Бенуа Мандельброт об эффекте бабочки в экономике.

Бенуа Мандельброт и рынок, который не обязан быть нормальным

Международную экономику можно рассматривать как единую систему, в которой каждая часть влияет на другие. Подобно атмосфере, экономика и рынки — это сложные системы, в которых мы видим только видимые результаты: дождь или солнце, бум или крах. С приходом глобализации и улучшенных коммуникационных технологий экономика стала ещё более взаимосвязанной, чем в прошлом. Один эпизод волатильности рынка может вызвать проблемы для всей системы. Эффект бабочки в экономике — это совокупное воздействие небольших изменений. Как следствие, сделать точные прогнозы на будущее или определить точную причину необъяснимого изменения практически невозможно. Длительные периоды стабильности сменяются внезапным падением и наоборот.

Бенуа Мандельброт — “отец фракталов” и один из немногих людей, перед кем действительно хочется снять шляпу, когда речь заходит о рынках. Он смотрел на финансовую систему не как на гладкую линию, а как на шероховатую, рваную и местами откровенно злую структуру. Его главный тезис был неприятен для всей аккуратной финансовой теологии: рынок не обязан быть красивым, не обязан быть нормально распределённым и не обязан уважать модели, которые люди написали ради собственного спокойствия. Мандельброт умер 14 октября 2010 года, но в 2020-х рынок будто специально решил сделать ему посмертную рекламу. (Encyclopedia Britannica)

Ещё в статье для Scientific American в 1999 году Мандельброт поднимал тему того, насколько нестабильными могут быть рынки, и показывал, что движения на десятки процентов в день — не какая-то мистическая аномалия, а часть природы самой системы. Когда он взглянул на традиционные экономические модели, выяснилось, что они просто не допускают таких событий в принципе. Стандартные конструкции, которые до сих пор лежат под половиной учебников и презентаций — MPT, CAPM, Black-Scholes и прочий аккуратный музей статистической самоуверенности, — систематически занижали вероятность больших рыночных сдвигов. В их мире это должно было происходить почти никогда. В нашем мире это происходит с неприятной регулярностью.

И в этом был весь нерв Мандельброта: проблема не в том, что иногда случается “что-то невероятное”. Проблема в том, что mainstream-модели делают вид, будто это невероятное вообще не должно существовать. То есть рынок сначала объявляют управляемым, потом вшивают это в риск-менеджмент, потом на этом строят плечо, потом под это выпускают тонны красивых аналитических записок, а потом система внезапно разваливается в тот самый момент, который в модели имел вероятность, условно говоря, “несколько миллионных долей миллионной доли миллионной доли”. И всё это до смешного похоже не на науку, а на очень дорогую форму самоуспокоения.

В книге «Непослушные рынки» Мандельброт расширяет эту тему уже на примере финансового хаоса и кризиса 2008 года. Для него крах не был просто историей о жадных банкирах, слабых регуляторах и доверчивых инвесторах. Всё это, конечно, было. Но он бил в более неприятную точку: мы слишком плохо понимаем, как реально работают рынки, как движутся цены и как развиваются риски. В этом смысле его мысль была крайне токсичной для индустрии, потому что он забирал у неё главный миф — миф о том, что сложность модели постепенно приближает нас к контролю над системой. Наоборот: можно делать модель всё умнее и всё равно не понимать сам объект.

После кризиса 2008 года даже Алан Гринспен, человек совсем не склонный к литературным признаниям, фактически признал, что эпоха слепой веры в эконометрические модели осталась позади. И это очень показательно. Потому что до тех пор, пока рынок ведёт себя терпимо, все верят в точность. Но как только система начинает рваться по швам, внезапно выясняется, что уверенность в способностях “видеть дальше собственного хера” была слегка переоценена. Мандельброт это понял намного раньше остальных: рынок — это не “рискованный, но в конечном итоге управляемый мир”. Это система, где причины часто неясны, механизм связи между новостью и ценой непоследователен, а одинаково правдоподобные сценарии до факта выглядят одинаково возможными.

Отсюда и одна из самых сильных его мыслей: рынок не обязан быть логичным в том смысле, в каком нам хочется. Угроза войны — доллар может упасть. Угроза войны — доллар может вырасти. После факта любой фундаментальный анализ внезапно становится гениальным. До факта — это часто просто красивая болтовня с хорошей ретроспективной упаковкой. И вот именно это для меня одна из самых важных вещей у Мандельброта: он не обещал комфорт. Он говорил, что система глубже, грязнее и менее послушна, чем это принято продавать под видом “рыночной рациональности”.

Точно так же, как похожие погодные условия могут привести к совершенно разным последствиям, очевидно похожие рыночные условия тоже могут увести систему в разные стороны. Мы не видим всей связности экономики. Мы не видим, где именно находится та самая бабочка. Мы видим уже результат — бурю, крах, вынос, кредитный зажим, внезапную коррекцию, распаковку плечей, каскад ликвидаций. А потом начинается любимое занятие человечества: объяснять задним числом, что всё это было “очевидно”. Нет, не было. Было только ощущение, что мир почему-то снова отказался вести себя по учебнику.

И вот здесь появляется самая важная для 2020-х вещь. Мандельброт умер в 2010-м, но рынок в 2020–2026 ведёт себя так, будто решил возродить его лично. Ковидный шок 2020 года, meme-stocks и retail-mania 2021-го, инфляционный и rate shock 2022-го, commodity stress, энергетические дислокации, резкие сдвиги в волатильности, постоянные режимные переломы — всё это очень плохо укладывается в красивую Гауссовскую-сказку про умеренные отклонения вокруг спокойной траектории. И именно поэтому его идеи снова стали актуальны не как музейная экзотика, а как рабочий язык для описания реальности. Это видно по новой волне интереса к Fractal Market Hypothesis, rough volatility и к экономике как к системе с многошкальными, неровными и устойчиво неприятными хвостами. (MDPI)

В 2021 вышел большой обзор по Fractal Market Hypothesis, где рынок снова описывается не как идеально эффективная гладкая поверхность, а как система с разными временными горизонтами, разной ликвидностью и внутренней сложностью, которую классическая Random Walk / EMH-оптика зачастую просто не видит. В 2022 продолжилось сравнение EMH и фрактал-подхода уже в более системной форме: идея о том, что цены живут не в стерильной броуновской сказке, а в мире с долгой памятью, нелинейностью и масштабной структурой, перестала быть fringe-экзотикой (маргинальная) и вернулась в серьёзный разговор. (MDPI)

Потом рынок сделал ещё одну красивую вещь: он позволил rough volatility окончательно выйти из статуса “интересной математической игрушки” и стать одним из главных способов говорить о волатильности как о неровной, шероховатой и реально наблюдаемой структуре. В 2024 Gatheral прямо подводит итоги “10 years of rough volatility”, а в 2025 выходят полноценные обзоры и книги, где уже не приходится никого убеждать, что классический Black-Scholes не закрывает проблему. Roughness волатильности — это уже не философия, а часть современной рабочей оптики на рынок. (mfe.baruch.cuny.edu)

А в 2026 Бушо выпускает текст “Mandelbrot, Financial Markets and the Origins of Econophysics”, и это вообще очень показательный момент. Потому что там Мандельброт появляется не просто как “отец фракталов”, а как человек, который настаивал на простом, но неприятном методологическом принципе: сначала прими данные такими, какие они есть, со всей их упрямой шероховатостью, экстремальностью и интермиттентностью, а потом уже строй модели. Не наоборот. Не сначала нарисуй красивый мир, а потом заставляй данные в него влезать. А сначала посмотри на мир как на систему, где крайние движения, обратные связи и коллективное усиление — это не дефект, а ткань самой динамики. (arXiv)

Вот почему Мандельброт так раздражает всех любителей простых объяснений. Он ломает два любимых наркотика финансовой индустрии. Первый — это вера в то, что если модель достаточно сложная, она всё объяснит. Второй — это вера в то, что если случился крах, значит должен существовать какой-то аккуратный, удобный и обязательно персонализированный виновник. Отсюда и тяга публики объяснять всё “манипуляцией”, “куклами”, “тайным заговором”, “этими психами с Уолл-стрит”. Но людям вообще нравится идея, что мир кто-то тайно контролирует. Потому что альтернатива куда неприятнее: признать, что в системе сочетаются хаос, некомпетентность, стадное поведение, хрупкость структуры и нелинейные последствия маленьких сдвигов. Это психологически некомфортно, зато честно.

Именно поэтому Мандельброт так важен сегодня. Не потому, что он дал рынку ещё одну красивую метафору. А потому, что он лишил рынок права притворяться нормальным. Его линия мысли крайне проста и крайне неприятна: крупные движения происходят чаще, чем вы думаете; волатильность имеет структуру; хвосты толще, чем вам удобно; а “стабильность” часто оказывается просто длинной прелюдией к неприятному режимному сдвигу. И чем дольше система живёт в ощущении, что всё под контролем, тем больнее потом происходит возвращение к реальности.

Если совсем коротко, Мандельброт нужен не для того, чтобы романтизировать хаос. Он нужен как очень холодное напоминание: рынок не обязан быть гладким, мир не обязан быть удобным, а редкое событие не обязано спрашивать разрешение у вашей модели. И если тебе до сих пор кажется, что рынок “сошёл с ума”, то есть плохая новость — возможно, он не сошёл с ума. Возможно, он просто снова ведёт себя так, как вёл себя всегда. Просто тебе в очередной раз продали слишком гладкую картинку.

И вот за это Мандельброту, пожалуй, и стоит сказать спасибо. Он не дал рынку стать менее опасным. Но он хотя бы честно объяснил, почему он таким опасным вообще является.