«ЦЕНТУРИОНЫ». Часть первая: «Лагерь №1» (6)
6. Вьетминь
– Меня зовут Марендель, — сказал он, — Ив Марендель, лейтенант 3-го парашютного батальона Иностранного Легиона...
Он был обнажён по пояс, и на тощей груди виднелись все рёбра. На макушке топорщился пучок светлых волос, из-за чего он походил на комических персонажей народных песен: Рике-с-Хохолком или Каде-Руссель…* Его карие глаза светились умом. Он присел перед отрядом на корточки:
* Каде-Руссель (фр. Cadet Rousselle) — прозвище революционера Гийома Русселя (1743-1807 гг.), который был высмеян в одноимённой песенке Гаспара де Шеню. — Здесь и далее примечание переводчика, если не указано иное.
– Меня назначили командиром вашей группы, и я как таковой отвечаю за ваше ознакомление с правилами лагеря и должен присматривать за вашим перевоспитанием.
– Да пошёл ты, — сдержанно сказал Эсклавье.
Несмотря на всё, что он слышал о лейтенанте, тот ему совсем не понравился.
– Вы никогда не должны говорить это Вьетминю. Вы должны сказать «Я не понимаю и прошу, чтобы вы объяснили». Они обожают объяснять. Ваш отряд обратил на себя внимание. Метеор…
– Мы зовём его Голосом, — сказал Пиньер.
– Ну что ж, тогда Голос обвиняет вашу маленькую команду в трёх попытках побега, постоянном невыполнении приказов, воровстве и даже расовой распре.
– Её устроили, чтобы стащить немного чёрной патоки, — сказал Махмуди. — Я ему говорил.
– Более того, с вами военный преступник и сумасшедший. Военный преступник вернётся к вам завтра, когда проведёт публичную самокритику и очистит себя от грехов марксистким покаянием. Но где сумасшедший?
– Там ему будет лучше, к тому же Диа присмотрит за ним. Он очень хороший врач и творил чудеса. Я сам побывал в его лапах, и его травяное варево поставило меня на ноги. Завтра у нас инструктаж для всего лагеря. Вас посвятят в лагерную рутину, и вы увидите старых друзей из Каобанга. А ещё мне дали понять, что с вами был капитан де Глатиньи.
Внезапно голос Маренделя изменился — зазвучал робко и тревожно. Это был уже не Каде-Руссель, а состарившийся подросток.
– Могу я поговорить с вами наедине, господин капитан? Это кое-что личное.
Де Глатиньи встал. Пиньер подметил, что несмотря на лохмотья и усталость, тот по-прежнему оставался элегантным как всегда. Он и сам хотел бы так выглядеть.
Два офицера вышли из хижины и, спустившись по лестнице, уселись в тени больших банановых деревьев.
– Мы в какой-то степени родня, — сказал Марендель. — …через вашу жену. Я женился на Жанин де Эльян, чей отец…
– Теперь припоминаю… Ваше имя показалось мне знакомым.
– Я уже четыре года ничего не знаю о жене. Я уехал в Индокитай через три месяца после свадьбы, а потом был Каобанг.
– Я воображаю, как она ждёт вас, как ждут нас все наши жёны, которые воспитывают детей, помогают друг другу и навещают раненых в госпитале.
– Нет. Жанин меня не ждёт, и детей у меня нет.
– Я кое-что вспомнил… Кажется, я видел её в Париже около года назад, у себя дома.
– Я помню стройную девушку с длинными волосами, которые она заплела в косу и носила с одной стороны.
– Вот видите, она вернулась к причёске, которую носила до замужества, и всё же она знает, что я жив и в плену. Она никогда не пишет мне.
– Милый мой дружок, у вас нет никаких доказательств, и вы позволяете воображению разыграться просто ради удовольствия себя помучить. Когда вы вернётесь к ней, все ваши сомнения покажутся нелепыми.
– Моя жена не пожелала бы иметь ничего общего с женой собрата-офицера, которая вела себя неподобающе.
– Кстати, завтра вы хорошенько посмеётесь. Мы устроим поистине великолепный фарсо-марксисткий поворот. Первоклассное развлечение.
Когда Жанин Марендель вошла в гостиную дома де Глатиньи на Авеню де Сакс — настоящего маленького музея, посвящённого целому племени солдат со знамёнами, флагами и доспехами, — Клод схватила мужа за руку.
– Как она посмела прийти сюда!
Де Глатиньи терпеть не мог соперничества между женщинами и считал это абсурдной и ребяческой игрой, в которую мужчине хорошо бы не встревать. Он только лишь сказал:
Он направился было к Жанин, потому что в ней была та вызывающая красота юной жены-девочки, которая всегда его привлекала. Но Клод удержала его:
– Её муж… Возможно, вы знали его, лейтенант Марендель... Он пленник Вьетминя… Она не верна ему.
– А ей самое большее двадцать один.
– Я знаю, Жак. Сама бы я так не поступила, но не настолько глупа… или бесчувственна… чтобы не понимать некоторых… недостатков. Но она открыто живёт с другим мужчиной в его доме, а он просто ничтожное создание… журналист по имени Пасфёро.
– Я не согласна. Мы, женщины, чаще всего черпаем свою силу, свою верность из нашего единства. Мы — отдельный клан со своими неписанными, но всё же строгими законами. Мы стараемся помогать друг другу… но и критикуем друг друга, а Жанин Марендель — моя двоюродная сестра.
Де Глатиньи посмотрел на бледное красивое лицо жены, на её большие глаза лани, в которых теперь не было нежности, на сжатые зубы, ноздри, трепещущие от гнева.
Он мягко высвободил ладонь, подошел и поцеловал руку Жанин Марендель. Она сказала:
– Клод не очень рада мне, капитан.
– Я не знаю, что она имеет против вас.
– Да знаете вы, прекрасно знаете.
У неё был голос несправедливо обиженного ребёнка — возможно, она сгустила краски.
– Клод обвиняет меня в скандальном поведении, в том, что я не прячусь, а живу открыто с Пьером Пасфёро. Если бы я изредка встречалась с ним в его временном пристанище, грязном гостиничном номере, с пяти до семи, никто бы слова не сказал, и тогда я бы тоже могла критиковать жён других офицеров.
– Какие вы, мужчины, странные! Конечно я люблю его. Мы вместе росли, вместе играли, а в детстве даже спали в одной постели. Он был первым мальчиком, которого я поцеловала. Мы поженились как брат и сестра, чтобы продолжать играть в наши игры. Мы жили в собственном маленьком мирке с легендами и табу. Туда допускались только несколько человек: старая служанка Жюдит, глухой дядя Жозеф и мой двоюродный брат Пьер Пасфёро, который привозил нам граммофонные пластинки.
Когда я поняла, как мала вероятность вновь увидеть Ива, я ушла от его семьи, которая мне не нравилась и которая готова была запереть меня и уморить, убить, как вдову в Индии. Я ушла и осталась с Пьером. В нём я нашла мужчину, мужчину, которого я не знала в своей жизни. Я могу причинить ему боль, я ревную его — с Ивом бы такое и в голову не пришло. Вы понимаете, что я имею в виду, капитан?
– Тогда почему они все против меня? Прежде я очень любила Клод. Она не может меня понять, она не выходила замуж за собственного брата и не встречала потом незнакомца.
– Что она сказала в своё оправдание? — позже спросила Клод у мужа.
– Но она не оправдывалась. Вы не знаете, насколько она беззащитна — это всего лишь несчастная юная девушка, в которую вы пытаетесь вонзить свои старушечьи когти. Я был бы очень признателен, если бы вы приглашали её как можно чаще.
Через несколько дней де Глатиньи вылетел в Сайгон.
Время инструктажа и самокритики пришло на следующий день, когда закончился послеобеденный отдых. Всех пленных офицеров собрали у реки на широком расчищенном пространстве возле опушки леса, затенённом большими манговыми деревьями. Перед ними стояла бамбуковая платформа, которую венчали фотография Хо Ши Мина с клочковатой бородой и красный флаг с жёлтой звездой. Из бамбуковых шестов и лиан сделали несколько примитивных скамеек.
Ветераны Каобанга впервые за долгое время встретились со своими товарищами из Дьенбьенфу, и кое-кто увидел знакомых. Они хлопали друг друга по плечу, громко восклицали от удивления и радости, но в итоге сказать им было нечего. Они принадлежали к двум разным мирам, которые до сих пор не имели ничего общего. Они крепко вплелись в свои собственные круги. Марендель, Орсини и Леруа были, пожалуй, единственными, кто сидел вместе с новичками.
Старожилы, казалось, смотрели на зрелище перед ними с определённым интересом и даже удовольствием. В тот день звездой выступления был лейтенант Милле, и они любовались его актёрскими способностями, его утончённой, но в то же время непосредственной игрой и жестокой откровенностью, которая позволяла скрыть его чудовищную ложь.
Программа также включала первое выступление новичка, некоего Буафёраса, которого никто из ветеранов не знал — его держали отдельно в кань-на* сразу за деревней под охраной трёх часовых. Это означало, что он ещё никак не усвоил правил игры: другими словами, любитель, но его история всё равно могла быть интересной.
* Кань-на (вьет. canh-na) — так здесь названа хижина на сваях.
При появлении Голоса пленные оживлённо зашептались. Вот-вот прозвенит третий звонок. Начался великий лживый демократический спектакль «о примирении народов и взаимопонимании».
Голос, как обычно, начал с краткого изложения новостей, которых все с нетерпением ждали. Они осознавали, что сведения устарели, частично выдуманы, искажены в целях пропаганды и неполны — но это был единственный способ что-то узнать. Возможно, в один прекрасный день Голос, наконец, объявит, что в Женеве подписано перемирие.
Но Голос печальным тоном сообщил им, что Женевские переговоры бесконечно затягиваются наперекор доброй воле и усилиям вьетнамской делегации. Вселив во всех надежды, Мендес-Франс открыл своё настоящее лицо — лицо колониалиста, что оказался хитрее прочих. Если у него и были намерения положить конец войне в Индокитае, то лишь для того, чтобы вывести оттуда экспедиционный корпус и снова отправить его защищать земельные владения в Тунисе, которыми владела его жена.
– Мне начинает нравится этот Мендес, — сказал Пиньер, — надеюсь, он не бросит нас на произвол судьбы.
– Земли его жены находятся в Египте, — сказал Эсклавье.
– Позже ваша роль, как борцов за мир, будет заключаться в том, чтобы внимательно следить за теми фальшивыми либералами, которые, будучи прислужниками финансовых воротил, хотя и делают вид, что защищают мир, на самом деле вступают в союз со сторонниками войн, поскольку ими движут только их эгоистичные классовые интересы. Ваш товарищ Милле подготовил небольшую лекцию о колониальном движении в Индокитае, как вы его называете. Ваш долг — выслушать лекцию с предельным вниманием, поскольку это совершенно объективное исследование.
На платформе показался лейтенант Милле. Кожа да кости, с голенастыми ногами ковбоя. Пуля в колене заставляла его прихрамывать. В руке лейтенант держал клочок бумаги — бамбуковой бумаги, такой плохой, что на ней можно было писать только карандашом. Лицо Милле выглядело одновременно торжественным и самодовольным.
Он начал с пары-тройки причудливых искажений правды, которые не произвели на старожилов никакого впечатления, но ошеломили новичков.
– Статистика показывает, что действия Правительства Индокитая привели к снижению рождаемости… Некоторые районы Северного Вьетнама систематически морили голодом, чтобы население можно было перевозить как рабочую силу для укрупнения рабских лагерей на больших плантациях в Кохинхине. Жён разлучали с мужьями, чтобы увеличить их производительность. Чтобы ограничить поставку риса на Север уничтожили тысячи женщин, детей и стариков. Известно, что кули никогда не возвращались с плантаций…
Клан старожилов был хорошо организован — в первом ряду два офицера, которые были коммунистами или считали себя таковыми, затем главные активисты ветеранских групп лагеря, что внимательно слушали, кивали в знак одобрения, делали заметки, а позади них — «болото», где болтали вполголоса, время от времени аплодировали и без конца обсуждали, что собираются делать со своим четырёхлетним жалованием, которое автоматически накапливалось на их банковских счетах. Ибо все эти оборванные офицеры были миллионерами и продолжали мечтать, хотя и без большой надежды, о машинах, которые купят, и о колоссальных обедах, которыми будут объедаться в больших трёхзвёздочных ресторанах.
Капитан Вердье наклонился к соседу:
– Один новичок сказал мне, что «Лаперуз» уже не тот, что прежде, и главный на поле ресторанов теперь «Тур д'Аржан». А я собирался сводить туда жену. Очень досадно.
– А что думаешь насчёт ведетты, новой ведетты*? — спросил его товарищ. — Кажется довольно дрянной и, наверное, жрёт бензин.
* Ведетта — марка машины Ford Vedette, которая выпускалась с 1948 по 1954 годы и действительно не обрела большой популярности.
– Я буду баловать себя вином, — сказал Пестагас со своим бордоским акцентом, — одним вином, учитывая, что я не пил его уже четыре года. У меня над кроватью будет висеть бочка с трубкой, и когда я больше не смогу глотать через рот, я засуну её в ноздрю, а потом, будь я проклят, если не вставлю её как клизму!
Наступила полная тишина, когда лейтенант Милле приступил к самой интересной части: самокритике.
– Товарищи, — заявил он, — лучшая иллюстрация ужасов колониализма в Индокитае — это я сам. Во время своей первой командировки, с 1947 по 1949 год, я удерживал пост Миньтхань в дельте Меконга. Со своим взводом наёмников, которые ненавидели рабочих и народ, поскольку все были выходцами из богатых районов Булонь-Бийанкур и Ла-Виллет, я вёл праздную жизнь, а поскольку праздность порождает порок, все мы были порочны.
– Но Булонь не богатый район! — запротестовал Пиньер.
– Охолони, — ответил Марендель, пихнув его локтем. — Теперь Голос убеждён, что Нейи и Сезьем* — это трущобы, где рабочие погрязли в нищете, и что Ла-Виллет находится по соседству с Елисейскими полями.
*. Нейи и Сезьем — Нейи-сюр-Сен и Шестнадцатый округ, зажиточные кварталы Парижа.
– Да, товарищи, мы угнетали вьетнамский народ и заставляли утолять наше чревоугодие утками, курами и бычками буйволов, которые были так им нужны для обработки рисовых полей. Но в своих злодеяниях мы пошли ещё дальше. Мы, чтобы оскорбить стыдливость вьетнамского народа, мылись совершенно голыми прямо посреди деревни, заставляя наших наложниц, добродетельных молодых женщин, которых презрительно называли конгай, обливать нас водой.
– Он делает прогресс, — восхищенно воскликнул Орсини.
– Тц… тц… — Леруа покачал головой. — Феврие был намного лучше.
– Однажды ночью, — продолжал Милле, — подразделение Народной армии Вьетнама, стремясь отомстить за угнетённых Миньтханя, атаковало наш пост, который наверняка пал бы, не помоги нам с воздуха американские империалисты. Это было ужасно: бомбы уничтожили этих доблестных патриотов, а огонь прокатился по хижинам.
Я так заблуждался, что хотел отомстить патриотически настроенному населению за помощь Народной армии. Прибыл батальон парашютистов, чтобы очистить местность, и я сам сказал им, каких людей казнить. Они действовали со своей обычной жестокостью, и я бы предпочел не рассказывать вам обо всех зверствах, которые они совершили.
Потребовалось четыре года перевоспитания, четыре года этой политики снисхождения, которая стала ответом Республики Вьетнам на наше империалистическое варварство, чтобы открыть мне глаза и наполнить мою душу раскаянием.
Я прошу прощения у вьетнамского народа и солдат Народной армии и заявляю, что остальная часть моей жизни будет посвящена борьбе за мир и братство народов.
Раздался взрыв аплодисментов. Новички были в полной растерянности.
– Скотина, — пробормотал Пиньер, — да я ему морду набью!
– Давай, хлопай, — сказал ему Марендель, — хлопай изо всех сил. Милле в то время был в Германии и в любом случае его нога никогда не ступала на землю южного Вьетнама.
Лейтенант Милле покинул платформу с выражением ликования и раскаяния на лице. Он очень надеялся выиграть курицу, которую товарищи обещали за лучшую самокритику месяца.
Поздравив лейтенанта за искренность, Голос отметил, что оценка результатов его преступлений — необходимое условие морального восстановления пленного.
Затем он объявил о выходе Буафёраса, одного из самых опасных военных преступников, захваченных в Дьенбьенфу, который сам попросил об этой возможности объясниться со своими товарищами.
Солнце светило Буафёрасу прямо в лицо, и он зажмурился, как ночная птица, которую неожиданно вытащили из дупла. Он был чудовищно немыт и покрыт коркой засохшей грязи. Голос звучал ещё резче, чем обычно:
– Господа, — сказал он, — мои злодеяния бесконечно серьёзнее проступков товарища Милле, ибо связаны с политикой. Я родился в этой части света, и вот уже более ста лет моя семья эксплуатирует обнищавшие массы. Я выучил язык и обычаи Вьетнама, чтобы получить возможность ещё сильнее эксплуатировать народ. Я был в числе тех, кто извлёк выгоду из войны. К северу от Фонтхо я пытался уговорить горцев отделиться от народа Вьетнама. Я воспользовался доверчивостью этих крестьян, я развратил их деньгами, я снабдил их оружием. Заставил их сражаться против своих братьев. Но эти простые люди, просвещённые посланцем Демократической Республики, вернули себе патриотизм и классовое сознание — они вышвырнули меня вон.
Но я не желал видеть Истину, а гордость наёмника побудила меня отправиться в Дьенбьенфу, чтобы продолжить борьбу против народа и защитить эгоистичные интересы моей семьи.
Сегодня настал день, когда я начинаю видеть свет. Я раскаиваюсь, и всё, о чём прошу — позволить в будущем искупить свои грехи примерным поведением. Я не заслуживаю милосердия, — он положил распухшие от верёвок руки на маленькую бамбуковую кафедру перед собой, — которое проявили ко мне солдаты Народной армии.
Он спустился с платформы, и Голос объявил, что теперь, когда Буафёрас осознал ошибочность своего пути, он может присоединиться к товарищам.
– Серьёзный соперник Милле, — восхищенно сказал Орсини.
В награду за особенно успешное занятие комендант лагеря — мужчина с кривыми ногами японца, носивший, как в школе, звание главного инспектора, — увеличил пайки. Вдобавок к обычному шарику риса пленным выдали две ложки чёрной патоки — которая изрядно подняла настроение. Многие увидели в этой выдаче надежду на скорейшее освобождение.
Ночь наступила почти мгновенно. В центре хижины на клочке голой земли горел огонь, которому не позволяли гаснуть. Время от времени чья-нибудь рука подбрасывала несколько щепок сухого бамбука. Тогда пламя вспыхивало, и в тени виднелись лица Эсклавье и де Глатиньи. Мерлю вспомнился лагерь скаутов в горах Оверни, где он когда-то был, Пиньеру — долгие ночи на ферме в Коррезе во времена Сопротивления. А Махмуди задумался о приветливых девушках с гор Улед-Наиль с их тяжёлыми серебряными украшениями.
Лакомб крепко спал на голом полу под москитной сеткой. Москитные сетки с большой помпой выдали по одной на каждого из двоих пленных. Лакомб беспрерывно спал и порой постанывал во сне.
Буафёрас сидел у огня, увлечённый бесконечной беседой с хозяином дома — старым Тхо с морщинистым обветренным лицом. Тхо жизнерадостно смотрел в будущее, так как его сын возглавлял деревенское ополчение, состоящее из трёх человек, вооружённых одним дробовиком. Он обратил внимание ту-би на свои ноги, которые изъела и искривила «гонконгская нога» или «болезнь буйвола»** — казалось, он почти гордился ею.
* «Гонконгская нога» или «болезнь буйвола» — речь о так называемой «стопе атлета» или дерматофитии стопы, грибковом заболевании.
Снаружи тихонько лепетала река, смешивая своё журчание с далёким отголоском бури. Воздух, насыщенный жарой и влагой, казался тяжёлым, как шерсть — кислород будто исчез из него, и все задыхались.
Сквозь хрюканье чёрных свиней, живших под сваями, послышались голоса, затем звук воды, капающей на плоский камень.
Под хижиной, у подножия лестницы, стоял наполненный водой чан с деревянным ковшиком-ке-бат — им смывали с ног грязь прежде чем войти в дом.
На пороге появились Орсини и Леруа. Они прибыли из лагеря ветеранов и привезли с собой большую скрутку табачных листьев, перевязанную как сосиска — то ли урожай с их собственной плантации, то ли результат какого-то таинственного обмена с манями из соседних предгорий.
Они присели на корточки среди других пленных, а потом достали из карманов несколько самодельных трубок и парочку писем из дома, которые шли на самокрутки.
Марендель пристроился рядом с Буафёрасом и положил руку ему на плечо.
– Они пришли поздравить тебя. В этот раз тебе всё сошло с рук. Мы очень беспокоились. Узнали от одного бо-дои, что некоторых парней, которые выполняли ту же работу, что и ты, — двух унтер-офицеров партизанской группы Колибри, лейтенанта Таба и капитана Илларена — судили народным трибуналом и казнили через несколько дней после взятия в плен.
– Илларену отрубили голову тесаком, — сказал Орсини. — Он был моим наставником в Сен-Сире.
– Если бы они узнали кто я такой и чем занимаюсь, — спокойно ответил Буаферас, — я бы не вышел сухим из воды. Но они бы долго ждали, прежде чем устроить суд, и, возможно, передали бы меня моим старым друзьям-китайцам. Потому что я никогда не был в Фонгтхо, и родился не во Вьетнаме, а в Китае.
– Ты выбрал единственный путь, который мог спасти тебя… как будто ты очень хорошо знал вьетов.
– Я когда-то жил среди них — в 1945 году, — но они уже не те, что раньше. Вы жили с ними последние четыре года, может быть расскажете нам на что похож Вьетминь?
– Займите места для нового обучения, только на этот раз все будут говорить правду.
Подражая бесстрастному и самодовольному тону Голоса, он начал:
– Наши товарищи-ветераны, перевоспитанные четырьмя годами политики снисхождения, которые с наступлением ночи вновь вернулись к не покидавшей их сути мерзких колониальных наёмников, дадут теперь объективный отчёт о своих мыслях по поводу психологии и поведения этого странного, отталкивающего зверя — человека Вьетминя.
– Чтобы у нас была возможность, — вставил Эсклавье, — эксплуатировать его, разорять его посевы и трахать его девушек, если это возможно…
– Это невозможно, — печально заметил Орсини.
– Чтобы однажды одержать над ним победу, — с некоторой торжественностью заключил де Глатиньи.
– Начинай, Марендель, — сказал Леруа.
Марендель сразу же включился в игру:
– Товарищи, вопреки тому, во что вы, возможно, верите, мы больше не являемся абсолютно мерзкими колониальными наёмниками, поскольку эти отталкивающие люди заставили нас выучить определённые вещи. Пожалуй, Голос отчасти прав, когда говорит, что мы должны признать свои грехи или, скорее, свои «ошибки».
– Наши тактические ошибки? — спросил де Глатиньи.
– Нет, наши политические ошибки. В стратегии современной войны военная тактика занимает второстепенное место, в приоритете всегда будет политика.
– Давайте обсудим врага, — воскликнул Эсклавье, чувствуя досаду из-за этого вступления.
– У них враждебные намерения, как сказал бы фон Клаузевиц*. За семь лет боёв Вьетминь изменился и закалился. Ты прав, Буафёрас, они уже не те, что были в 1945 году. Они создали человекотип, который повторяется бесконечно и отлит по одной и той же форме. Например, каждый год в конце сезона дождей во всех дивизиях Вьетминя проводится реколлекция.
* Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (нем. Carl Philipp Gottlieb von Clausewitz, 1780-1831)— прусский военачальник, военный теоретик и историк, написавший трактат «О войне» (нем. Vom Kriege), который оказал большое влияние на военачальников XIX и XX веков. Своеобразная классика военной мысли. «Враждебные намерения» (которые совершенно не обязательно содержат враждебные чувства) — важное понятие для взглядов фон Клаузевица на войну.
– Это любимый термин иезуитов. Ничто так не напоминает мир Вьетминя, как иезуиты. Я знаю, учился в их заведении. Реколлекция — означает затворничество, коллективное воздержание, проверка собственной совести за прошедший год.
– У вьетов она длится две недели, а в некоторых подразделениях порой расстреливают до десяти процентов личного состава, потому что те больше не соответствуют установленной модели поведения. На этом суде виновные сами себе обвинители и сами требуют наказать себя.
– И всё же, — сказал де Глатиньи, — наперекор напору нашей дерзости и удачи, наперекор нашим приступам лени и энергии, всегда существовали организация Вьетминя, упорство Вьетминя, — это муравейник, который вечно действует и вечно перестраивается.
– Это правда, — сказал Марендель. — Кули, солдат, офицер и пропагандист Вьетминя всегда работают так неустанно и целеустремлённо, что это едва ли под силу человеку. Они построили блиндажи, траншеи, подземные деревни…
Это напомнило им все операции в Дельте, весь этот ландшафт, переделанный и замаскированный человеческими термитами.
– Нам приходилось вытаскивать их из нор по одному, — сказал Эсклавье, — как улиток из раковин.
Марендель продолжал с нескрываемым восхищением:
– Днём они возделывали свои рисовые поля и воевали, ночью — организовывали комитеты, подкомитеты и ассоциации всяких старых хренов и двенадцатилетних мальцов. Они почти не спали, кормили их плохо, они всегда выглядели так, будто вот-вот протянут ноги, но у них оставалась их храбрость. Разве вас, как и меня, не поразил их внешний вид — их аскетичные лица, их лихорадочные глаза, их бесшумная, скользящая походка? В своей чересчур большой одежде в китайском стиле они походили на призраков…
– Я «провентилировал» это всё с парнем из 304-й дивизии, который довольно хорошо говорил по-французски, — сказал Орсини. — Он рассказал мне кое-что о своей жизни. «Мы двигались только ночью, — сказал он мне, — гуськом и в полной тишине. Каждый из нас обычно носил на вещмешке маленькую клетку из прозрачной бумаги, где сидел светлячок. Чтобы не заблудиться, мы просто шли за этими огоньками. Некоторые мои товарищи использовали одного и того же светлячка последние три ночи подряд. Чтобы не попасть в окружение, мы часто делали переходы по двадцать пять ночей подряд и всё, что у нас было из еды — шарик риса, чуток зелени и, порой, немножко сушёной рыбы. Под конец я стал ощущать себя машиной, которая двигалась, останавливалась, снова запускалась сама по себе, а я сам был где-то не в ней, наполовину грезил, наполовину спал…»
– Мы все смогли посмотреть, как работают вьеты, — продолжил де Глатиньи. — На всех дорогах и тропах, где проезжали их конвои, они оборудовали укреплённые убежища под густой зеленью джунглей. Едва слышался гул самолета — и грузовики, и люди исчезали в считанные минуты, оставалась только пустая тропа. Это всё, что во время каждого вылета видели наши лётчики — пустые тропы. Только подумайте, сколько работы! И она была проделана на сотни, на тысячи миль одними только кули, у которых не было ничего, кроме кирки, лопаты и тесака, и которые могли работать только ночью. А мы тем временем бездельничали в борделях и опиумных притонах…
– Эти кули нас поимели, — сказал Буафёрас, — именно с помощью этой огромной орды, что копошится в слоновьей траве с корзинами за плечами. Они покидали Дельту с сорока килограммами риса, подвешенного на коромыслах. Им нужно было пройти пятьсот километров по извилистым тропам Тонкина, чтобы доставить бо-дои пять кило риса. По дороге им самим приходилось кормиться, а ещё оставлять себе несколько кило на обратный путь. Наши самолеты не могли видеть эти тысячи и тысячи кули, что рысью бежали по тропам… Но их подстёгивал не только террор.
– Даже этого недостаточно. Пропаганда не работает и не даёт таких хороших результатов, если не затрагивает в человеке что-то глубинное, что-то настоящее.
– Например, нарушает его уединение, — торжественно объяснил Эсклавье.
– С тех пор, как вьеты жили в уединении, прошло много времени, — сказал Марендель. — Вьеты напоминают мне школьных зубрил, тех книжных червей, которые, благодаря упорному труду и упорству, получают в конце семестра все награды. И всё же они наименее одарённые.
Мы, солдаты экспедиционного корпуса, жили довольно неплохо. У нас были машины, ожидающие нас, когда мы отправлялись на операции, у нас были наши ящики с пивом и пайки. Иногда мы чувствовали, что страдаем от жары, поэтому прилетали самолёты и сбрасывали нам лёд. Время от времени мы проводили до второго завтрака парочку блестящих рейдов, но никогда не доводили дела до конца. Тем временем серьёзные, трудолюбивые зубрилы продолжали свою кропотливую войну. Вьетминьцы были не лучшими солдатами, чем мы, особенно, если сравнить их неописуемое количество с нашими двадцатью с лишним тысячами десантников и легионеров — единственными, кто противостоял им в решительном бою. И всё равно их требовалось пятеро или десять против одного, чтобы взять верх над нами. Но потом начали войну все вьеты и начали без остановки, днём и ночью, будь то регулярные части, кули, партизаны, женщины или мальчишки… Они делали кучу ошибок, они несли вздор, но они никогда не упускали возможности учиться на своих ошибках.
В результате таких вот военных действий и термитных методов, — продолжил Марендель после короткого молчания, — вьеты стали очень въедливы и склонны к бюрократии. Они делают бесконечные заметки, составляют отчёты и хранят картотеки на всех уровнях управления, используя крошечные кусочки бумаги, потому что именно этого у них нехватка — бумаги.
– Последние четыре года, — сказал Леруа, — нам постоянно выносят мозги кан-бо или офицеры. Они до сих пор каждый раз выхватывают блокнот и карандаш, требуя сказать наши имена и почему мы приехали в Индокитай, задавая массу технических вопросов об оружии и технике. Торжественно записывают всё, что вы наплели, а потом уходят совершенно счастливые.
– Эта их мания была чрезвычайно полезна для нас, — сказал де Глатиньи, — их радиостанции постоянно работали, передавая мельчайшие детали. Каждый вечер, на всех уровнях, они давали нам полный отчёт о своих делах. Мы смогли перехватить всё это и до последнего кило знали, что именно они получили из Китая.
– Тогда какого чёрта мы провалили это дело? — грубо осведомился Эсклавье. — Мы знали всё до последнего кило риса. А как же артиллерия вьетов в Дьенбьенфу? Мы знали всё и это всё — мы ничего не сделали по этому поводу.
– Без этой информации нас могли вышвырнуть из Индокитая уже два года назад.
– Хорошо сказано, мой маленький офицерик из штаба!
Видя, что разговор принимает неприятный оборот, Орсини вмешался:
– Здесь, в лагере, вьеты снова и снова пересматривают именной список состава. Они цепляются к каждой запятой. Они такие фанатичные, что тебя просто тошнит. Тебе не позволяется говорить слово «Вьетминь», ты всегда должен поминать Демократическое правительство Вьетнама и «господинкать» самому распоследнему бо-дои, окосевшему от пропаганды. Но мы не имеем права носить наши знаки отличия. Нет никакого способа узнать, что они думают или как они живут. Ты натыкаешься на глухую стену, а весь их ответ — всё та же старая заевшая пластинка.
Начнём с того, что первые год-два мы думали, что они нам не доверяют, опасаются. Потом заметили — дело куда глубже. Им просто нечего сказать, кроме заготовленных фраз, в них нет ничего личного. Партия и армия — вот и вся их жизнь. Вне этого их вообще не существует.
– Это всё объяснимо, — сказал Буафёрас. — Многие офицеры и прочие чины последние семь лет вели подпольную войну. Они жили группами, размещёнными в отдалённых деревушках либо в горах Тханьхоа, либо в известняках Дая. У них не было ничего общего с горцами, которые презирали их как жителей Дельты. И так вышло, что им пришлось жить среди них в этом военном, непримиримом, суровом и очень сложном сообществе…
– Это абсолютная правда, — сказал Марендель. — Даже Голос, выпускник Ханоя и, по-моему, довольно блестящий, потерял оригинальность мыслей и перестал бороться со своим окружением. Всем этим парням требовалась вся сила, которая у них была, просто чтобы выжить. Им приходилось терпеть ночные переходы, смертельные бои, нехватку продовольствия. В часы досуга они превращались в машины пропаганды. Приходилось снова и снова повторять одни и те же лозунги, которые нужно было вбить в дремучие черепа ня-куэ. Они организовали всевозможные ассоциации, чтобы охватить гражданских, и следили, чтобы эти ассоциации не испарялись сразу. Приходилось инструктировать новобранцев, набирать кули, собирать деньги… У этих людей и минутки на себя не было, а их жизнь им не принадлежала, и когда нашлось время поспать пару часов, они, совершенно измотавшись, предпочли принять коммунистическую систему целиком, а не раздумывать над ней и не обсуждать.
– Похоже, они тебе очень нравятся, — ехидно заметил Эсклавье.
– Я само собой пытаюсь понять их. Будь я вьетнамцем, не думаю, что смог бы устоять, я бы встал на их сторону. Представьте себе жизнь молодого ополченца до того, как его вольют в форму Вьетминя, которая окончательно обезличит его. Он познаёт романтику революции. Он проскальзывает в деревни по ночам. В глубинах хижин, освещённых масляной лампой, организует собрания. Чаще всего где-то в сотне ярдов от французского поста. Может слышать, как часовые прочищают горло. Ничего о нём не известно, только кличка — таинственная, увлекательная жизнь.
– Ты слишком много читал Мальро*, — мягко заметил Буафёрас. — Коммунизм совсем не такой.
* Андре Мальро (фр. André Malraux, 1901-1976) — французский писатель, герой Сопротивления и министр культуры в правительстве де Голля. Симпатизировал коммунистам.
– Но это не мешало ему говорить о Китае и СССР крестьянам, которые никогда не покидали своего клочка рисового поля. Наш ополченец-коммунист позволяет им думать, будто он только что прибыл из этих далёких стран, и они глядят на него с восхищением. Его голос становится обольстительным и неотразимым. Он использует слова, которые звучат так волшебно — мишуризм, коллективизм, — и сам от них без ума. Он ведёт жизнь полную приключений, и все девушки, поклёвывая подсолнечные семечки, смотрят на него с тоской.
«Я бы тоже был на их стороне», — подумал Мерль.
«А я, — подумал Махмуди, — возможно, скоро буду вести такую вот жизнь, но в моем случае все кань-на станут мештами*, Китай и СССР — Египтом и Ираком, коммунизм — исламом».
* Мешта (Mechta) — маленькая деревня в Северной Африке.
«Я знавал такое», — задумался Пиньер.
На минуту или две Марендель погрузился в молчание. Старый Тхо сплюнул и прочистил горло. Более спокойным тоном Марендель продолжил:
– И через несколько лет такой жизни бок о бок получается человек без души, совершенно бесчеловечный, но в то же время честолюбивый и невероятно наивный, как и все прочие, кто верит, будто нашёл единственную и неоспоримую Истину. Кроме того, отчасти влияет движение скаутов, поскольку Такуан Бау, отвечающий за молодежь Вьетминя, бывший глава скаутов и училищ адмирала Деку. Там прочно укоренились доктрины национальной революции, и многие ведущие вьеты прошли через эти школы. Не стоит упускать из виду доктринёрскую непримиримость. Они всё ещё на первой стадии коммунизма, на стадии революции и упёртости. У них есть вера, никак не омрачённая чувством реальности.
– Красиво он говорит, наш Марендель, — довольно сказал Орсини.
– Я думаю, что могу закончить твоё объяснение, — сказал Буафёрас. — Бывают времена, когда Вьетминь выглядит всего лишь частью китайской Коммунистической партии. Их проведение аграрных реформ, их методы, их система пропаганды, особенно в отношении женщин, их солдатская форма, их взгляд на сражения — всё это китайское. Китайские коммунистические армии Мао Цзэдуна и Чжу Дэ превратили эту тактику в настоящее искусство. И всё же, хотя влияние Китая на них сильно, оно не такое глубокое, как может показаться. Несмотря на связь с Пекином, у Коммунистической партии Вьетнама есть собственные контакты с центральной организацией в Москве. Большинство лидеров Вьетминя были воспитаны во Франции французскими коммунистами, непосредственно отвечающими перед СССР. Поэтому Вьетминь более ортодоксален, чем Коммунистическая партия Китая. Они решили применить повальный коммунизм, не пытаясь приспособить его к местному темпераменту или климату, как это сделал почти повсеместно Мао Цзэдун со своей партией.
Возможно, именно поэтому вьетминьцы избегают дискуссий и придерживаются своего катехизиса. Они, кажется, боятся, они не уверены в себе. У них нет традиций или ума китайцев. Это всегда была нация рабов.
– Вьетминь стал церемониальным и унылым, он потерял всю свою непосредственность, — продолжал Марендель. — Это случилось едва ли не на глазах. Ты почти не видишь, как они смеются, а если и смеются, обычно это рядовые, а не сержанты и офицеры. Они стремительно утратили своё достоинство юности, своё революционное рвение и пыл — вот почему они так тревожатся. И просто не выносят шуток, просто не понимают ни одной.
– А что насчёт девушек? — спросил Мерль.
– Женщины теперь считаются равными мужчинам. У них одинаковые права, следовательно, одинаковые обязанности. Они стали офицерами, пропагандистами, политиками, но потеряли свою индивидуальность.
– Вьетнамские девушки сладки, как манго, — невольно пробормотал Пиньер, вспомнив Ми-Уа.
– Романтические и даже сексуальные отношения считаются бесполезными, никчёмными и неинтересными. Вьетминь — сборище пуритан, отчасти по необходимости. Изнурительная жизнь почти не оставляет им ни свободного времени, ни сил. Вьетминец отрицает всякую религию, но ведёт себя как самый суровый квакер.
– Хотел бы я заграбастать молоденькую вьетнамскую активистку, чтобы узнать, не мешает ли ей марксизм получать удовольствие от этого самого...
– Такое, — сказал Леруа, — настрого запрещено между ту-би и девушкой из Демократической Республики Вьетнам. В любом случае лагерная рутина глушит всякое плотское желание. Тут царит великое перемирие ширинок. Но если, несмотря ни на что, произойдёт невозможное, это значит немедленное устранение ту-би и концентрационный лагерь для девушки, другими словами, смерть для обоих.
– И как, на деле, вы применили ваши теории? — спросил Буафёрас. — Похоже, в искусственном мире Вьетминя вы удачно устроились.
– Чтобы выжить, — пояснил Марендель, — мы нашли правильный баланс. Этот баланс мы зовём «политическими небылицами» лагеря. Это одновременно философия, объединение и образ жизни. Невыражено и непризнано, но всеми здесь усвоено. Так у нас есть точный подход, помогающий отыскать наилучшее решение любой повседневной проблемы.
Пора спать. Орсини и Леруа надо вернуться в свои бараки. Завтра будет месса. Идут все, даже не католики, даже те, кто не верит в Бога. Для нас это равносильно занятию политической и моральной позиции. Вот почему, Махмуди, я буду очень признателен, если ты придёшь. Видишь ли, это наша церковь против их церкви, а ты принадлежишь к нашей.
Де Глатиньи долго лежал без сна. Он никогда не думал, что такой разговор возможен среди молодых офицеров или что они сумели бы так ясно оценить происходящее. И этот мальчик-лейтенант Марендель, такой совершенно раскованный в мире марксизма, так запросто рассуждающий о политических небылицах лагеря, призывающий своих товарищей пойти на мессу, потому что речь шла о политической позиции... этот мальчик, более зрелый, чем они все, за исключением разве что Буафёраса, мальчик, чья сестра-жена изменяла ему в Париже с неким Пасфёро, который был журналистом…
© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом
Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты
НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰