«ЦЕНТУРИОНЫ». Часть первая: «Лагерь №1» (3)
3. Муки совести лейтенанта Пиньера
Во второй половине дня 15 мая, когда шло «время обучения», человек, которого Эсклавье называл «Голосом», уведомил пленных, что на следующее утро они отправятся в Лагерь №1. Их разделили на четыре группы, первая состояла из старших офицеров и раненых. Припасы и снаряжение — несколько огромных котлов с рисом, прикреплённых к бамбуковым шестам, сколько-то кирок и лопат — распределили между младшими офицерами трёх оставшихся групп. Также им выдали трёхдневный рисовый паёк. Но поскольку не было мешков, чтобы нести его, некоторые пожертвовали своими штанами, которые превратили в мешки, связав вместе концы брючин.
Лакомб хотел, чтобы они избавились от сумасшедшего и отправили его с первой группой. Но столкнулся с ожесточённым противодействием не только со стороны Эсклавье и де Глатиньи, но и всех остальных. Они цеплялись за Лескюра как за своего рода языческий фетиш — за ним присматривали, хорошенько заботились и заставляли его есть рис, забывая таким образом о собственном несчастье.
Крик Лескюра: «Цыплят! Уток!» стал неким сплачивающим сигналом; в их собственном сознании он уже связывался не с кодовыми названиями миномётных мин, а с реальными цыплятами и утками, которых они надеялись раздобыть во время перемещения лагеря.
– Для заключённого всё оправдано, — заявил Эсклавье, — воровство, ложь... С того момента, как его лишают свободы, ему предоставляются все права.
– А если режим, политическая идеология, лишит свободы весь мир?
– Тогда не существует запрещённых приёмов.
Каждый отряд должен был выбрать себе «старшего». Де Глатиньи предложил «начальника продовольственной службы» — Лакомба. Он сам назначил себя руководителем выборов.
– У Лакомба есть вся необходимая квалификация, — пояснил де Глатиньи. — Он знает как постоять за себя и заботится о будущем… Посмотрите на эти банки…
Бывший макизар Пиньер сразу же понял в чём дело:
– А ещё у него мерзкая морда предателя. С вьетами он будет играть роль Лаваля*… а мы будем Сопротивлением!
*. Пьер Жан Мари Лаваль (фр. Pierre Jean Marie Laval) — французский политик, бывший премьер-министр Франции. Глава и активный деятель коллаборационного «правительства Виши» во время Второй мировой войны. — здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.
Таким образом, Лакомба назначили старшим отряда. После совещания произвели тщательный обыск. Бо-дои не ограничились тем, что обыскали карманы пленных и швы их одежды, а настояли на раздевании догола.
До сих пор Буафёрасу удавалось прятать свой кинжал — тонкий стилет, который он носил примотанным к внутренней стороне ноги клейкой лентой так же, как серебряный пиастр, отданный Эсклавье.
Он понял, что его обнаружат и, пока Мерль, стоявший перед ним, подвергался обыску, вытащил кинжал и помахал им перед носом унтер-офицера, бывшего велорикши из Ханоя, переполненного чувством собственной важности:
– Я, само собой, оставлю его себе — это согласовано с начальником. Он сказал, что каждый отряд имеет право на нож, чтобы резать дикие травы.
Оправившись от удивления, вьет на мгновение задумался и дал согласие, но тут внезапно понял, что пленный положил обратно в карман смертоносное оружие.
– Нет, вы не поняли — отдайте мне нож.
Де Глатиньи умудрился спрятать два серебряных пиастра, сунув их в рот, а Пиньер — маленькое зеркальце с щербинкой посередине, которое позволяло послать солнечный зайчик в кабину самолета, чтобы предупредить пилота.
Затем, 18 мая, с первыми лучами солнца, отряд отправился в Лагерь №1, с котлом для риса, подвешенным на бамбуковом шесте, со своим сумасшедшим, который тихо следовал за ним, как пудель, Буафёрасом, который как обычно был босиком, де Глатиньи и Эсклавье, Мерлем и Пиньером, Лакомбом и Махмуди.
– Лагерь разбили недалеко от Дьен-Бьен-Фу, — сказал им Лакомб, — чтобы быть поближе к посадочной площадке. Как только в Женеве будет подписано перемирие, нас смогут забрать самолеты.
– Я в это не верю, — ответил Эсклавье. — Они заставят нас спуститься в Хоа-Бинь на краю дельты и сдадут нас в Ханое. Или, может, нам придётся дойти до Сон-Ла, а оттуда нас заберёт грузовик.
– Это слишком далеко, — сказал Пиньер. — Мы почти в ста милях от Сон-Ла.
Де Глатиньи счёл за лучшее промолчать. На Рождество, в качестве пропагандисткого шага, Вьетминь освободил четырёх офицеров, взятых в плен под Као-Бангом в 1950 году. Главнокомандующий назначил его ответственным за их допрос, и один из них сказал ему, что Лагерь №1, где содержались пленные офицеры, находился в известняках на северо-востоке, в районе Баккана, то есть примерно в пятистах милях от Дьен-Бьен-Фу.
Здоровье большинства пленных было плохим, и они вряд ли выдержат этот путь.
В первый день похода пленные прошли около двадцати миль в северо-восточном направлении, в сторону Китая. Старшие офицеры и раненые проехали мимо на грузовиках.
Распеги сидел в кузове последнего грузовика, свесив с края босые ноги. Вьетминьскому часовому было поручено следить за ним. Разве главнокомандующий Зяп не заявил, что его поимка была самой важной из всех? Распеги и его батальон неоднократно ускользали от двух самых мощных дивизий Вьетминя, и однажды даже уничтожили командный пункт одной из них.
Распеги помахал отряду и крикнул:
– Берегите силы, марш вам предстоит долгий.
Ему бы хотелось быть рядом с ними, подбадривать их и заставлять держаться, и он бы им показал, что хоть и полковник, но может быть в лучшей форме, чем самый молодой из них.
Он бросил дружелюбный взгляд на часового — вероятно придётся убить его при побеге — потому что он собирался бежать и намеревался добиться успеха там, где Эсклавье потерпел поражение.
Пленные теперь двигались вместе с основной массой вьетминьских батальонов, грузовиков и кули. Они больше не существовали сами по себе, они были частью огромного человеческого потока.
Начали сказываться жара, усталость, отсутствие воды. На третий день они достигли Туан-Зяо, перекрёстка R.P. 41*, ведущей из Ханоя в Лай-Тяу. Окрестный лес кишел солдатами, кули и грузовиками, был набит складами провианта и штабелями боеприпасов. Это оказалась большая, замаскированная база армии, атаковавшей Дьен-Бьен-Фу. Пленных разместили в полумиле от дороги, в крохотной тайской деревушке на холме, окруженном зарослями бамбука. Там им предоставили двадцатичетырёхчасовой отдых, в котором они остро нуждались.
*. R.P. — Route Provinciale в отличие от R.C. — Route Coloniale. — Прим. автора. От переводчика: мне не удалось в точности выяснить что понимается под терминами «провинциальная» и «колониальная» дороги, но, вероятно, речь идёт о разнице между местными (провинциальными) дорогами и дорогами, выстроенными за счёт французского правительства (колониальными).
Отряд ещё не спаялся в единое целое. Позже, принадлежавших к нему стали называть «Л.З.» или «Лукавые змии», поскольку они оказались на редкость невосприимчивы ко всем формам пропаганды, имели ярко выраженный вкус к воровству и спорам и стали своего рода гениями использования любых слабостей Вьетминя.
В то время, когда начался их долгий поход, они ещё не достигли этой стадии.
Лакомб обращался к часовым всё более и более подобострастно и называл их «господин» — форма обращения, которую они тщетно требовали от других пленных.
Эсклавье немедленно оскорбился на это.
Буафёрас, казалось, жил только для себя. Он никогда не оказывал товарищам ни малейшей помощи и ограничивался тем, что нёс котёл с рисом, когда наступала его очередь — без всяких усилий шагал по тропе, и его босые ноги с цепкими пальцами впивались в грязь.
Де Глатиньи изредка напускал на себя вид. Лейтенант Мерль однажды попросил помочь ему с каким-то делом:
– Ты не поможешь мне, Глатиньи?
– Дорогой мой лейтенант, я привык, чтобы мои подчинённые обращались ко мне по званию, а не с фамильярным «ты», особенно когда моя форма состоит из пары грязных шорт, а мои привилегии сводятся, подобно вам, к подчинению забавному зелёному человечку, который полгода назад был велорикшей.
Махмуди говорил мало, но не раз, когда раздавали еду, товарищи замечали негодование в его глазах, как будто он думал, что они смеются за его спиной, потому что он алжирец и мусульманин.
Для всех пленных Лагерь №1 представлялся чем-то вроде земли обетованной, где в тени гигантских манговых деревьев они проведут несколько дней в ожидании освобождения, куря приторный табак, поедая рис и сушёную рыбу, и подрёмывая во время каких-то невнятных лекций Голоса.
Небо затянули тяжёлые чёрные тучи, предвещавшие сезон дождей. Они скрыли горные вершины за тёмно-зелёным одеялом, которое простиралось до самого горизонта.
Однажды, ближе к вечеру, они услышали гул самолётов — это оказалась большая группа бомбардировщиков. Они сбросили бомбы на горы, и взрыв эхом разнёсся по долинам, как далёкий гром.
На джипе подъехал Голос и немедленно собрал пленных, чтобы сообщить им о вероломстве французского высшего командования:
– До падения Дьен-Бьен-Фу вьетнамская делегация в комиссии по перемирию предложила французскому командованию прекращение воздушных налётов, чтобы облегчить эвакуацию раненых и транспортировку пленных. Французское командование дало своё согласие. Но вчера, без всякого предупреждения, это временное перемирие было нарушено. Французский главнокомандующий в своём сайгонском дворце ни в грош не ставит раненых или пленных среди своих войск. Всё, чего он хочет — продлить войну в интересах разжиревших колонизаторов и банкиров. Вчера колонна французских пленных, состоящая из ваших унтер-офицеров и солдат, была разбомблена вашим самолетом. Несколько человек погибли. Чтобы избежать этой опасности, мы собираемся провести вас через нагорье мяо ночью. Отправимся на закате.
– Должен сказать, что это немного чересчур, — заявил Лакомб. — После всего, через что нам пришлось пройти, взять и сбросить на нас бомбы!
– Через что тебе пришлось пройти? — требовательно спросил Эсклавье. – Ты всё время просидел в штабе, обжираясь пайками, которые должны были прислать нам.
Изрядно бледный де Глатиньи вмешался в разговор:
– Я очень хорошо знаю генерала. Если он счёл нужным нарушить временное перемирие и возобновить воздушные бомбардировки, то по очень веской причине.
Но он чувствовал, что никто с ним не согласен, и услышал издевательский голос лейтенанта Мерля:
– Генерал сидит изрядно далеко в Сайгоне. Сегодня вечером, скорее всего, он даст отсосать своему бою или какой-нибудь конгай*, пока мы будем пробираться через высокогорье мяо.
*. Конгай (вьет. con gái, букв. «девушка»). В Индокитае жаргонное название проститутки из местных.
Затем и Пиньер высказал своё мнение:
– Будь у генерала хоть капля порядочности, он пошёл бы с нами или пустил бы себе пулю в лоб.
Де Глатиньи захотелось закричать вслух:
«Но я здесь, с вами, разве нет? Неужели вы не понимаете, что я здесь, как и Лескюр, который пришёл на место своего брата — потому что генерала тут быть не могло?»
– Не в этом дело — в любом случае это совершенно не важно.
Из своих жилищ пленные видели долину, дорогу, которая вилась через рисовые поля, и высокую траву, опоясывающую опушку леса.
За час до заката эта мёртвая долина начала оживать. Из леса хлынули батальоны и, подобно притокам рек, добавили своё число к основному зелёному потоку. Несколько грузовиков в клубах дыма из выхлопной трубы медленно двигались в середине этого потока, подпрыгивая на выбоинах.
Колонна чёрных кули, ПИМов Дьен-Бьен-Фу, выстроилась у обочины дороги. Они замаршировали прочь и вскоре встречное движение поглотило их. Голос отдал последние приказы собравшимся пленным:
– Сегодняшний поход будет весьма напряжённым. Вы должны продолжать идти без жалоб и быстро выполнять любую команду. Вам встретятся вьетнамские солдаты, ваши победители при Дьен-Бьен-Фу. Вам не разрешается разговаривать с ними и вы должны оказывать им все знаки уважения. Возможно, мы наткнёмся на колонну людей, которых вы называете ПИМами, тех депортированных гражданских лиц, которых вы оторвали от их семей и мирных крестьянских работ, чтобы превратить в кули. Теперь они свободные люди, которые возвращаются к своим очагам и домам. Страдания, которые вы им причинили, таковы, что они полны негодования против вас. Я советую относиться к ним с особым уважением. Мы здесь для того, чтобы защитить вас от их праведного гнева, но не провоцируйте их, иначе мы не сможем нести за это ответственность.
Солнце уже садилось, когда пленные начали подниматься по первому склону перевала. Лес покрывал склоны гор, как плесень, и распространялся прямо по ущельям. Но выше, намного выше, вершины были совсем голыми, за исключением однообразного одеяла трана — высокой травы с острыми краями бледной, как колосья кукурузы, которая колыхалась под ветром мягкими волнами.
Они остановились в кювете, чтобы дать дорогу колонне бо-дои, которая по два двинулась вверх по склону ритмичной рысцой пехотинцев, только их шаг был ещё быстрее и резче. Их отягощали рюкзаки, холщовые «сардельки» с рисом за плечами, и оружие. Тяжело дыша, обливаясь потом, задыхаясь, они каким-то образом умудрялись издавать нечто, что можно было принять за походную песню. В их вытянутых лицах не было радости. Многие несли дополнительное оружие: русские автоматы или ручные пулемёты «Шкода», принадлежавшие их товарищам, погибшим в битве за Тонкин. Это оружие пригодится в дельте, чтобы вооружить ожидающих новобранцев.
– Нет смысла убивать их, — уныло заметил Эсклавье. — Они как черви — ты разрезаешь их пополам и думаешь, что им конец, но ты просто удвоил их количество и каждая отдельная половина обрела собственную жизнь. Они собираются размножиться в дельте и прикончить то, что осталось от трупа нашего Экспедиционного корпуса*.
*. Экспедиционный корпус — временное воинское формирование, переброшенное на территорию другого государства для выполнения каких-то военно-политических задач.
За ними следовала длинная колонна таев. Таи были в традиционной одежде. Женщины, стройные, как тростинки, в своих длинных узких юбках и коротких лифах, казалось, утратили прежнее ленивое очарование и чувственную походку. Разделившись на небольшие группы позади кан-бо, которые походили на призраков в своих слишком больших зеленоватых мундирах, они тоже выкрикивали лозунги по их примеру — у каждой был пустой и застывший взгляд фанатика.
Де Глатиньи пихнул Буафёраса локтем:
– Смотри, термиты поглотили беззаботных людей долин и речных земель, обратили их в рабство, призвали в армию моих таев — вот уж чего я от них не ожидал!
– Когда я впервые приехал сюда, то прожил в Лай-Тяу шесть месяцев. Я думал, что нашёл рай на земле среди этих дружелюбных, праздных, весёлых мужчин и милых, нежных женщин, всегда готовых к удовольствиям или любви. Эти женщины заставили меня оценить радости тела — я занимался с ними любовью на маленьких песчаных полосках берегов Чёрной реки, в их домах на сваях… и ни разу, ни разу у меня — католика и немного пуританина — не было ни малейшего чувства греха, потому что, видишь ли, таи, в отличие от любой другой расы на земле, не имеют понятия о первородном грехе. А теперь эти парни заразили их всех своей грязной болтовнёй!
Ночь опустилась внезапно как театральный занавес. Зажгли несколько бамбуковых факелов, которые отмечали изгибы дороги на чёрном склоне горы. Вслед за тем Лескюр разразился громким хохотом, и все они слушали его в священном ужасе. Как будто какой-то дьявол, воспользовавшись его безумием, овладел им и говорил его устами. Бессвязный поток слов порождал сумасбродные видения.
Это была великая процессия проклятых, направлявшихся к месту Страшного суда, и ангелы зажгли свои факелы, чтобы никто не мог убежать в темноте. Высоко над ними восседал на троне бог с огромным животом и круглыми, как жернова, глазами. Скрюченными, похожими на когти руками он горстями хватал людей и рвал их зубами на части: праведных и неправедных, чистых и нечистых, верующих и неверующих — всех одинаково. Всё было угодно ему, ибо он жаждал плоти и крови. Время от времени он внушительно рыгал, и ангелы аплодировали с криком: «Да здравствует президент Хо!» Но он всё ещё был голоден, и поэтому начал пожирать уже их, но, даже когда он ломал их кости зубами, ангелы продолжали кричать: «Да будет его жизнь долгой!»
Совсем рядом прогремел взрыв, полыхнуло красное, и отражённый звук усилился отголосками прямо через гору.
– Господь Всемогущий, — сказал де Глатиньи, — самолёты сбросили несколько бомб замедленного действия, а мы должны идти в ту сторону.
Бомбы замедленного действия были одной из его идей. В ходе нескольких воздушных разведок он заметил, что едва заслышав звук самолета, вьеты немедленно исчезали, бросая свою работу на устраиваемой тропе. Они не возвращались до темноты. Он сказал об этом генералу, и тот дал ему свободу действий. И теперь пятьдесят процентов бомб оснащались взрывателями с задержкой от двух до десяти часов.
Бомбардировка была около 11 часов утра. Таким образом большинство бомб взорвётся между десятью и двенадцатью часами ночи. Он поискал взглядом часы на запястье, забыв, что их у него отобрали. Теперь у него было только обручальное кольцо. Вьеты конфисковали и обручальные кольца, но пленные сказали, что это религиозные предметы, и поэтому их вернули обратно. В его случае это действительно было так.
Всю свою жизнь он провёл под знаком Христа, который проповедовал мир, милосердие и братство… и в то же время он организовал установку бомб замедленного действия на аэродроме Кат-Би в Хайфоне.
– Что у тебя на уме? — добродушно спросил Эсклавье. — Ты женат?
– Да, у меня жена и пятеро детей.
– Образцовая жена и пятеро детей, обучающихся у иезуитов?
– Нет, только двое у иезуитов, остальные — девочки.
– Это прекрасно, твоя жена будет терпеливо ждать, пока ты вернёшься, и тогда наберётся ровно полдюжины.
– Ну и что из того? Идёт война, и мы не можем допустить, чтобы Ханой был захвачен.
Колонна снова тронулась в путь. Сквозь просвет в облаках луна несколько минут освещала длинную вереницу пленных, поднимавшихся на холм, их наклонённые вперёд тела. Посреди дороги неподвижно и молчаливо стояли грузовики, буксировавшие артиллерийские орудия калибра 105-мм с надписью «Сделано в США». Проходя мимо, де Глатиньи считал их. Их было ровно двадцать четыре — отчёты разведки снова оказались верными. Орудия стояли в оригинальных чехлах, их буксировали короткобазные «Джи-эм-си» или «Молотовы», которые лучше подходили для грязи. Американцы передали эти пушки Чан Кайши; коммунисты либо купили их у генералов, либо забрали во время большого поражения Гоминьдана, а затем отправили Вьетминю, чтобы продолжить ту же войну.
Во главе колонны партия солдат, освещённых дымными бамбуковыми факелами, очевидно, руководила движением. Дальше дорога была перерезана.
– Мау-лен! Мау-лен! — Крик переходил от человека к человеку и обратно.
Дорога, вырубленная в склоне горы, обвалилась на пятьдесят метров. Тысячефунтовые бомбы были весьма эффективны, и вьетминьский муравейник закипел, как будто его разворошили палкой. Тайские мужчины, женщины и дети, орудуя кирками, корзинами и даже голыми руками, деловито переносили землю, чтобы заполнить воронки, и укладывали камни вдоль внешнего края, чтобы удержать землю на месте. Их было около тысячи, они пришли из деревень, расположенных в нескольких днях пути отсюда. Ими руководили несколько кан-бо — они продолжали петь патриотические песни и скандировать лозунги сначала на тайском, а затем — вьетнамском языках. Руководитель подавал реплику, и они все повторяли за ним, продолжая работу.
– Да здравствует президент Хо!
– Да здравствует генерал Зяп, который привёл нас к победе!
– Да здравствуют славные воины Народной Армии!
Ниже, на краю свежей воронки, лежали пять искалеченных тел — жертвы взрыва бомбы замедленного действия. Но де Глатиньи был единственным, кто их видел, ибо кули, зачарованные заклинаниями, совсем забыли о них, а другие пленные, не чувствующие ничего, кроме собственного изнеможения, не потрудились посмотреть — их это не касалось.
Де Глатиньи не знал, чего хотел от Бога, его молитва была смутной и сбивчивой. Ему хотелось быть рядом с кули, разделить с ними опасность. Ещё одна бомба взорвалась посреди массы женщин, мужчин и детей, и взрыв сбил пленных с ног. Таец с раздробленной ногой завизжал в темноте, как дикий зверь; несколько окровавленных тел, покрытых землёй, больше не двигались. Скандирование прекратилось. Но вдруг зазвучало снова, сначала слабо, потом всё громче и громче: «Хо Ти Тить, муон нам… Зяп, муон нам».
При свете факелов пленные проходили мимо трупов и раненых, за которыми ухаживали санитары с повязкой из белой марли, натянутой на нос и рот. Скандирование преследовало их и гнало вперёд.
Де Глатиньи перекрестился и почувствовал на плече дружеское пожатие руки Эсклавье:
– Мы все страдаем от угрызений совести и сожалений — вот почему мы проигрываем.
В течении ночи прогремели ещё три взрыва. Каждый раз Глатиньи вздрагивал, каждый раз он чувствовал руку друга на плече.
Внизу снова послышался шум автомобильного движения. Теперь грузовики могли проехать, и их рёв на каждом повороте становился громче, по мере того как конвой постепенно приближался к колонне пленных. Французам приказали отойти на обочину, и чёрные машины, похожие на огромных неуклюжих жуков, неспешно прогрохотали мимо них.
Склоны становились всё круче, люди скользили и пошатывались на тропе, пот капал им в глаза. Некоторые упали, и товарищам пришлось помочь им снова подняться. Махмуди, положив руку на плечо Лескюра, помогал ему, как в чаду. Пиньер, скорчив зверскую рожу, взял вещмешок Лакомба, который бесстыдно захныкал:
– Я никогда не годился для того, чтобы быть солдатом, меня не учили таким вещам.
– Тогда какого чёрта ты пошёл в армию? — резко спросил Пиньер, подталкивая его вперёд.
Неся котёл с рисом на бамбуковом шесте, Буафёрас плёлся вместе со всеми, легко и ритмично двигая плечами, двигаясь как вьетнамец — это позволяло ему амортизировать вес при каждом шаге. Эсклавье на другом конце шеста всё так же спотыкался и ругался — на плече, которое было всё в синяках и кровоточило, стёрлась кожа. Каждые десять шагов он перекладывал шест с одного плеча на другое — руки болели до кончиков пальцев.
Де Глатиньи подошёл, чтобы сменить его. Буафёрас жестом показал, что может продолжать. Он знал цену молчанию во время любых длительных усилий и сосал стебелёк травы, чтобы отогнать жажду.
Перед отправлением Голос посоветовал пленным наполнить водой все ёмкости, которые у них были, но те уже давно были пусты. Языки пересохли, дыхание стало тяжёлым. Ходили слухи, что любого, кто упадёт на обочине дороги, прикончат в качестве возмездия за воздушные налёты… Даже самые слабые старались идти дальше.
Хриплый, настойчивый голос Буафёраса донёсся до их ушей:
– Сорвите травинку и сосите её, чёрт возьми, но только короткие, толстые стебли, где есть влага: другие расстроят ваш желудок.
На каждой остановке ветер с вершины морозил их потные тела, а когда они снова трогались в путь, их мышцы так деревенели, что они едва могли двигаться.
Вершина горы с каждым поворотом казалась немного ближе. В конце концов, они добрались до неё, но за ней возвышался второй пик — более высокий и более далёкий, чем небо, а дальше — несколько безлесных, неровных гребней, простирающихся без перерыва до самого горизонта. За ними лежали Сон-Ла, На-Сан, Хоа-Бинь и Ханой с его кафе, наполненными ледяными напитками — «Риц», «Клуб», «Нормандия» — его беззаботными, рисковыми лётчиками, его сдержанными и уклончивыми штабными офицерами, что вдохновенно общались со сворой журналистов и заказывали им выпивку. Там китайские танцовщицы напрокат* танцевали друг с другом посреди зала, ожидая клиентов. Говорили, что большинство из них были лесбиянками и жили вместе как супружеские пары. На гражданском аэродроме в Зиа-Лам «Ди-Си-4», направляющийся в Париж, будет прогревать свои двигатели.
*. Танцовщица напрокат или танцовщица-такси — платная партнёрша для парного танца в клубе. Каждый танец оплачивался отдельно.
Мерль, который был на последнем издыхании и чувствовал, что не может сделать больше ни шага, вдруг пронзительно завопил:
– Да чтоб они сдохли, ублюдки!
Его обида на тех, кто не страдал вместе с ним, придала ему сил продержаться ещё немного.
Пленные стремились выжить, а для этого им нужно было о чём-то думать, во что-то верить. Но всё, что они могли найти в своих опустошённых умах, было бесполезно. Это были мирные видения: отдых в траве на берегу реки, со стрекозами, скользящими над водой; чтение детективного романа при мягком свете лампы, когда жена в ванной комнате по соседству готовится ко сну, а радио играет какую-то безвкусную мелодийку, сочащуюся ностальгией…
Но постепенно каждого из них охватило более сильное воспоминание, чем любое другое, которое они отчаянно пытались подавить — их тайный и тяжкий грех. Он должен был остаться с ними до конца их трудного похода, и лучшие из них нашли бы какой-то смысл в своих страданиях и расплате. Остальным, тем, у кого ничего не было, суждено было оставить свои кости на обочине дороги.
Пиньер всё ещё шёл позади Лакомба, помогая ему подняться и ругаясь. Он не мог забыть, что сказал «поставщик провианта»: «У меня двое детей».
Ребенок Пиньера умер ещё до рождения, мать этого ребёнка тоже умерла, прийдя на встречу у Водопада в Далате — она знала, что её ждёт и была задушена. Так Вьетминь наказывал предателей. Это случилось вскоре после того, как он впервые прибыл в Индокитай, около трёх лет назад. Пиньер вступил в ряды парашютистов и добровольно вызвался в Индокитай, чтобы полностью порвать с прошлым, которое было скорее политическим, нежели военным. В тот день он предпочёл армию политике. С тех пор он больше не имел ничего общего со своими бывшими товарищами-маки.
Его отправили в парашютный батальон из Лай-Тхьеу — деревни между Сайгоном и Тху-Дау-Мот. Они защищали дорогу снаружи Лай-Тхьеу и отвечали за контроль передвижения. Его заместитель, пожилой аджюдан, отличался деловитостью и добросовестностью, и поэтому он мог раз в неделю ездить в отпуск в Сайгон. Там он встречался со своими сослуживцами в баре; они все вместе обедали в какой-нибудь местной забегаловке, а затем ехали на рикше на улицу де Марен в Шолоне. Весь вечер они бродили из одного борделя в другой и порою разбивали одно-два окна. Пиньер не находил это особенно забавным, но взял за правило копировать манеры и поведение сослуживцев. Он пришёл из маки, не учился в военном училище и по профессии был учителем — всё это ему не терпелось скорее оставить позади.
Его сослуживцы всё ещё оставались несколько сдержанными по отношению к нему, но их замкнутость начала таять, и скоро он действительно станет одним из них. Тогда он вступит в жизнь, которая ему подходит — членство в том тайном братстве парашютистов, которое ещё только зарождалось.
Однажды утром, когда он возвращался из Сайгона в Лай-Тхьеу в рейсовом автобусе — старой колымаге, состоящей из отдельных частей от дюжины разных транспортных средств, еле ползущей на потёртых шинах, — лейтенант заметил юную вьетнамскую девушку, спокойно сидящую возле клетки с курами. Одетая в чёрные брюки и свободную тунику из белого шёлка, с длинными волосами, собранными на затылке заколкой, как у любой другой студентки или школьницы в Кохинхине, она сидела со спокойным и в то же время оживлённым лицом греко-буддийской девы. От её тонких черт исходило таинственное очарование, смешанное с непорочностью и спокойной созерцательностью, а талия девушки была такой тонкой, что Пиньер мог бы полностью обхватить её своими сильными ладонями.
Пиньер был сыт по горло девицами в борделях и, чтобы вытерпеть их, много выпил. Одним ударом огромной лапищи он отправил клеть с курами в полёт — тут же завопила какая-то крестьянка. Затем сел рядом с этой юной девушкой. Всё, чего он хотел от неё — улыбку, чтобы стереть воспоминания о шлюхах, которым только что платил.
Но девушка отпрянула от него с жестом отвращения и прижалась к обшарпанной стенке автобуса.
Пиньер не был красавцем со своим красноватым веснушчатым лицом, грубыми, массивными чертами и терпким запахом, но производил впечатление стихийной силы, а глаза у него были той небесной голубизны, что бывает у новорождённых.
В его характеристиках всегда были фразы: «Сильная личность. Способен как на подвиг, так и на преступление». Но он редко совершал проступки, чаще — наоборот.
– Не бойтесь, — сказал ей Пиньер.
Но он никогда не умел контролировать свой голос.
– Оставьте меня в покое, — крикнула она, — уходите!
Все в автобусе обернулись, чтобы посмотреть на них, включая водителя, который при этом чуть не съехал в кювет.
Пиньер, который начал выходить из себя и чувствовал, что выставляет себя дураком, грубо ответил:
– Мой отец — доктор Фу-Тинь, он друг верховного комиссара*, который часто приглашает его для консультации…
*. Верховный комиссар (Верховный комиссар Республики) — правительственная должность во Франции для управления зависимых территорий, которые, однако, не являются колониями страны. В обязанности Верховного комиссара входило обеспечение безопасности территории и гарантия соблюдения французского законодательства.
Он заметил у неё по бриллиантику в мочке каждого уха.
У девушки перехватило дыхание. Она порылась в сумочке.
– У меня есть самый свежий пропуск — посмотрите, вы сами можете убедиться — подписанный верховным комиссаром. И если вас это интересует, я на самом деле гражданка Франции…
– Я только хотел поговорить с вами…
Она оглядела его с головы до ног:
– Такие, как вы, умеют говорить только руками, ступайте и найдите себе другое место.
Он выполнил её желание, пока все вокруг хихикали.
В Лай-Тхьеу девушка вышла из автобуса вместе с ним. Там её ждала одетая в чёрное старая ассам, которая понесла её книги.
Лейтенант навёл справки: девушка, которую все называли Ми-Уа*, была единственной дочерью доктора Фу-Тиня — офицера ордена Почетного легиона, — который, как говорили, был порядочным человеком, очень влиятельным и всем сердцем поддерживал французов.
*. Дорогая, милая. — Прим. автора.
Ми-Уа была воспитана в Далате монахинями монастыря Нотр-дам-дез-Уазо и теперь училась на первом курсе Сайгонского университета — насколько было известно, мужчины в её жизни не было.
Пиньер скоро совсем забыл о девушке. Теракты достигли пика, и, допрашивая пленного, командир сектора обнаружил, что большая часть оружия и взрывчатки попала в Лай-Тхьеу через лес, а оттуда была отправлена в Сайгон.
Пиньеру доводилось заниматься терроризмом во Франции. Ему осталось только опереться на свои воспоминания, методы, которые он сам использовал для доставки оружия, и в четырёх отдельных случаях он перехватывал предметы оснащения, перевозимые водителями грузовиков с плантаций или пешими кули. Ручные гранаты прятали среди куч риса или даже внутри рыбы.
Вот тогда он снова увидел Ми-Уа. Однажды утром она прошла мимо почтового отделения, одетая в белое, а за ней следовала её чёрная ассам. Он коротко отсалютовал ей, на что она ответила насмешливой улыбкой. В тот же вечер он пошёл сказать ей пару слов. На следующий день он ждал её на автобусной остановке. Ассам не появилась, и он проводил девушку домой, неся для неё книги.
Она спросила о его жизни, и он рассказал о своих школьных годах. Они обнаружили, что оба предпочитают Ламартина Виктору Гюго. Он отважился пригласить её поужинать в Сайгоне — потом отвёз бы её домой на своем джипе. Она согласилась без всяких затей. Кажется, её отец, — с удивлением подумал он, — предоставил ей уж слишком много свободы. Но, возможно, французское гражданство привело его к либерализму.
В ресторане «Вье-Мулен», возле моста Дакао, она была то насмешливой, то ласковой, то кокетничала, а на террасе отеля «Ким-Лонг», куда они ходили танцевать, её тоненькое тело прижималось к его телу. За каждым столиком шептались при виде стройной вьетнамской девушки, почти утонувшей в объятиях большого рыжеволосого варвара.
На обратном пути, в джипе, Ми-Уа позволила ему поцеловать себя. Она чмокнула его в губы, как птичка, клюющая зерно. И не возражала против того, чтобы вернуться с ним в его комнату. Их первые объятия оказались сплошным разочарованием. Пассивная и отстранённая, она лежала без всякой реакции, лишь чуть вскрикивая, когда он был с ней груб. Сам он чувствовал себя неуклюжим и смущённым — до сих пор он общался исключительно с конгай и думал только о собственном удовольствии.
Но после того как она уснула, он долго лежал под москитной сеткой размышляя над её обнажённым телом, таким обнажённым, какой может быть только азиатка, и для него эта золотистая девушка была одним из тех подарков, которые Золотые короли древности предлагали варварам-захватчикам в знак уважения к их могуществу.
У Ми-Уа вошло в привычку каждый вечер встречаться с лейтенантом в его комнате и оставаться там до утра.
Неделю спустя сезон дождей начался жестоким штормом. Пиньер ласкал её бесчувственное тело, и его желание смешивалось с яростью оттого, что он был так близко к этой гладкой юной плоти, которая никогда не трепетала. Сильный дождь сменился настоящей стеной дождя, порыв ветра приподнял москитную сетку, и внезапно он почувствовал, как Ми-Уа ожила. Её острые ногти впились ему в плечо, тонкая тростинка тела попыталась ускользнуть от него, затем прижалась ещё теснее, и девушка тихонько всхлипнула. Когда всё закончилось, она продолжала цепляться за него, и впервые именно она вызвала его желание. Совершенно изменившимся голосом, в котором удивление смешивалось с нежностью и робостью, она спросила:
До сих пор она не удосужилась выяснить это.
Ми-Уа бросила университет и переехала жить к нему. Одетая в чёрное ассам переехала в соседний дом, и с тех пор Пиньер перестал обедать в столовой со своими товарищами.
В этот период, когда число терактов в Сайгоне только возросло, отделению Пиньера не повезло, и ему не удалось перехватить ни одного конвоя с оружием. Тем не менее, все разведданные сходились в одном: Вьетминь всё ещё пользовался дорогой Лай-Тхьеу.
Однажды вечером, после ужина, Ми-Уа сказала лейтенанту:
– Серж, мне приказали убить тебя сегодня. Не волнуйся: ты же знаешь, что теперь я никогда не смогу этого сделать. В час дня пост будет атакован, чтобы через него мог проехать грузовик, нагруженный взрывчаткой, оружием и листовками. Прежде чем начнётся атака, я должна устранить тебя. Последние два года я принадлежала к Нам-Бо — организации Вьетминя. Это они приказали мне лечь с тобой в постель, ты слишком преуспел в обнаружении нашего оружия. Я так и сделала и сперва ненавидела это. Потом была та ночь, когда начались дожди… Иди и предупреди своих людей.
Нападение произошло ровно в час ночи. Вьетминьцы были отбиты с тяжёлыми потерями, а их грузовик — взорван.
Пока шло сражение Ми-Уа тихо сидела на краю походной кровати, не двигаясь, и когда её возлюбленный вернулся весь в поту и забрызганный кровью её соотечественников, удовольствие, которому она с ним предавалась, сопровождало чувство умиротворения, более глубокое, чем сама смерть.
На следующий день Пиньер привел её к офицеру разведки зоны. Она последовала за ним, не сказав ни слова.
– Теперь говори, — сказал он ей.
Она рассказала им всё, что знала, не моргнув глазом, и выдала всю террористическую сеть в Сайгоне, её лидеров, склады оружия и места явок. Когда капитан неправильно написал имя, она собственноручно исправила его.
– Хорошенькое шоу, Пиньер, — сказал офицер разведки. — Это лучшее, что мы сделали с тех пор, как приехали сюда. Меня отправляют обратно во Францию, не хотите ли заменить меня?
Чтобы уберечь Ми-Уа от мести Вьетминя, Пиньер и капитан решили отправить её в Далат. Они нашли для неё комнату в Нотр-дам-дез-Уазо, где она выросла. И снова она не стала возражать.
Каждый месяц Пиньер ездил в Далат с конвоем, а Ми-Уа на три дня присоединялась к нему в ветхом китайском отеле, где игроки в маджонг всю ночь стучали фишками из бамбука или слоновой кости.
Однажды он получил от Ми-Уа коротенькое письмо:
Не осмеливалась сказать тебе раньше, но я жду от тебя ребёнка. Что ты намерен с этим делать? Мы, вьетнамцы, не придаём, как вы, такого значения ребёнку, который ещё не родился. Потом мы с этим справляемся даже лучше. Что бы ты ни решил, всё будет хорошо, потому что я люблю тебя.
С тех пор как Ми-Уа предала террористическую организацию Вьетминя, Пиньер часто вспоминал один случай: во время освобождения Франции он приказал своим людям выбрить голову красивой, немного вульгарной девице, которая открыто щеголяла связью с немецким офицером. Во время этой операции она смотрела ему прямо в глаза:
– Я любила его, моего боша, он был частичкой меня. Я всего лишь женщина. Мне плевать на войну и политику. Он мог быть негром, американцем или русским, мне было бы всё равно, и чтобы защитить его, я бы продала вас всех, точно так же, как сражалась бы на вашей стороне, если бы случилось влюбиться в одного из вас. Но с такими мордами, как ваши, особого риска не было…
Пиньер хлестал её по щекам, пока она не упала, а его люди продолжали насмехаться над ней. Позже он искал эту женщину, чтобы вернуть конфискованные драгоценности, но она уже уехала в Германию.
Целую неделю он обдумывал этот вопрос, а потом принял решение. Ребёнок должен родиться. Если это будет девочка, он отправит её в женский монастырь, если мальчик — в школу для солдатских детей. Он сам сообщит Ми-Уа о своём решении. Что касается её… Он даст ей немного денег, чтобы она уехала.
«Что этот бош сделал со своей бритоголовой француженкой? Женился ли он на ней?»
В тот день, когда конвой, который он должен был принять, отправился в Далат, сам Пиньер был на операциях. Четыре дня и ночи он выслеживал банду партизан и поджёг деревню, которую они использовали как укрытие. В его ноздрях всё ещё стояло зловоние горящей плоти. Когда он вернулся, не очень гордый этим вынужденным заданием, он решил жениться на «предательнице» Ми-Уа. Для неё было бы слишком ужасно предать свой народ только для того, чтобы в конце концов потерять его; кроме того, он любил её, а также ребёнка, который вот-вот должен был родиться и который не пойдёт ни в монастырь, ни в солдатскую школу.
Он взял следующий конвой и, так как не смог уведомить Ми-Уа о своём прибытии в Далат, то отправился прямо в Нотр-дам-дез-Уазо. Её комната была пуста, девушка исчезла. На столе он нашёл письмо на вьетнамском языке и попросил кого-нибудь перевести его.
Управленческий комитет Нам-Бо просил «младшую сестру» явиться к Водопаду в Далате, чтобы сообщить одному из их представителей некоторые подробности. Она должна была быть там после наступления темноты и одна.
Её тело было найдено на следующее утро, она была задушена шелковой парашютной стропой.
Лакомб снова споткнулся и попросил Пиньера помочь ему подняться.
Ублюдок обнаружил его слабое место и собирался использовать его, выехать за счёт этого подобно скулящему нищему.
Пиньер наклонился над ним, помог встать, а когда подошла очередь капитана нести котёл с рисом, он занял его место.
© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом
Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты
НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰