История
November 19

«ЦЕНТУРИОНЫ». Часть первая: «Лагерь №1» (7)

7. «Запаска» лейтенанта Маренделя

(беловая версия)

В первый год плена сто двадцать офицеров-заключённых Лагеря №1 отказывались как-то сотрудничать с Вьетминем. Они посещали сеансы обучения, но бо-дои приходилось гнать их на место сбора прикладами винтовок.

Там, на небольшой бамбуковой платформе, Голос или какой-нибудь другой политкомиссар, которому было поручено их перевоспитание, читал им лекции на заданную тему: злодеяния колониализма… эксплуатация человека капитализмом… Но никто из пленных не слушал громоздких фраз своих воспитателей, и когда Голос позднее спрашивал урок, они никогда не могли дать правильные ответы.

Столкнувшись с этим проявлением враждебности, с этим отказом сотрудничать в их перевоспитании, Голос принял некоторые меры, и ежедневный рацион пленных сократился до рисового шарика с чуточкой трав, но без капли жира или рыбной подливки.

Они продержались целый год, но тридцать из них умерли от истощения, бери-бери и недостатка витаминов. Именно тогда самый старший и высокопоставленный офицер в лагере — полковник Шартон, — отдал приказ «играть в игру», чтобы выжить.

И вот настал день, когда малыш Марендель поднялся, чтобы повторить урок. Голос возликовал и почувствовал, что его тайная рана где-то глубоко внутри начинает затягиваться.

Порции пищи были улучшены, пленным начали давать патоку, сушёную рыбу и бананы, а они подписали манифесты в пользу мира и против атомной бомбы. Они обвиняли себя во всевозможных преступлениях, почти всегда ложно, громко кричали о своей вине, а взамен имели право на некоторые лекарства.

Но Потена, который был коммунистом и не состоял больше в одной связке с товарищами по сопротивлению Вьетминю, заманили в лоно партии, чьи выражения и лексикон были уже знакомы ему.

Он походил на тех христиан, которые, долгое время пренебрегая своими обязанностями, по воле случая оказываются в церкви во время службы. Этот смуглый человечек, носивший очки в стальной оправе, был абсолютно честен по этому поводу. Однажды он подошёл к товарищам и сказал:

– Слушайте. Когда-то я был коммунистом. Я не думал, что остаюсь им по-прежнему, но снова стал полностью и без оговорок. Так что с этого момента я на стороне Вьетминя. Я хочу, чтобы вы знали это и относились ко мне соответственно. Я постараюсь не знать, что вы делаете, какие побеги планируете, но, пожалуйста, не рассказывайте мне об этом. Перестаньте доверять мне так или иначе.

С тех пор он добровольно отправлялся на самые мерзкие, самые тяжёлые работы и отказывался от всего, что могло бы улучшить его участь.

Даже Орсини и Леруа, чья неукротимость вдохновлялась стойкой и непоколебимой ненавистью к Вьетминю, сохранили уважение к нему. Но говорили с ним, как с бо-дои, глубоко раня его этим, потому что он восхищался обоими лейтенантами за их мужество, верность и чувство товарищества. Только Марендель проявил некоторое понимание, но сам Потен настороженно относился к его живому уму. Марендель был червяком в коммунистическом яблоке, мальчиком из церковного хора, который служил мессу, чтобы выпить вино для причастия.

Менара тоже обратили, но его причины были куда подозрительнее, и когда его вышвырнули из армии, хотя он утверждал, что вёл двойную игру, не нашлось никого, кто мог бы заступиться за него. Некоторые перешли к прогрессивизму либо из-за убеждений или трусости, либо для получения дополнительных привилегий. Марендель входил в их число, но по другой причине. Неисправимый болтун, жизнерадостный паяц — он был удивительно скрытен. Это выяснилось только два года спустя, когда Марендель сбежал со всей группой неисправимых.

Был ряд неудач, которые должны были открыть глаза Вьетминю и заставить их понять, что пропаганда охватила не более полудюжины человек. Например, случай с курами.

Пленным разрешалось держать кур для собственного потребления. Орсини, с кучей непристойных намёков, просил вместо этого завести уток, но на его просьбу не обратили внимания — каждый пленный с пылом пенсионера из парижского предместья держал двух или трёх птиц. По всему лагерю разносилось кудахтанье.

Во время одной из своих лекций Голос объявил, что в знак радости от этого похвального начинания он разрешит пленным поместить всех своих кур в общий фонд, что позволит им признать превосходство коллективизации над частным предпринимательством. Итак, со следующего дня нужно было основать куриный kolkhoz.

Пленные действительно поместили своих кур в общий фонд, но несколько неожиданным образом. Той ночью они перебили всех птиц и собрались вместе, чтобы съесть их.

Однако в конце третьего года Вьетминь лицезрел странное превращение, полностью вызванное влиянием Маренделя. Где-то десяток неисправимых внезапно проявили неожиданное рвение. Они поспешили подписать каждую петицию, что осуждала войну, применение атомной бомбы и напалма. Будь у них хоть малейший шанс, они бы точно так же осудили пневматическое ружьё и лук со стрелами. Они с остервенением предавались самокритике, яростно обвиняли себя во всех преступлениях, какие только могли придумать, ещё более громогласно показывали, что раскаиваются в них, проявляли желание получить наставления в марксисткой религии и добились действительно замечательных успехов в диалектике.

Маренделю пришлось сделать всё возможное, чтобы обуздать их рвение, опасаясь, что это может показаться подозрительным.

Вьеты изрядно похожи на христиан — они с распростёртыми объятиями приветствовали этих новообращенных в последнюю минуту — и, вскоре став образцовыми борцами за мир, неофиты заняли в лагере все ответственные посты.

Не довольствуясь дневными трудами — изобретением прогрессивисткого гимна, где каждое слово имело двойное значение, — они собирались и по ночам, но всегда между собой, чтобы усовершенствовать своё образование под руководством Маренделя.

Марендель занимал место в центре круга и засыпал их вопросами:

– Леруа?

– Здесь.

– Сколько риса ты стащил сегодня?

– Три пригоршни. С ними в резерве будет сорок кило. Нам потребуется в четыре раза больше.

– Милле?

– Я достану тесак завтра. Мань* хочет за него литр тёума** и пару кур.

* Мань (или ман) — одна из местных народностей. — здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.
** Тёум — рисовая водка.

– Орсини?

– Я стащил пару брюк, из них можно сделать мешок. Это были брюки Менара, и он начал что-то подозревать. Поэтому я набросился на него и в присутствии бо-дои обвинил, что он ведёт двойную игру и никто иной как переодетый империалист.

– Не переусердствуй.

– Мне, — сказал Менсан, — удалось избавить одного бо-дои от зажигалки.

– Ты подготовил свою самокритику?

– Я просто не могу придумать больше преступлений, в которых можно было бы себя обвинить.

– Используй воображение — ты должен заменить Потена в должности ответственного за склад до начала сезона дождей. Я работал над Метеором последние две недели, но главный инспектор настороже. Отныне мы будем работать в четырёх командах по три человека — каждая команда построит собственный плот. Тесак будем брать по очереди.

– У меня есть карта, — сказал Жюв, — ну или скорее прорись на клочке бумажки. Они позволили мне взглянуть на брошюрку о зверствах французов, и там была карта Тонкина. Я сделал копию.

– И что?

– Ты понимаешь, умник, во что мы ввязываемся? Больше четырёхсот километров привязанные к бамбуковым плотам — сначала река у лагеря в полном разливе, потом Сонг-Гам с её водопадами и порогами возле Тхосона. Этого хватит, чтобы утопить нас двадцать раз. Мы увидим Светлую реку в Бинька, где вьеты разместились на всех островках. Это сто к одному, тысяча к одному, что всё пройдёт благополучно.

– Ты знаешь способ получше? Можешь представить как мы босиком маршируем по джунглям?

– Нет.

– Ну так что? Ты хочешь умереть здесь, до конца исполняя марксисткие обезьяньи трюки? Тем более, что ты не слишком-то способен к этому.

Орсини с жаром вмешался:

– Мы договорились раз и навсегда. Патрон тут — Марендель, и мы придерживаемся его плана.

– Эта война когда-нибудь обязательно закончится, — запротестовал Жюв.

– Ты сам этому не веришь. Неужели ты думаешь, что Франция сдаст назад из-за этих маленьких ублюдков? Если мы будем сидеть здесь, всё, что нам остаётся — стать предателями как Менар или, ещё лучше, коммуняками как Потен. Я предпочитаю сдохнуть.

В следующем месяце Менсан сменил Потена на посту ответственного за склад. Коммунист, убедительно доказавший свою честность, не протестовал, хотя Марендель донёс на него коменданту лагеря за кражу риса для себя и своих друзей. Леруа счёл нужным извиниться:

– Понимаешь...

– Думаю, понимаю, — коротко ответил Потен.

Он, сгорбившись, ушёл. Он бы всё отдал, чтобы стать одним из них, чтобы разделить с ними ту новую силу, которую они внезапно обрели, готовясь к побегу, и благодаря которой стали хозяевами лагеря.

Так возникла политическая фикция лагеря. Вьетминь знал только ревностных или упрямых пленных, которые либо неуверенными шагами продвигались по пути перевоспитания или, наоборот, стремительно прорывались вперёд. Но в тени уже существовало своего рода тайное коллективное правительство, что расписывало роли, которые каждый человек должен был играть в гигантском фарсе, подготовленном для Голоса и лагерной охраны.

Изначально это состояние ума было бессознательным и невыраженным. Именно Марендель и его группа, готовя свой побег, придали ему сплочённую и конкретную форму. Когда их поймали, политическая фикция стала всеобщей. С хитроумной и терпеливой настойчивостью заключённых офицерам Лагеря №1 удавалось придать двойной смысл каждому жесту и каждому слову, каждый миг высмеивать свою охрану, их идеи и убеждения и всё время их обманывать, сохраняя при этом крайне серьёзный вид.

Снова открыв для себя смех, пленные ухитрились приотворить таинственные врата того кафкианского ада, в который были погружены. Само собой, они оставались пленниками, но та их часть, которую вьетминьцы так стремились поработить, всё, что не было чисто физическим, вырвалось на свободу, и на этот раз смех был эффективнее бамбуковых плотов.

Ибо попытка побега закончилась полным провалом.

Зарядили дожди. Уровень реки больше не понижался в промежутке между бурями, и её мутные воды пенились от коряг. Четыре плота были готовы и, утяжелённые камнями, лежали на дне реки. Они были грубо связаны из бамбуковых палок, скреплённых лианами, которые уже начали гнить в воде. На самом деле эти плоты представляли собой всего лишь толстые брёвна длиной от пятнадцати до двадцати футов, на которых офицеры планировали сидеть верхом, как на лошадях. Доски протыкали плоты с обоих концов, чтобы те не перевернулись в воде. Для управления они соорудили несколько неуклюжих весел. Опробованные несколько раз плоты почти полностью погружались в воду, так что им приходилось нести продовольствие на шее. Каждая команда была оснащена двадцатью килограммами риса и консервной жестянкой, полной соли, но этой еды было далеко не достаточно.

С карты Жюва сделали четыре копии. Каждый пленный предоставил всю возможную информацию о местности, которую необходимо было пересечь, и эта информация была занесена на карты.

– Самоубийственная затея, — настаивал Жюв.

– Сегодня вечером или никогда, — объявил Марендель однажды утром. — Завтра организуют общий обыск, поэтому нам придётся убраться раньше. Этот сучий сын главный инспектор глаз с нас не сводит. Он что-то хитрит, эта крыса. Грязный ня-куэ глухой ко всякой диалектике.

Они отправились на обучение, которое проходило каждый вечер в пять часов. Ежедневная гроза разразилась после ужина около семи часов. Ливень заглушил все прочие звуки и отрезал хижины друг от друга. Это время они выбрали для побега.

Ранее Марендель передал Трезелю, «кюре», письмо, адресованное Голосу, с наказом оставить его снаружи лагерного кабинета, но не раньше следующего утра.

– Что всё это значит? — спросил осмотрительный бретонец, который никогда не понимал сложный характер Маренделя.

– Не задавай слишком много вопросов. Я собираюсь сбежать отсюда... Но принимаю некоторые меры предосторожности. Другими словами, пристегиваю «запаску»*.

* «Запаска» (фр. Ventral) — запасной парашют, который крепится на животе, тогда как основной парашют (фр. Dorsal) надевается на спину. Он используется только в чрезвычайной ситуации, когда первый парашют не раскрывается. — прим. автора.

Письмо было написано карандашом на бамбуковой бумаге, и иезуиты из монастыря-интерната Святого Франциска Сальского в Эвре, где воспитывался Марендель, гордились бы своим учеником.

Демократическая Республика Вьетнам
Лагерь №1
Месье,

Когда вы прочтёте эти строки, я покину Лагерь №1 в надежде добраться до Ханоя или Франции. Полагаю, что вы будете разочарованы и подумаете, что я вернулся к своим прежним ошибкам. Я хочу оправдаться в ваших глазах, потому что мне нужна ваша моральная поддержка, если я хочу продолжать борьбу за мир во всём мире. За тридцать месяцев, которые я провёл в вашем лагере, вы заставили меня понять не только то, в чём заключается мой долг, но и то, что звание борца за мир должно быть заслужено. Теперь я чувствую себя полностью подготовленным и уверенным в своей задаче. Мне не терпится принять участие в кампании, которую вы ведёте по всему миру, чтобы стереть последние следы этого себялюбивого прогнившего общества, которое проклято навечно.

Эту кампанию я должен вести в своей стране, среди своего народа и своего класса. Если бы вы освободили меня, это показалось бы подозрительным многим моим товарищам и моему собственному правительству. Однако, сбежав, я смогу действовать совершенно свободно. Если бы было иначе, стал бы я писать вам сейчас?

Два моих товарища, Орсини и Леруа, также разделяют мои взгляды.

Я убеждён, что однажды мы встретимся снова и бок о бок, братски объединившись, будем работать вместе в Париже, центре нашей общей культуры, чтобы создать тот мир надежды и мира, ради которого вы жертвуете своей жизнью и не только.
Позвольте поблагодарить вас, месье, за то, что вы сделали из меня нового человека. Благодаря вашим наставлениям и вашему примеру я, в свою очередь, смогу преодолевать и побеждать.

ИВ МАРЕНДЕЛЬ
БОРЕЦ ЗА МИР

Группами по трое они пробрались к реке через подлесок, достали рис из тайника и распределили приготовленные свёртки. Несколько человек нырнули и вытащили плоты. Река бушевала и затопляла джунгли.

– Увидимся в Париже, — сказал Орсини.

– Или в аду, — сказал Жюв.

Они оседлали свои плоты и с большим трудом выбрались на середину реки. Течение уносило их вниз одного за другим.

Внезапно дождь прекратился. Темнота побледнела, как чернила, разбавленные водой, и на небе появилась вечерняя звезда. Они промокли до нитки и начали дрожать от холода.

– У тебя есть жена? — спросил Марендель у Орсини.

– Нет, но собираюсь найти, да не одну, а целую кучу.

– А как насчёт тебя, Леруа?

– Старая подружка в Безье.

– Мою жену зовут Жанин, — торжественно заявил Марендель. — Она очень молода, очень красива, и ей пришлось долго ждать.

В первую ночь они преодолели шестьдесят километров, но один из плотов, где был капитан Жюв, перевернулся. Троим мужчинам удалось доплыть до берега, но на рассвете они наткнулись на патруль Вьетминя. Они бросились бежать, и бо-дои открыли огонь. Один пленный был убит, другой ранен, а Жюв сдался. Вьеты прикончили раненого и заставили Жюва опуститься на колени на илистый берег. Капрал, возглавлявший патруль, всадил ему пулю в голову и опрокинул тело ногой в стремнину, которая быстро унесла его.

На порогах Сонг-Гам второй плот разбился о скалу. Лианы, удерживающие бамбук вместе, лопнули. Двое пленных утонули, а третий, лейтенант Милле, был спасён рыбаками и передан Вьетминю. Местный командир, дожидаясь указаний на счёт пленного, привязал его голым к муравейнику, чтобы наказать. Всю ночь напролёт Милле умолял прикончить его. На следующее утро его отвезли обратно в лагерь, где народный трибунал приговорил его к девяти месяцам одиночного заключения за предательство доверия вьетнамского народа.

Третий плот несколько раз перевернулся. Рис упал в воду. Умирая от голода, трое пленных сдались коммунистам. Их привезли обратно в лагерь, судили и приговорили к шести месяцам одиночного заключения.

Камеры были скорее бамбуковыми клетками с открывающимся верхом. Они были слишком малы, чтобы заключённый мог двигаться. Раз в день бо-дои приносил ему крошечное количество еды, а всё остальное время он томился и гнил во влажной жаре и одиночестве, преследуемый воспоминаниями.

Три лейтенанта на четвёртом плоту продержались две недели. Они забыли, сколько раз их судно переворачивалось вверх тормашками. Поедаемые заживо москитами, вынужденные питаться сырым рисом, дрожащие от холода и лихорадки, с судорогами и болью в конечностях, они частенько доходили до предела человеческой выносливости. Но каждый раз, в последний момент, цеплялись за жизнь — Орсини и Леруа благодаря ненависти, а Марендель благодаря любви.

Позже Орсини и Леруа были изумлены, осознав, что в этой жалкой и достойной восхищения попытке они всё-таки смогли, после трёх лет плена, собрать достаточно сил и мужества для совершения одного из тех невозможных подвигов, которые придают человеку его величие, и что в то же время они освободились от своей ненависти.

Любовь Маренделя к Жанин, напротив, набрала новую силу, потому что теперь он отождествлял жену со всем, что было в нём лучшего: его выносливостью, его мужеством, его отказом сдаться и умереть.

Утром пятнадцатого дня, плывя вниз по Светлой реке, они увидели пост Дуонгтхо, его квадратную зубчатую башню и передний двор из земли и досок.

– Мы сделали это, мы на территории, которую контролирует Франция, — сказал Леруа, который когда-то находился в тамошнем гарнизоне шесть месяцев.

– Это Дуонгтхо, — сказал Марендель. — Мы спустились гораздо ниже, чем думали. Ещё три дня, и мы должны были добраться до Ханоя. Нам просто нужно будет спрыгнуть с плота, чтобы отправиться прямо в «Нормандию» выпить. Это одна из тех счастливых случайностей, о которых вы читали в газетах.

Они наскребли достаточно сил, чтобы высадиться на берег, но пришлось больше получаса лежать, растянувшись в траве, прежде чем они смогли пошевелить сведёнными судорогой руками и ногами.

– Где французский флаг, — спросил Марендель с внезапной тревогой.

В сером свете, под свинцовым небом, он не мог разглядеть ничего реющего над башней.

– Они ещё не подняли флаг, — сказал Орсини. — Пост держат колониальные войска, ты их знаешь, они себя не утруждают. Тут, неподалёку от Ханоя, всё спокойно и вьетов нет.

– Пошли, — сказал Леруа. — Позади есть тропинка, ведущая к посту. Нам лучше держаться её, они могли заложить парочку мин.

Дуонгтхо только что эвакуировали, и троих пленных у входа на пост встретили несколько бо-дои. Их было с десяток, они рылись в хламе, оставленном французами, переворачивая штыками пустые банки, деревянные и картонные ящики.

У офицеров не хватило сил бежать. Они просто привалились к стенам переднего двора и крепко заснули. Слишком велика была их усталость для злости и разочарования.

Через некоторое время, когда солнце начало опускаться за реку, пришёл офицер и разбудил их. Он записал их имена и звание и не слишком жестоко связал друг с другом.

Утром их освободили от оков. Ночью пришёл приказ хорошо с ними обращаться. Им дали тот же паёк, что и солдатам, разрешили отдохнуть, а на следующий день отправили под конвоем обратно в Лагерь №1.

Они шли не торопясь три недели — вскоре у них завязались приятельские отношения с вьетами, которые, казалось, не спешили возвращаться в лагерь. Они закрывали глаза на воровство ту-би и делились с ними своими припасами.

Пленные прибыли в Лагерь №1 после наступления темноты и были незамедлительно заперты в камерах. На следующее утро послали за Маренделем. Голос хотел поговорить с ним, прежде чем принимать дисциплинарные меры.

Несмотря на свой цинизм, с беседы Марендель ушёл несколько пристыженным. Голос со своей изящной золотой маской лица мягко отчитал его, как мог бы отчитать своего любимого малыша вожатый скаутов. Он говорил с обезоруживающей наивностью:

– Почему вы не зашли ко мне, прежде чем пытаться сбежать, Марендель? Я должен был вас отговаривать. Вы не поняли смысла нашего обучения. Прежде чем что-либо предпринимать, вы должны сначала обратиться к своему руководителю, поскольку то, что может показаться вам удачным решением, на самом деле может оказать неблагоприятное влияние на Партию Мира. Более того, вы подали своим товарищам дурной пример, хотя и действовали из лучших побуждений.

Поэтому я попрошу вас и двух ваших товарищей провести тщательную самокритику, и думаю, что тогда я смогу занять снисходительную позицию. Вам ещё многому предстоит научиться, Марендель, но искренность ваших чувств всегда оставляла мне надежду.

Три лейтенанта устроили себе самокритику. Несмотря на это, Орсини и Леруа на неделю заключили в клетках, прежде чем помиловать, в то время как Марендель через несколько дней был восстановлен в должности лидера группы.

Долгое время все в лагере только и говорили, что об этом исключительном акте милосердия, который нельзя было полностью объяснить письмом Маренделя. Было даже высказано предположение, что Голос таил противоестественную страсть к лейтенанту, а Менар намекнул, что Марендель донёс на своих товарищей. Это предположение было нелепым и безосновательным, но тем не менее получило определённое доверие.

Узнав об этой авантюре, Буафёрас спросил Маренделя, что побудило Голоса поступить так, как он поступил.

Марендель привёл несколько причин: прежде всего наивность бойскаута. Во-вторых, невероятное тщеславие интеллектуала-коммуниста, убеждённого в том, что он обладает единственной и неповторимой Истиной. Наконец, определённое ностальгическое дружелюбие по отношению к западным людям, среди которых он вырос и чью культуру усвоил.

Марендель ничего не знал ни о молодёжных лагерях капитана первого ранга Дюкоруа, ни о мальчике с крепкими икрами и коротко остриженными волосами, который был Принцем одного из этих лагерей.

Всю неделю Лакомб оставался безжизненной массой, кормить которую приходилось товарищам. Он больше не проявлял интереса к жизни и отказывался встать со своей койки, чтобы спуститься к реке и помыться.

Лакомб начал тихо бредить. Ему представлялось, что он живёт в огромной бакалейной лавке, заполненной жестяными банками всех форм и размеров, бочками с маслом, мешками с рисом и мукой, коробками с печеньем, макаронами и сахаром.

Он снова и снова перебирал свои запасы, потому что их продолжали воровать. Иногда это был де Глатиньи или Буафёрас, порой Эсклавье, Мерль или Пиньер.

Голос мягко указал, что его счета не сходятся. Тогда он начинал всё сначала:

Три тысячи банок гороха, две тысячи стручковой фасоли, двести окороков с косточкой, десять бочек масла… Не хватало бочки масла.

Подошёл Эсклавье и, облокотившись на ящик, глупо хихикнул.

Потом всё поплыло у него перед глазами. Послали за врачом, но тот лишь пожал плечами. Он ничего не мог поделать. Не было никакого физического недуга, который можно было диагностировать, но что-то пошло не так. Врач посоветовал воспользоваться услугами священника.

Однажды утром Лакомб перестал считать свои банки. Его похоронили на небольшой поляне на склоне горы над Лагерем №1. Несколько недель могилу отмечал бамбуковый крест, а затем её поглотили джунгли.

В лагере ещё несколько офицеров испустили дух подобным образом — в основном те, кто проявил во время марша наибольшую выносливость, а затем с облегчением перевели дух, когда упали на свои койки в Лагере №1.

У Эсклавье и де Глатиньи была одна москитная сетка на двоих, и они делили одно и то же одеяло, которое расстилали на бамбуковых рейках пола. Однажды ночью Эсклавье, который обычно спал как убитый, крутился и ворочался в лихорадке. После вечернего ливня температура резко упала — его начало знобить. Де Глатиньи завернул Эсклавье в одеяло со всей нежностью и приязнью, которую теперь испытывал к этому несгибаемому кондотьеру.

Побудка прозвучала незадолго до рассвета. Вьет колотил по большому куску бамбука, свисающему с ветки, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, по мере того как звук постепенно затихал. Это был великий ритм Азии, ритм праздников и пагод, похорон и рождений, охоты и войны. От далёких монастырей Тибета до ярко-красного Пекина, от узких долин тайских деревень до кампонгов* Малайи вся жизнь подчинялась звону гонга и деревянной погремушке.

*. Кампонг (кампунг, гампонг) — название сельских местностей в Малайе, деревни на воде.

Пленные собирались группами у своих хижин, чтобы начерпать «утреннего супчика» — скудную порцию риса, сваренного в слегка подсоленной воде. Стоя в свежем бодрящем свете утра, они проглатывали рис, а потом отправлялись на плац для ежедневного наряда на работу.

– Может принести тебе супу? — спросил де Глатиньи, которого беспокоила неподвижность товарища.

Эсклавье скорчился под одеялом, обливаясь потом. Он слабо пробормотал:

– Нет, можешь взять мою долю себе.

Это выглядело серьёзно. Никто не позволял себе пропустить приём пищи. Отказ от риса был первым признаком капитуляции, которая за пару дней привела Лакомба на маленькую полянку, скрытую в джунглях.

– Не выдумывай, ты будешь жрать, как все остальные.

Де Глатиньи снял с перегородки два деревянных ковша, что висели над их спальным местом, и несколько секунд подержал их над огнём в очаге, чтобы простерилизовать. В дополнение к насекомым и москитам, по хижинам всю ночь рыскали крысы в поисках хоть малюсенького зёрнышка риса. Изголодавшиеся и облезлые, они были носителями смертельного микроба спирохеты — у людей этот микроб вызывал сильнейшую горячку, которая заживо превращала тело в мумию. Во французских больницах разработали строгое и дорогостоящее лечение, и только оно могло спасти больных. Внутривенные инъекции сыворотки во все четыре конечности поддерживали пациентам жизнь и позволяли им протянуть десять дней, необходимых для развития и смерти спирохеты.

В Лагере №1 такое лечение было недоступно, и дезинфекция огнём стала единственным видом профилактики этой болезни, которая почти всегда оказывалась смертельной.

Держа в одной руке наполненный рисом кай-бат*, де Глатиньи опустился на колени рядом со своим товарищем, а другой — поднял ему голову:

*. Кай-бат (вьет. cái bát) — круглая глубокая миска для риса.

– Давай, ешь.

Эсклавье открыл воспалённые, налитые кровью глаза.

– Я не могу глотать.

– Ешь, говорю.

– Дай чего-нибудь попить.

– Сначала проглоти это, а потом я сделаю немножко чаю. Прямо сейчас пить нечего.

В «стране убивающей воды» приходилось сначала кипятить жидкость, а потом они добавляли туда несколько листочков дикого чая, гуавы или померанца.

Несмотря на сопротивление товарища, де Глатиньи заставил его проглотить «утренний супчик». Эсклавье в изнеможении откинулся назад — и его несколько раз сильно стошнило.

Остальные, сложив одеяла и сетки и подготовившись к утреннему наряду, спустились по лестнице и вышли на плац.

– Марендель, — окликнул де Глатиньи, — Эсклавье болен. Скажи Голосу, что я остаюсь присмотреть за ним.

Он почистил испачканное одеяло, обмыл лицо и грудь капитана холодной водой, а затем вскипятил немного чая.

Эсклавье теперь стало как будто немного легче — в лице проглядывала невероятная усталость, и за одну ночь оно приобрело полупрозрачную серовато-бурую окраску «ветеранов Каобанга». Лихорадка, казалось, спала. Ему удалось проглотить две большие чашки чая.

– Теперь мне лучше, можешь идти, если хочешь.

Эсклавье, казалось, стыдился того, что возложил на товарища обязанности санитара. Он знал, как охоч де Глатиньи до утреннего наряда — пятнадцатикилометровой пешей прогулки туда и обратно, чтобы забрать рис со склада. Он называл это «физической культурой» и утверждал, что она поддерживает его в форме.

Но де Глатиньи отказался оставить его:

– Я не выйду сегодня утром, мне дежурить в бараке. Я собираюсь прибраться, натаскать воды и дров. Прошлой ночью у тебя был маленький приступ малярии.

– Приступы у меня сильные, но короткие, я буду на ногах к завтрашнему дню.

Позже пришёл капитан Эврар, который в тот день был дежурным врачом, и посмотрел Эсклавье. Он помял ему живот, осмотрел горло, пощупал пульс.

– У меня малярия, — почти сердито настаивал Эсклавье.

Де Глатиньи последовал за Эвраром наружу и, когда они отошли от хижины подальше, расспросил его:

– Что с ним случилось?

– Лихорадка, — сказал Эврар, — больше не могу сказать, не имея возможности сделать анализ. Я запишу его на режим*, но не знаю, примет ли его Счастливчик. У вашей команды довольно плохая репутация, знаете ли.

*. Режим давал больному право на улучшенный рацион, состоящий из менее обильной, но более питательной пищи: курицы, патоки, консервированных сардин (для самых серьёзных случаев) и половинки банана. — прим. автора.

«Счастливчик» — высокомерный маленький вьетнамец, который едва скрывал свою ненависть к белым, носил помпезный титул Лагерного Врача. Он был чем-то вроде санитара в Зядиньском госпитале, прежде чем присоединился к Вьетминю два года назад. Каждое утро он заседал под этим титулом на медосмотре в лазарете, куда пациенты должны были лично приходить и докладывать о своём состоянии.

Из шестнадцати пленных-медиков он выбрал двух помощников, которым, по крайней мере, предоставил звание санитара. Его помощники осматривали пациентов, чего сам он сделать не мог, ставили диагноз и назначали лечение, которое записывали в тетрадь. В итоге всё передавалось Счастливчику, который, даже не видя своих пациентов, принимал окончательное решение в соответствии со стандартами, не имевшими никакого отношения к медицине.

Рядом с именем Эсклавье стояла пометка: «малярия, две таблетки нивакина, трёхдневный режим».

Счастливчик скривил маленькое обезьянье личико. Эсклавье и его команда проходили под обозначением Л. З. (лукавые змии). Он зачеркнул «малярия» и написал: «лихорадка, освобождён от дежурства на сорок восемь часов», что означало, что для него получат только полпорции риса.

– К счастью, эта тупая макака не знает Мольера, — размышлял Эврар, — иначе он пустил бы всем больным кровь, чтобы убить их побыстрее.

Температура у Эсклавье росла четыре дня. Он, не шевелясь, лежал под одеялами, которые навалили на него товарищи. Де Глатиньи, не отходя ни на шаг, уговорил его пить немного кипяченой воды каждые два часа. Эсклавье сильно тошнило, а по ночам он бредил.

Однажды вечером старик Тхо, прежде чем закурить трубку, подошёл и присел на корточки возле его головы. Он поглядел на белки глаз, приподняв веко коричневым пальцем цвета грязи на рисовом поле, и оттянул губы, чтобы осмотреть десны. Затем откашлялся и метко выпустил сквозь щель в настиле длинную струю слюны. А потом присоединился к Буафёрасу у очага.

– Тет! — сказал старик, вынимая трубку. — Ту-би тет.

Буафёрас с некоторым сомнением расспросил его на том же языке, но старик только покачал головой и повторил: «Тет».

На вьетнамском тет означало «смерть». Старик больше ничего не сказал, у него не было времени тратить жесты и слова на человека, которого он уже считал тет.

Эврар являлся раз пять, каждый раз приводя с собой другого врача. Они обсудили этот случай у постели пациента, кожа которого, натянутая на истощённое тело, приобрела красновато-жёлтый цвет. Де Глатиньи или Марендель уходили вместе с ними, чтобы выслушать их вердикт.

– Ему следует лечь в госпиталь, — заявил Эврар однажды утром, — ещё неделю он не протянет. Но Счастливчик не желает слышать об этом. Вчера его отметка в книге была: «дизентерия, диета». С таким же успехом он мог бы написать «оспа, аспирин»… Если бы оспа была болезнью, разрешённой в пуританской демократической республике. С удовольствием бы придушил этого мерзкого маленького политикана, который имеет наглость присваивать себе звание врача, но даже не может сделать укол!

Марендель убедил Потена и врача пойти с ним, чтобы поговорить об этом с Голосом. Его диалектика, подкреплённая медицинскими аргументами Эврара и политическими гарантиями Потена, в конце концов убедила политкомиссара согласиться на перевод Эсклавье в госпиталь.

Госпиталь находился в двух днях пути, и больного пришлось нести туда на носилках. Всей команде разрешили присоединиться к трудовому батальону, который отправился за солью. Леруа и Орсини вызвались пойти с ними.

Махмуди был совсем изнурён, но всё-таки решил сопровождать их.

Буафёрас верил диагнозу старого Тхо. Эсклавье был тет — для него ничего нельзя было сделать. Но он предпочёл помалкивать об этом. Эсклавье в конечном итоге понесут его товарищи: он примет их пот и усилия в знак почестей, как воин-дикарь.

И такое не могло не нравиться этому странному капитану.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰