выделялись серией сплошных чёрных линий. Они выглядели мирными и совершенно безобидными.
Его командиры взводов и рот начали один за другим возвращаться с докладом. В десяти ярдах от него сидел Буафёрас, подтянув колени к подбородку, и смотрел в вышину, словно ища знамения с небес.
Первым прибыл Мерль. Он казался ещё более долговязым, чем обычно, и всё время ковырял в носу.
– У меня в роте осталось всего семь человек, господин капитан, и две обоймы патронов. Ни слова от бесследно исчезнувшего взвода Лакада.
Следующим явился аджюдан Понтен. Щетина на его щеках побелела, казалось, он на грани обморока и вот-вот расплачется.
«Только бы он сломался один в своём блиндаже», — сказал сам себе Глатиньи.
– Осталось пять человек, четыре обоймы, — сказал аджюдан.
Затем он ушёл, чтобы сломаться.
Пиньер прибыл последним. Будучи первым по старшинству лейтенатом, он подошёл и сел рядом с де Глатиньи.
– Осталось всего восемь человек и нечем заражять винтовки.
На частоте Марианны II вьеты транслировали «Песню партизан»:
Мой Друг, слышишь ты как летят чёрные стаи над нами?Мой Друг, слышишь ты стоны нашей страны что страдает?..
– Это забавно, — с горечью заметил Пиньер, — это действительно забавно, господин капитан. Они просто взяли и спёрли это у меня.
Пиньер прошёл боевое крещение в группе маки из ФИП* и прижился в армии: он был одним из редких успехов, достигнутых в этом деле.
*. ФИП — «Франтирёры и партизаны» (Francs-Tireurs et Partisans, FTP), название коммунистической партизанской организации в движении Сопротивления, возглавляемая Пьером Виллоном.
– Лучше вам пойти, господин капитан. Малыша нашли, и он умирает.
«Малышом» был су-лейтенант* Лакад, которого за три месяца до этого отправили в парашютно-десантный батальон, прямо из Сен-Сира и всего через несколько недель в тренировочной школе.
*. Су-лейтенант — звание, которое соответствует российскому званию «лейтенант». Следовательно, просто лейтенант — это российский «старший лейтенант».
Де Глатиньи поднялся, и Буафёрас последовал за ним, босой, в штанах, закатанных до колен.
Лакад получил несколько осколков гранаты в живот. Его пальцы зарылись в тёплую, грязную землю. В полутьме Глатиньи едва различал его лицо, но по звуку голоса понял, что ему конец.
Лакаду был двадцать один год. Чтобы придать себе властный вид, он отрастил светлые усы и говорил грубым голосом. Теперь это снова оказался юношеский, ломающийся голос, где высокие тона чередовались с низкими. Малыш больше не пытался играть.
– Я хочу пить, — повторял он, — я ужасно хочу пить, господин капитан.
Единственный ответ, который мог дать де Глатиньи, был ложью:
– Мы отвезём тебя на Марианну III, там есть врач.
Глупо было полагать, что кто-то, столкнувшись с потерями, сможет прорваться через позицию вьетов между двумя опорными пунктами. Даже малыш знал это, но теперь он был готов поверить в невозможное. Он слепо верил обещаниям своего капитана.
– Я хочу пить, — повторил он, — но я определённо могу продержаться до рассвета. Вы помните, господин капитан, в Ханое, в «Нормандии», те бутылки пива — такие холодные, что все запотели? Это как прикасаться к куску льда.
Де Глатиньи взял его за руку. Он скользнул пальцами вверх по запястью, чтобы нащупать слабеющий пульс. Долго страдать малыш не будет.
Лакад ещё раз или два крикнул, чтобы ему принесли пива, и пробормотал девичье имя — Алин, — имя маленькой невесты, которая ждала его в своём деревенском домике, маленькой невесты курсанта Сен-Сира, смышлёной, весёлой и совсем небогатой, которая последние два года носила по воскресеньям одно и то же платье.
Его пальцы ещё глубже погрузились в грязь. Буафёрас украдкой подошёл к де Глатиньи, который всё ещё склонялся над телом.
– Семь выпусков Сен-Сира уничтожены в Индокитае. Это слишком, де Глатиньи, когда в результате — поражение. Будет трудно оправиться от такого истощения нашей рабочей силы.
– Мальчик двадцати лет, — сказал де Глатиньи. — Двадцать лет надежды и энтузиазма мертвы. Это чертовски большой капитал, чтобы его выбрасывать, и его нелегко вернуть. Интересно, что думают об этом в Париже?
– Они как раз сейчас выходят из театров.
Вьеты атаковали снова с первыми лучами. Оставшиеся в живых на Марианне II видели, как они выходили друг за другом из отверстий в своих крытых траншеях. Затем силуэты начали появляться и исчезать, быстро перемещаясь, подпрыгивая и отпрыгивая, как резиновые мячики. Не было сделано ни единого выстрела. Де Глатиньи отдал приказ оставить остатки боеприпасов для последней контратаки.
У капитана в руке была граната Миллса. Он выдернул чеку, прижимая ладонь к рычагу.
«Всё, что мне нужно сделать, — размышлял он, — это бросить её себе под ноги, как только вьеты окажутся на мне, и сосчитать до пяти; тогда мы все вместе покинем этот мир — они и я одновременно. Я умру в истинных традициях, как дядя Жозеф в 1940 году, как мой отец в Марокко и дед у Шмен-де-Дам. Клод присоединится к чёрному батальону офицерских вдов. Её там приветят, она будет в хорошей компании. Мои сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион*.
*. «…сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион» — в Ла-Флеш расположено Национальное военное училище (Prytanée National Militaire), которое управляется военным ведомством и, кроме предоставления среднего школьного образования, готовит студентов для поступления в военные училища, в том числе в Сен-Сир. «Почётный легион» — Орден Почётного легиона (Ordre national de la Légion d'honneur), организация по типу рыцарского ордена, принадлежность к которой является знаком особых заслуг перед Францией; владеет двумя престижными школами для девочек. И Национальное военное училище, и Орден Почётного легиона были основаны ещё Наполеоном, поэтому имеют богатую аристократическую традицию.
Суставы его пальцев, сжимавших гранату, заныли.
Менее чем в десяти метрах трое вьетов, выстроившись гуськом, только что проскользнули в блиндаж. Он мог слышать, как они подбадривали друг друга, прежде чем предпринять следующий набег, который приведёт их прямо к нему.
Он швырнул гранату в блиндаж. Но поднял голову и плечи над линией горизонта и вызвал несколько пулемётных очередей. Граната взорвалась, и в воздух полетели куски земли, клочки одежды и мяса.
Он распластался в грязи. Рядом, справа, он услышал провинциальный говор сержанта Мансара:
– Теперь взяли они нас, ублюдки. Палить по ним больше нечем.
Де Глатиньи сорвал с себя знаки отличия, он мог хотя бы попытаться выдать себя за рядового. Будет легче сбежать... когда придёт время. Затем растянулся в яме на боку; всё, что он мог теперь сделать — дождаться опыта, который, по словам Буафёраса, был так интересен.
Взрыв гранаты в его блиндаже заставил его покинуть греко-латино-христианский цивилизованный мир. Когда он пришёл в себя, то оказался на другой стороне… среди коммунистов.
Чей-то голос кричал в темноте:
– Вы полностью окружены. Не открывайте огонь. Мы не причиним вам вреда. Поднимитесь и держите руки в воздухе.
Этот голос произносил каждый слог отдельно, как звуковая дорожка плохо дублированного ковбойского фильма.
Голос приблизился; теперь он обратился к де Глатиньи:
– Вы живы? Ранены? Мы позаботимся о вас, у нас есть медикаменты. Где ваше оружие?
– У меня ничего нет. Я не ранен, только контужен.
Де Глатиньи пришлось сделать огромное усилие, чтобы заговорить, и он с удивлением услышал собственный голос, с трудом узнавая его, как в тот раз, когда слушал запись своего выступления по Сайгонскому радио.
– Не двигайтесь, — продолжал голос, — скоро появится военный санитар.
Де Глатиньи пришёл в себя в длинном узком укрытии в форме туннеля. Он сидел, прислонившись голой спиной к земляной стене. Перед ним сидел на корточках ня-куэ и курил какой-то вонючий табак, завёрнутый в кусок старой газеты.
Туннель освещался двумя свечами, но каждый ня-куэ, проходивший мимо, то и дело включал и выключал свой электрический фонарик. Капитан распознал трёх вьетнамских парашютистов, бывших на Марианне II, те сидели в такой же позе, как и он сам, прислонившись к стене. Они мельком взглянули на него и отвернулись.
Ня-куэ был с непокрытой головой, его верхнюю губу обрамляли два симметричных пучка из двух или трёх длинных встопорщенных волосинок. На нем была форма цвета хаки без каких-либо опознавательных знаков и, в отличие от других вьетов, на ногах у него не было парусиновых туфель, а пальцы ног сладострастно шевелились в тёплой грязи убежища.
Попыхивая сигаретой, он произнёс несколько слов, и бо-дои с гибким и извивистым позвоночником боя склонился над де Глатиньи:
– Командир батальонга спрашивает вас, где находится французский майор, командующий опорным пунктом.
Де Глатиньи среагировал как потомственный офицер, он не мог поверить, что этот ня-куэ, сидящий на корточках и курящий вонючий табак, был, как и он, командиром батальона с тем же званием и теми же обязанностями. Он указал на него:
– Это ваш командир?
– Это он, — сказал вьет, почтительно кланяясь в сторону вьетминьского офицера.
Де Глатиньи подумал, что его «коллега» похож на крестьянина из Верхнего Корреза, чью прародительницу изнасиловал приспешник Аттилы. Его лицо не было ни жестоким, ни умным, скорее хитрым, терпеливым и внимательным. Ему показалось, что он увидел улыбку ня-куэ и две узкие щёлочки его глаз, которые прищурились от удовольствия.
Итак, это был один из офицеров 308-й дивизии, лучшего подразделения всей Народной армии; именно этот деревенщина с рисовых полей побил его, де Глатиньи, потомка одной из великих военных династий Запада, для которого война была профессией и единственной целью жизни.
Ня-куэ произнёс три слова, выпустив клуб вонючего дыма, и переводчик подошёл к вьетнамским парашютистам, чтобы расспросить их. Ответил только один из них, сержант, и движением подбородка указал на капитана.
– Вы капитан Клатиньи, командующий Третьей парашютной ротой, но где майор, командующий опорным пунктом?
Глатиньи почувствовал, что глупо пытаться выдать себя за рядового. Он ответил:
– Я командовал опорным пунктом. Майора не было, а я был капитаном старшим в чине.
Он посмотрел на ня-куэ, чьи глаза продолжали моргать, но выражение лица оставалось непроницаемым. Они сражались друг против друга на равных, их тяжёлые минометы были столь же эффективны, как французская артиллерия, и воздушные силы ни разу не смогли действовать над Марианной II.
От этого ожесточенного рукопашного боя, от этой позиции, которая двадцать раз переходила из рук в руки, от этой борьбы не на жизнь, а на смерть, от всех этих актов героизма, от этой последней французской атаки, в которой сорок человек смели батальон Вьетминя с высоты и выбили его из завоёванных окопов не осталось и следа на непроницаемом лице, не выдававшем ни уважения, ни интереса, ни даже ненависти.
Прошли те дни, когда победившая сторона отдавала честь побеждённому гарнизону, который храбро сражался. Здесь не оставалось места военному рыцарству или тому, что от него осталось. В беспощадном мире коммунизма побеждённый был источником зла и оказывался низведён до положения человека, осуждённого негласным законом.
Кастовые принципы оставались в силе вплоть до апреля 1945 года. Су-лейтенант де Глатиньи командовал тогда развед-взводом под Карлсруэ. Он взял в плен немецкого майора и привёл к своему командиру роты, де В..., который также был его кузеном и принадлежал к той же военной породе мелких дворян, которые в свою очередь были разбойниками с большой дороги, крестоносцами, королевскими коннетаблями, маршалами империи и генералами республики.
Командир роты разместил свой штаб в домике лесника. Он вышел поприветствовать пленного. Они отдали честь и представились — помимо всего прочего майор сделал себе громкое имя в Вермахте и доблестно сражался.
Де Глатиньи поразило большое сходство между этими двумя: такие же проницательные глаза, глубоко посаженные в глазницах, та же элегантная церемонность манер, те же тонкие губы и выдающийся клювастый нос.
Он не понимал, что и сам похож на них.
Было очень ранее утро. Майор де В... пригласил де Глатиньи и его пленного позавтракать с ним.
Немец и француз совершенно непринуждённо, так как оказались среди людей своей касты, обсуждали различные места, где они могли бы воевать друг против друга с 1939 года. Для них не имело значения, что один был победителем, а другой — побеждённым, при условии, что они соблюдали правила и храбро сражались. У них было чувство уважения друг к другу и, более того, чувство дружбы.
Де В... отвёз майора в лагерь военнопленных на собственном джипе и, прежде чем распрощаться, пожал ему руку. Как и де Глатиньи.
Командир батальона ня-куэ, слушавший «боя»-переводчика, пока тот переводил ответ де Глатиньи, теперь отдал приказ. Бо-дои положил винтовку, подошёл к капитану и достал из кармана длинный белый нейлоновый шнур —парашютную стропу. Он завёл руки де Глатиньи за спину и с большой осторожностью связал ему локти и запястья.
Де Глатиньи пристально посмотрел на ня-куэ, и ему показалось, что эти полузакрытые глаза похожи на щели в забрале, через которые на него смотрит кто-то гораздо менее властный. Триумф практически опьянил его. Ещё немного и он больше не сможет контролировать себя. Ему придётся расхохотаться или ударить пленного.
Но щели в забрале закрылись, и ня-куэ негромко заговорил. Бо-дои, снова взявший ружье, жестом пригласил француза следовать за ним.
Несколько часов де Глатиньи тащился по траншеям, по колено в грязи, двигаясь против течения колонн занятых работой специалистов-термитов. Там были солдаты-термиты, каждый со своим шлемом из пальмового волокна, украшенным жёлтой звездой на красном поле; кули-термиты мужского или женского пола, одетые в чёрное, которые рысили под вьетнамским коромыслом или тайскими корзинами. В какой-то момент он миновал колонну, несущую в корзинках горячий рис.
Все эти термиты казались совершенно одинаковыми, на их лицах не было никакого выражения, даже одного из тех примитивных чувств, которые иногда нарушают непроницаемость азиатских черт: страха, довольства, ненависти или гнева. Ничего. Единое чувство безотлагательности толкало их к общей, но таинственной цели, которая лежала за гранью нынешних боёв. Этот улей бесполых насекомых, казалось, управлялся дистанционно, как будто где-то в глубине этого замкнутого мира находилась чудовищная королева, своего рода центральный мозг, который действовал как коллективное сознание термитов.
Сейчас де Глатиньи чувствовал себя одним из тех исследователей, выдуманных писателями-фантастами, которые с помощью какой-то машины времени внезапно погружаются в чудовищную минувшую эпоху или в ещё более ужасный мир грядущий.
Он с трудом удерживал равновесие в грязи. Сопровождавший его часовой повторял: «Мау-лен, мау-лен, ди-ди, ди-ди».
Его остановили на перекрёстке двух ходов сообщения. Бо-дои переговорил с командиром поста, молодым вьетнамцем, который носил американский брезентовый ремень и кольт.
Он посмотрел на француза с почти дружеской улыбкой и спросил:
Де Глатиньи начал видеть конец своего кошмара.
– Конечно.
– А Латинский квартал? Я был студентом юридического факультета. Каждый день ходил в ресторанчик «Пер Луи» на улице Декарта и частенько сидел на террасе в «Капуладе».
Де Глатиньи тяжело вздохнул. Машина времени вернула его в мир сегодняшнего дня, рядом с этим молодым вьетнамцем, который несколько лет бродил про тем же улицам и посещал те же кафе, что и он.
– А кабаре «Цыганское» на улице Кюжа ещё осталось? — спросил его вьетнамец. — Я прекрасно провёл там время. Была девушка, которая там танцевала... и я чувствовал, что она танцует только для меня.
Бо-дои, который не понимал ни слова из этого разговора, начал терять терпение. Студент с кольтом опустил глаза и другим, резким и неприятным тоном сказал французу:
– Теперь вам пора двигаться дальше.
– Куда они меня ведут?
– Я не знаю.
– Не могли бы вы сказать бо-дои, чтобы он ослабил свои путы, пальцы совсем онемели.
– Нет, это невозможно.
Затем он повернулся спиной к де Глатиньи. Студент снова превратился в термита и ушёл, скользя по глубокой грязи.
Он никогда не выберется из этого муравейника, никогда больше не увидит Люксембургский сад весной, не увидит девушек с юбками, развевающимися вокруг бёдер, и с книгами, зажатыми под мышкой.
Пленный и его конвоир двинулись за Беатрис — опорный пункт Легиона, доминирующий на северо-восточном выходе из котловины Дьен-Бьен-Фу. Беатрис пала в ночь с 13 на 14 марта, и джунгли уже начали вторгаться в заграждения из колючей проволоки и разрушенные укрытия.
Когда они вышли из траншеи, позади разорвалась мина. В штабе генерала де Кастра всё ещё действовало единственное орудие, и теперь оно было нацелено на них.
Не останавливаясь, они вошли в густой лес, покрывавший горы. Тропинка поднималась прямо вверх по узкому оврагу, над которым образовывали плотный полог верхушки гигантских сырных деревьев.
По обе стороны тропинки в склоне были вырублены укрытия. Де Глатиньи мельком увидел несколько миномётов калибра 120-мм, выстроенных в аккуратный ряд. Слабо поблескивая в тени, они были хорошо смазаны, и он, как техник, не мог не восхищаться их техническим обслуживанием. У входа в укрытия слонялись какие-то люди в повседневной форме. Они выглядели намного выше среднего вьетнамца, и каждый носил на груди значок Мао Цзэдуна. Это была 350-я дивизия, тяжёлая дивизия, прошедшая подготовку в Китае. Разведывательный отдел в Сайгоне докладывал о её прибытии.
Когда капитан проходил мимо, люди улыбнулись. Пожалуй, они едва знали о нём, поскольку он не принадлежал к их миру.
Со связанными за спиной руками де Глатиньи не мог нормально идти и переваливался из стороны в сторону, как пингвин. Он почувствовал себя совершенно измотанным и осел на землю.
– Ди-ди, мау-лен, продолжай идти, тити.
Его тон был терпеливым, почти ободряющим, но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь пленному.
Солдат возле укрытий теперь сменили одетые в чёрное ня-куэ. Прямо над тропой, в пятне солнечного света, сидел старик и ел свой утренний рис. Де Глатиньи не ощущал ни голода, ни жажды, ни стыда, ни гнева; он даже не осознавал своей усталости; он чувствовал себя одновременно чрезвычайно старым и как будто только что родившимся. Но потрясающий запах риса вызвал у него животную реакцию. Он не ел уже пять дней и, вдруг ощутив голод, бросил жадный взгляд на котелок.
– Дать моя поесть? — спросил он старика.
Ня-куэ обнажил чёрные зубы в подобии улыбки и кивнул. Де Глатиньи повернулся, чтобы показать свои путы, после чего тот скатал в шарик немного риса своими запачканными землёй пальцами, аккуратно отделил волоконце сушеной рыбы и сунул это ему в рот.
Но солдат подтолкнул капитана, и пришлось снова подниматься по тропе, которая становилась всё круче.
Солнце выглянуло из утреннего тумана; лес был тихим, густым и тёмным, как одно из тех мёртвых спокойных озёр в кратере вулкана.
Теперь де Глатиньи начал понимать, почему Буафёрас не пытался бежать, почему он хотел получить «опыт». В его теперешнем бедственном положении именно Буафёрас постоянно приходил ему в голову, а не его начальство или товарищи. Хотелось так же говорить по-вьетнамски, как и он, наклоняться к этим солдатам и кули и задавать им разные вопросы:
«Почему ты присоединился к Вьетминю? Ты женат? Ты знаешь, кто такой пророк Маркс? Ты счастлив? Что ты надеешься получить от этого?»
К нему вернулось любопытство, он больше не был пленным.
Де Глатиньи достиг вершины холма. Теперь сквозь деревья он мог видеть котловину Дьен-Бьен-Фу, а чуть в стороне, под присмотром часового, группу фигур — выживших с опорного пункта. Буафёрас спал в папоротниках, а Мерль и Пиньер о чем-то довольно горячо спорили. Пиньер всегда был склонен к вспыльчивости. Они окликнули его. Буафёрас проснулся и присел на корточки, как ня-куэ.
Но бо-дои подгонял де Глатиньи прикладом винтовки. Перед одним из укрытий стоял невысокий довольно молодой человек в чистой форме. Он жестом пригласил войти внутрь. Для разнообразия укрытие было удобным — грязи не было. В прохладном полумраке офицер заметил ещё одного молодого человека, в точности такого же, сидящего за столиком детского размера. Молодой человек курил сигарету, пачка на столе была почти полна. Де Глатиньи страшно захотелось курить.
– Садитесь, — сказал молодой человек с выговором французского лицея в Ханое.
Но стула не было. Глатиньи ногой перевернул случайно оказавшуюся там тяжёлую американскую каску, и сел на неё, устраиваясь поудобнее.
Молодой человек записал это в какую-то конторскую книгу.
– Имя?
– Жак.
– Звание?
– Капитан.
– Часть?
– Я не знаю.
Вьет положил шариковую ручку на стол и глубоко затянулся сигаретой. Он выглядел слегка обескураженным.
– Президент Хо Ши Мин, — он произносил «ш» мягко, как это делают французы, — отдал приказ, чтобы все комбатанты и гражданское население были терпимы, — он сделал сильное ударение на этом слове, — по отношению к пленным. С вами плохо обращались?
Де Глатиньи встал и показал ему связанные запястья. Молодой человек удивлённо поднял брови и сдержанно отдал приказ. Первый человечек показался из-за полога, сделанного из цветного обрезка парашюта. Он опустился на колени позади капитана, и ловкие пальцы развязали сложные узлы. Внезапно кровь прилила обратно к парализованным предплечьям. Боль была невыносимой: де Глатиньи хотелось выругаться вслух, но люди перед ним так хорошо себя вели, что он сдержался.
– Вы попали в плен при Марианне II. Вы командовали опорным пунктом. Сколько человек было с вами?
– Я не знаю.
– Вы хотите пить?
– Нет.
– Тогда вы, должно быть, голодны. Сейчас вам дадут поесть.
– Есть я тоже не хочу.
– Вам что-нибудь нужно?
Если бы ему предложили сигарету, де Глатиньи не смог отказаться, но вьетминец этого не сделал.
– Я хочу спать, — вдруг сказал капитан.
– Я могу это понять. Это был тяжёлый бой. Наши солдаты меньше и не так сильны, как ваши, но они сражались с бо́льшим мужеством, чем вы, потому что готовы отдать жизни за свою страну.
Теперь вы военнопленный и ваш долг — отвечать на мои вопросы. Каков был численный состав Марианны II?
– Я уже передал вам свою фамилию, имя, звание — всё, что мне принадлежит. Остальное не моё, и я не знаю ни одной международной конвенции, которая обязывала бы пленных офицеров предоставлять врагу информацию, пока их товарищи ещё сражаются.
Ещё один тяжелый вздох вьетминьца. Ещё одна глубокая затяжка сигареты.
– Почему вы отказываетесь отвечать?
Почему? Де Глатиньи и сам удивлялся. Должно же быть какое-то постановление по этому вопросу в военном уставе. В правилах предусмотрен каждый возможный случай, даже то, что никогда не происходит.
– Военный устав запрещает пленному давать вам информацию.
– Значит вы воевали только потому, что вас обязывали военные уставы?
– Не только.
– В таком случае, отказываясь говорить, вы, возможно, придерживаетесь чувства воинской чести?
– Можете называть это так, если хотите.
– У вас чрезвычайно буржуазное представление о воинской чести. Эта ваша честь позволяет вам сражаться за интересы разжиревших колонизаторов и банкиров Сайгона, истреблять людей, единственное желание которых — мир и независимость. Вы готовы вести войну в стране, которая вам не принадлежит, несправедливую войну, войну империалистического завоевания. Ваша честь офицера приспосабливается к этому, но запрещает вам вносить свой вклад в дело мира и прогресса, предоставляя информацию, которую я прошу.
Немедленная реакция де Глатиньи была типичной для его класса: он принял надменный вид. Отстранённый и безучастный, словно ничто его не касалось, и при этом слегка презрительный. Вьетминец заметил это; глаза его сверкнули, ноздри раздули, губы скривились, обнажив зубы.
«Должно быть, — размышлял де Глатиньи, — французское образование ослабило его совершенный контроль над выражением лица».
Вьетминец приподнялся с места:
– Отвечайте! Разве чувство чести не обязывало вас отстаивать занимаемую вами позицию до последнего человека? Почему вы не умерли, защищая «вершину ваших отцов»?
Впервые в разговоре вьетминец употребил выражение переведённое прямо с вьетнамского на французский: «вершина ваших отцов» вместо «земля ваших предков». Эта незначительная лингвистическая проблема отвлекла де Глатиньи от вопроса о воинской чести. Но человечек в зелёном упорно продолжал:
– Отвечайте! Почему вы не умерли, защищая свою позицию?
Глатиньи тоже задавался вопросом «почему». Он мог бы это сделать, но бросил гранату во вьетов.
– Я могу вам сказать, — продолжал вьетминец. — Вы видели наших солдат, которые, такие тщедушные и низкорослые с виду, шли атаковать ваши окопы, несмотря на вашу артиллерию, ваши мины, ваши заграждения из колючей проволоки и всё оружие, которое вам дали американцы. Наши люди сражались насмерть, потому что служили справедливому и общепонятному делу, потому что знали, — как знаем мы все — Правда, единственная Правда на нашей стороне. Это сделало наших солдат непобедимыми. И потому, что у вас не было этих причин — вы живы сейчас, стоите передо мной, пленный и побеждённый.
Вы, буржуазные офицеры, принадлежите к обществу, которое устарело и осквернено эгоистическими классовыми интересами. Вы помогали оставлять человечество в неведении. Вы не что иное, как обскурантисты, наёмники, неспособные объяснить, за что они воюют.
Давайте, попробуйте объяснить! Вы не можете, верно?
– Мы, мой дорогой господин, сражаемся чтобы защитить народ Вьетнама от коммунистического рабства.
Позже, обсуждая этот ответ с Эсклавье, Буафёрасом, Мерлем и Пиньером, де Глатиньи был вынужден признать, что не совсем уверен, как это пришло ему в голову. На самом деле де Глатиньи воевал только за Францию, потому что законное правительство приказало ему это сделать. Он никогда не чувствовал, что находится здесь, чтобы защищать «Плантации Тер-Руж» или «Банк Индокитая». Он повиновался приказам и всё. Но вдруг понял, что одна только эта причина не покажется убедительной коммунисту. Несколько мимолётных мыслей промелькнуло в его голове, некоторые ещё не определившиеся понятия: Европа, Запад, христианская цивилизация. Всё это внезапно пришло ему в голову, и тогда у него возникла идея крестового похода.
Де Глатиньи попал точно в цель. Прищуренные глаза, расширенные ноздри, каждая черта забавного человечка выражала теперь только чистую, безжалостную ненависть, и ему было трудно говорить:
– Я не коммунист, но считаю, что коммунизм сулит массам свободу, прогресс и мир.
Восстановив самообладание, он закурил ещё одну сигарету. Это был китайский табак, который пах свежескошенным сеном. Вьет продолжал декламационным тоном, к которому, казалось, питал пристрастие:
– Вы офицер на жаловании колонизаторов, именно поэтому вы преступник. Вы заслуживаете того, чтобы вас судили за преступление против человечности и вынесли общепринятый приговор: смерть.
Это было восхитительно. Буафёрас был абсолютно прав. Открывался новый мир, один из принципов которого гласил: «Тот, кто выступает против коммунизма, является ipso facto военным преступником за чертой человечности: он должен быть повешен, как те, кого судили в Нюрнберге».
– Вы женаты? — спросил вьетминец. — Ваши родители живы? Есть дети? Мать?
Подумайте об их горе, когда они узнают, что вас казнили. Потому что они не смогут представить, что замученный народ Вьетнама простит своих мучителей, не так ли? Они будут оплакивать своего умершего мужа, своего сына, своего отца.
Представление становилось утомительным и безвкусным.
Вьетминец замолчал на мгновение, чтобы наполнить свою душу состраданием к этой бедной французской семье в трауре, затем продолжил:
– Но президент Хо знает, что вы — сыновья французского народа, сбитые с пути американскими колонизаторами и империалистами. Французский народ — наш друг и сражается на нашей стороне в лагере Мира. Президент Хо, который знает об этом, попросил гражданское население и комбатантов Вьетнама подавить свой праведный гнев по отношению к пленным и применить политику терпимости.
«В Средние века, — размышлял де Глатиньи, — они использовали то же самое слово “применять”, но в другом смысле».
– Мы о вас позаботимся, вы будете получать те же пайки, что и наши солдаты. Вас также научат Правде. Мы перевоспитаем вас физическим трудом, который даст вам возможность исправить ваше буржуазное воспитание и искупить вашу праздную жизнь.
Вот что народ Вьетнама даст вам в наказание за преступления — Правду. Но вы должны отплатить за эту щедрость, выполнив все наши приказы.
Комиссар больше нравился де Глатиньи, когда его охватывала ненависть, потому что эта ненависть, восстанавливая нормальные реакции, по крайней мере, делала его человеком. Когда он становился таким вкрадчивым и лицемерным, он пугал и в то же время очаровывал. Этот печальный человечек, который бродил вокруг, как призрак, в одежде на несколько размеров больше, и говорил о Правде с отсутствующим взглядом пророка, снова погрузил де Глатиньи в термитный кошмар. Он был одной из антенн чудовищного мозга, который хотел превратить мир в цивилизацию насекомых, основанную на их уверенности и эффективности.
– Капитан Глатиньи, сколько человек было с вами на вашей позиции?
– Я хочу спать.
– Мы могли бы легко это выяснить, просто посчитав мёртвых и пленных, но я бы предпочел, чтобы вы сами сказали.
– Я хочу спать.
Вошли два солдата, и один снова связал капитану руки, локти, запястья и пальцы. Они не забыли и о петле, наброшенной ему на шею. Политкомиссар презрительно посмотрел на буржуазного офицера. Имя де Глатиньи что-то напомнило ему. Он неожиданно вернулся в Ханойский лицей. Это имя он читал где-то в истории Франции. Был известный военачальник по имени де Глатиньи, человек убийства, насилия и страсти, которого король сделал коннетаблем и который умер за своего царственного господина. Печальный молодой человек был не только частью Вьетминя, винтиком в огромной машине. Все воспоминания, когда он был маленьким жёлтым мальчиком, над которым издевались его белые школьные товарищи, вернулись в его сознание и заставили его покрыться потом. Теперь он мог унизить Францию вплоть до её далёкого прошлого, и он так боялся, что этот де Глатиньи может оказаться не потомком коннетабля, — а это помешало бы ему в его странном триумфе, — что он отказался спросить его.
– Капитан, — заявил он, — из-за вашего поведения все ваши сослуживцы, взятые вместе с вами в плен, также будут связаны, и будут знать, что обязаны этим вам.
Охранники потащили де Глатиньи к глубокому оврагу в самом сердце джунглей.
Там была яма — два метра в длину, полметра в ширину, метр в глубину — классический одиночный окоп, который легко мог послужить могилой. Один из охранников проверил его путы и поставил над ямой. Другой заряжал автомат.
Де Глатиньи шагнул вперёд и спустился в яму. Он лежал, вытянувшись на онемевших и спутанных руках. Небо над ним сквозь листву высоких деревьев казалось особенно ясным. Он закрыл глаза, чтобы умереть или уснуть...
На следующее утро они выволокли его и привязали к товарищам. Перед ним оказался сержант Мансар, который постоянно повторял:
– Мы не держим на вас зла, господин капитан.
И чтобы поддержать его, начал сквозь зубы рассказывать о Булонь-Бийанкуре, где родился, о танцполе на берегу Сены, примыкающем к бензоколонке. Он ходил туда каждую субботу с девушками, с которыми вместе рос. Но их красивые платья, их помада внезапно придали им новую уверенность, которая смущала его.
Когда де Глатиньи принял командование батальоном, Мансар был о нём невысокого мнения. Для бывшего токаря он был всего лишь аристократик, прибывший из сайгонского Генштаба. Теперь унтер-офицер с неуклюжим тактом пытался дать понять, что считает его за своего и гордится тем, что его капитан не склонил голову перед мелкими обезьянами.
Де Глатиньи перекатился в сторону Мансара, и его плечо коснулось плеча сержанта. Думая, что ему холодно, Мансар прижался к нему.
© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом.
Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты
НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰