Возвращение ангелов
Я пишу эти строки с одной большой надеждой — спровоцировать спор. Поистине уникально, что посреди всех разговоров о великом деле физической науки и ее мнимой победе над религиозным догматизмом никто не заметил, в чем на самом деле заключается величайшая из всех научных побед. Это открытие было куда значительнее, чем открытие эволюции. Это было открытие не факта, а метода, давшего нам бесчисленное множество фактов.
Этот метод, конечно же, известен в научной теории как метод гипотезы. Проще и яснее всего на обыденном языке его можно объяснить так: в соответствии с этим принципом, лучший способ проверить, подходит ли человеку пальто, — не снимать мерки по отдельности с человека и с пальто, а просто его примерить. Такая замена очень медленного, логического метода накопления доказательств одного за другим на быстрый, экспериментальный и основанный на воображении метод, задолго до получения неопровержимых доказательств дает нам вполне приемлемую для практических целей уверенность.
Допустим, я услышал о некой теории, касающейся мироздания. В порядке пробы я допускаю, что она истинна; и тогда, если я с изумлением обнаруживаю, что, будучи принятой, она объясняет и обувь у меня на ногах, и нос у меня на лице, если мой зонт обретает новый великолепный смысл, если моя входная дверь внезапно объясняет сама себя, если мне целыми днями и каждый день открываются истины о моих кошке, и собаке, и жене, и шляпе, и буфете, — я верю этой теории и чем дальше, тем больше и больше. И напротив, если теория неверна, я могу быть абсолютно уверен, что, признав ее истинной ради эксперимента, через каких-нибудь десять минут я расшибу голень о то или иное противоречие. Мы одели мир (этого круглого и покладистого пожилого джентльмена) в пальто и застегнули его на все пуговицы, а пальто неожиданно разошлось по шву на спине.
Конечно же, совершенно очевидно, что это и есть метод, на котором мы основываем все свои подлинные убеждения, и что именно на нем, прежде всего, основывается наша вера в эволюцию. Среди тысяч умнейших и утонченных особ (таких, как мы с вами), в общих чертах принимающих на веру учение Дарвина, сколько найдется тех, кто знает, какой именно окаменелости, какому именно скелету, хвосту попугая или желудку каракатицы в действительности отводится роль решающего примера и абсолютного подтверждения естественного отбора? Едва ли нам хоть что-то известно о тех фактах, которые приводят к обращению в дарвинизм. Однако нам известно нечто более важное: факты, которые открываются после обращения. Выражаясь высоким стилем, то, что нам известно, можно назвать плодами духа. Мы знаем, что, как только эта идея проникла к нам в голову, миллионы вещей стали видимы насквозь, как будто позади них зажгли лампу: мы видим это в дворовой собаке, в груше на стене, в книге по истории, которую мы читаем, в младенце в коляске и в последних новостях с острова Борнео. И подтверждения льются на нас столь непринужденно и непрерывно потоком, что в конечном счете мы приходим в то парадоксальное состояние, которое называется верой. Мы видели так много доказательств теории, что забыли их все. Теория настолько ясна для нас, что мы едва ли можем даже отстоять ее. Подойдите к ближайшему из ваших знакомых-рационалистов и попросите его доказать эволюцию — он будет так же ошеломлен, как человек, которого попросили защитить понятие справедливости.
На нынешнем этапе философского развития следует четко заявить, что при помощи именно этого метода успешной гипотезы, метода теории, которая сама себя оправдывает, многие молодые люди нашего поколения вернулись к некоему учению о духовном начале. Суть этого учения будет уместно изложить как можно более прямо и кратко; это представление о том, что при внимательном рассмотрении мир крайне настойчиво указывает на существование мира духовного, мира сил, которые, по всей видимости, не порождены материей, но до некоторой степени способны управлять и вдохновлять и до некоторой степени познаваемы.
Поэтому, говорю я, следует прямо заявить, что многие из нас вернулись к этой вере; и что вернулись мы к ней не благодаря некоему аргументу, а благодаря тому, что эта теория, будучи принятой, подтверждает свою состоятельность во всем; надетое пальто сидит идеально по всем швам. Об этом следует заявить потому, что старые рационалисты по праву негодуют на нас, ведь им мнится, будто мы основываем столь грандиозное учение на нескольких безнадежных ухищрениях; им действительно мнится, что мы цепляемся за религию из последних сил... Возвращение к духовной теории не основывается ни на чем подобном. Как и движение в сторону эволюции, оно зиждется на том факте, что это работает. Мы надеваем эту теорию, как волшебную шляпу, и история становится прозрачной, словно стеклянный дом.
Давайте начнем с начала. Недавно произошло ошеломляющее и сенсационное событие — я имею в виду появление существа по имени человек. Если рассматривать это событие во вселенских масштабах, оно произошло совсем недавно; сравнительно говоря, оно лишь совсем немного не успело попасть в заголовки вечерних газет. Новизна, внезапность и полная уникальность возникновения человека напоминает о появлении Японии на Востоке; только это еще более поразительно... Объяснений этого факта могут быть сотни. Ни один здравомыслящий человек не сказал бы, что он неизбежно влечет за собой духовные выводы. Однако с такими выводами прекрасно согласуется предположение, что помимо животной существует и другая атмосфера жизни, и что этот духовный мир в тот момент каким-то образом вторгся в мир тварный. Этот феномен не доказывает истинность религии, однако религия объясняет этот феномен. Этот феномен столь же уникален, сколь и Воплощение. Его можно объяснить, сказав, что в некотором смысле это и было Воплощение.
Пойдем дальше. Существует один факт, в пользу которого свидетельствует весь род человеческий без исключения. Начиная с самых смутных веков и земель, повсюду, где только обнаруживается семя человеческое, оно провозглашает, что такое вторжение действительно имело место в начале, что люди или их отцы имели дело с существом гораздо более темным или гораздо более дивным. И если человеческое свидетельство хоть что-нибудь значит, это, пожалуй, единственный факт в пользу которого у нас есть огромное количество доказательств. У нас есть почти бесконечное количество человеческих свидетельств о необходимости морали; у нас есть совершенно бесконечное число человеческих свидетельств о реальности духовной жизни.
Мы вполне готовы ссылаться на свидетельство всего человечества в поддержку полицейских правил или этических норм; но почему-то уверены, что человечество несет вздор, когда в один вселенский голос взывает к тому, что старше греха. Тот факт, что и Марк Аврелий, и краснокожие индейцы, и индусские мудрецы, и итальянские разбойники, и мистер Сперджен, и сэр Уильям Крукс — все они разными путями пришли к этому выводу, очень важен. И еще более важно то, что такая вера в дух, в которой нет ровным счетом ничего болезненного, присуща почти всем физически крепким людям, живущим на открытом воздухе. Могучие крестьяне и земледельцы шести футов ростом поголовно верят в фей. Рационализм — такая же городская болезнь, как и недостаток жилья.
Все это, конечно, лишь наводит на размышления, но все-таки наводит. Этот феномен не доказывает истинность религии; но религия объясняет этот феномен... Мы вернулись к духовной теории не из-за какой-то частности — не из-за доказательств истинности Четвертого Евангелия или стука по столу. Мы вернулись к ней потому, что, стоит нам отказаться от рационализма, как мир внезапно становится разумным.