Том IV. Tale of Schuts.
Пролог.
Старый Шутц. Этот северо-западный городок на настоящий день представлял из себя жалкое зрелище: захолустный, обворованный войной и пресными думами, осенью и зимой он был великолепен и ностальгичен, а весной и летом до опостыли скучен. Жизнь здесь протекала как засыпанный камнями ручей – еле-еле, но с поразительной стойкостью. Горожане жили по заложенным ещё предками сценариям, действия повторялись изо дня в день, колесо событий за сутки делало полный оборот и начинало по новой, пока не спотыкалось о какое-нибудь происшествие, вскоре прожёванное целиком и безвозвратно.
Снежное утро серого вторника сразу не задалось – в пять утра несколько служащих местного, – и, в общем-то, единственного – полицейского участка были вынуждены покинуть тревожные сны и погрузиться в ленивые сборы к месту не последнего в этом месяце преступления.
На главной площади, содрогаясь от утреннего мороза, стоял детектив, инспектор и юноша призывного возраста, который должен был отправиться служить, но по воле судьбы остался в отчем доме и покидать его не планировал.
Детектив представлял из себя занимательного человека, карьера которого началась настолько давно, что он уже и не помнит, а закончится она, вероятно, тогда, когда он не сможет это запомнить. Память с возрастом была ни к чёрту, без жены он перестал понимать, когда ему следует принимать таблетки и стоит ли вообще заморачиваться с лечением, если жизнь ощутимо покидала его тело вместе с утренним горшком. Тяжелым взглядом из-под опущенных седых бровей он осматривал припорошённые туманом дома и выкуривал уже третью трубку за последний час, то ли размышляя о трупе, почивавшем неподалёку, то ли о том, что он не успел доесть завтрак, который к вечеру перестанет быть хоть сколько-нибудь привлекательным. Для такой грузной персоны, детектив удивительно мало и плохо питался.
Юноша был сыном детектива, объявившимся ровно в тот момент, когда детектив достаточно погрустнел от одиночества, чтобы безоговорочно принять внебрачного ребёнка от случайной связи, о которой он никогда жене не сообщал и даже на могиле не признается, поскольку ситуация, приведшая к рождению курсанта, была невероятно глупой и постыдной, а стыдиться детектив не любил, не хотел и не собирался. Мальчишка стоял на морозе в облегчённой для этого времени года свободной шинели, шмыгал носом, нервно косился на всё также почивавший неподалёку труп и ждал указаний от инспектора, который должен был осмотреть место, местность и дать заключение для дальнейшей бюрократической работы.
Инспектор заниматься этим не хотел. Сегодня была не его смена, но он был вынужден проснуться спустя два часа от начала сна и прибыть на службу, поскольку его коллега беспробудно, беспощадно и хмельно болел последние дня три-четыре. Высказывать мнение на этот счёт было бесполезно, хотя инспектор, в отличие от детектива, не так давно приступил к службе в этом городе, всю суть местного настроения он понял сразу и не желал тратить силы на словесные изливания, ограничиваясь только внешним недовольством и несколько наглым отлыниванием время от времени от прямых обязанностей. Говоря откровенно, действительную и хоть сколько-нибудь реальную детективную работу в этом городе проводил именно он, поскольку… больше было некому; послевоенная республиканская правоохранительная система работала на предсмертной тряске самого светлого человеческого порыва – совести.
Он принялся бродить вокруг, погрузившись в мысли. Задачка была неинтересной, смертность пьющих бродяг обуславливалась нищетой, голодом и беспробудной депрессией от неперспективной реальности, а стычки под градусом и вовсе не новость, статистика возбужденных уголовных дел тому подтверждение. Осмотрев место преступления и мельком взглянув на труп, следом он перенёс внимание на цепочку запорошенных следов, отходящих от трупа в сторону набережной, и пока детектив пояснял рекруту методологию действий на местах преступления в порыве взрастить молодое поколение себе на замену, инспектор активно эту методологию нарушал, следуя по следам вровень и тем самым несколько нарушая первозданную картину криминальной хроники.
По дороге к набережной он нашёл револьвер. Трогать его не стал, поручит это новичку. Неудивительная находка, как-то же человек должен был прийти к состоянию трупа, верно?
У набережной обнаружил разворошённый сугроб. Следуя простейшей догадке, наклонился и выглянул на обледеневшую реку. Ответы на немногочисленные в голове вопросы нашлись тут же – забулдыга в пьяном угаре, испугавшись собственного антихристианского действа, кинулся бежать по темени куда глаза глядят, не справился с управлением и слетел с десяти метров прямиком на лёд. Жалкое зрелище.
Вернувшись к коллегам, он прервал нудную лекцию детектива о значимости улик, чтобы сообщить о результатах обхода, заранее сказать «пожалуйста» за проделанную работу, отвергнуть предложение описать юноше подробности расследования и почти попрощаться.
Триумфальный финал краткосрочной вылазки на мороз смазали журналисты, почему-то также решившие провести это утро вне своих постелей. Детектив не любил журналистов, ему тяжело давалось общение с ними, он не поспевал за их суетливостью и в целом предпочитал больше слушать, нежели говорить. Общение с прессой он делегировал молодому поколению, но молодое поколение, воспользовавшись личной наглостью, куда-то исчезло. Речь, конечно же, про инспектора. Он не любил журналистов ещё больше.
Обычное убийство, первопричиной которого стала пьяная драка в баре неподалёку. Свидетели нашлись в тот же день. Обстоятельства наискучнейшие, даже на краткую сводку для самой последней страницы газеты текста не наберётся. Почему же тогда журналисты в таком возбуждённом угаре примчались надоедать и без того уставшей полиции?
Часть I. Флейта.
Флейта возникла незадолго до того, как инспектор появился в Шутце. Он приехал более полугода назад вечерним поездом, заселился в небольшой квартире неподалёку от самого большого парка в двадцать четыре дерева, на который выходили окна его балкона, а на следующее утро объявился в единственном полицейском отделении, тут же приступив к работе. При нём было рекомендательное письмо из головного офиса и увольнительный армейский билет, а также аккуратно упакованный в обложку удостоверение личности и больничный лист, позволявший ему по состоянию здоровья отлучаться два раза в месяц вне зависимости от положения дел, включая вероятность стихийных бедствий или оккупацию города.
Вопросов лишних он не задавал, говорил мало и по делу, часто оставался допоздна, быстро разбирал и сортировал документацию, мог давать рекомендации, но никогда, — повторюсь, никогда – не привлекал к себе внимание. При нём отдел заработал как часы. На первый взгляд может показаться, что он погрязал в собственном трудоголизме и брался за то, что ему изначально по должности не вверялось, на практике он весьма чётко обозначал личные границы и отбрасывал всё самое бессмысленное и ненужное в сторону; не давал обещаний, попусту времени не тратил, перекурами не увлекался, кофе литрами не употреблял.
Что такая занимательная персона забыла в подобной глуши — вопрос интересный, и хотя на него есть ответ, о нём будет упомянуто позже.
Впервые дело флейты попало в руки инспектора через неделю от своего приезда. Вся суть явления заключалась в том, что кто-то незримо играл незатейливые мелодии на этом духовом инструменте, и после этого сразу же происходило что-то странное, нехорошее и попросту необъяснимое. По правде говоря, таких случаев было всего три, все они невероятно занимательные и удивительные, и флейта там действительно играет немаловажную роль. В остальном же — суеверие и зашоренность граждан сделали своё дело, теперь каждое якобы необъяснимое событие начинало списываться на флейту; её слышали там, где её нет, создавали слухами массовые галлюцинации, превращали абсолютно неправдивые истории в городские легенды и доставляли неудобства музыкантам, торговцам инструментами, старьевщикам и полиции. Особенно полиции.
Одним зимним утром в маленький кабинет инспектора протиснулась грузная фигура детектива и опустила ему на стол небольшую коробку с личными делами. Инспектор посмотрел на эту коробку взглядом человека, который ничего общего не хочет иметь с этой самой коробкой, но игнорировать слона в комнате – буквально, учитывая рост и габариты детектива – он не мог, поэтому вынужденно задал вопрос:
— Личные дела всех проживающих в городе флейтистов, данные о которых содержатся в картотеке. И немножко информации о тех, кто иммигрировал. Думаю, ты догадываешься, о чём сейчас пойдёт речь. — посетитель присел на стоящий перед столом инспектора стул, тот жалобно скрипнул под его весом.
— Предпочитаю держать догадки при себе.
— Брось. — детектив выверенным движением поднёс спичку к трубке и закурил, облокотившись о старый начищенный стол. — Перейду сразу к делу: потребуется опросить…
— Нет. — моментально прервал его инспектор, как только его догадки подтвердились. Он тут же потерял интерес к разговору и принялся дальше переписывать что-то на листок бумаги из пухлого дела, завязки на котором уже порядком износились.
— Я ещё даже не договорил. — несколько обиженный резким отказом, пожилой герр, впрочем, не планировал просто так сдавать позиции — он пришёл добиваться своего. Как-нибудь.
— Можете что угодно мне говорить, мой ответ всё также отрицательный. За сутки эта идея не перестала быть абсурдной.
— Я не думаю, что это такое большое дело, Рэй, здесь всего-то шесть человек и каждого нужно лишь опросить на наличие алиби по указанным датам, — детектив пытался выглядеть добродушным и обставить дело как пустяковое, хотя про себя прекрасно понимал, что этот ход не сработает. Он староват стал для пикировок с молодым поколением. Обойти острые углы тоже не получалось.
— При всём уважении, детектив Мюллер, — Рэй отложил перьевую ручку в сторону и чуть подался вперёд, ткнув пальцем в то самое пухлое дело, — вот это — уголовное дело по смертям в больнице, здесь все заявления за два года. Угадайте, чем я планирую заниматься ближайший месяц? Правильно, обрабатывать эти заявления, чтобы выяснить легитимность обвинений. Что-то про это местная пресса особо не пишет. А это знаете что?
Он перевёл палец на соседнее дело.
— А это дело о наркоторговце, который объявился у нас не так давно, но от него уже одни проблемы и, кстати говоря, повышение смертности, которую приписывают вашему несчастному флейтисту. Вот этим я тоже буду заниматься ближайший месяц. И от этого, — тем же пальцем он описал круг над делами, — будет больше толка, чем от бессмысленной траты времени, которая предлагает мне мэрия, не способная найти управу на местную журналистику. Волнений было бы в разы меньше, если бы каждый занимался своим делом.
Детективу нечего было ответить, но он находился в крайне неловком положении, где с одной стороны — сотрудник у него в подчинении, который кусает по локоть, а с другой стороны мэрия, которая до сих пор даёт ему работу, не взирая на его рекомендованный к пенсии возраст. Кроме того, именно мэрия потребовала назначить на это дело нового сотрудника по причине его эффективности; как говорится, не делай добра, не получишь зла. При обратной ситуации, он бы просто отправил в работу сына, неопытность которого вряд ли слишком повлияла бы на конечный результат.
— Послушай, я буду с тобой предельно честен: от этой идеи я тоже не в восторге, но на меня оказывает давление мэрия, и ставку они делают на тебя. Нравится тебе это или нет. Я тоже считаю, что следовало сразу урезонить газетчиков, но к этому моменту уже поздно это делать, теперь придётся затыкать её чем-нибудь обстоятельным…
— Я хочу посмотреть на того, кто действительно сможет заткнуть газетчика. Кстати, это работа для Уильямса. — тон голоса подсказывал, что это был не комплимент; драки Уильямса с журналистами стали чем-то вроде вечернего шоу по пятницам. Герр Мюллер вздохнул.
— Уильямс в запое по расписанию ещё неделю. Я знаю-знаю, — детектив поднял руки, — он подводит отделение, с радостью бы от него избавился, но из-за мобилизации приходится довольствоваться тем, что есть. Он бывает полезен, когда в себе. Я бы отправил в работу его, но как я уже сказал: мэрия хочет в работу тебя.
— Мэрия слишком много хочет. Её методы — это бессмысленная трата времени на имитацию бурной деятельности в угоду удовлетворения потребностей глупой общественности.
— Если у тебя есть желание, можешь лично передать это мнение мэру. — попытался пошутить детектив, чувствуя, как его бриаровая трубка от этого разговора требует дозаправки.
— С превеликим удовольствием. — собеседник детектива, напротив, не шутил.
Повисла неловкая тишина, разговор зашёл в тупик. Зашелестела бумага, инспектор продолжал переписывать имена из уголовного дела, не теряя ни секунды рабочего времени. Сегодня он планировал уйти на час раньше.
— Рэй, не заставляй меня догонять тебя. Я прошу по-человечески, хотя бы взгляни на эти досье. Может быть, тебе попадутся знакомые фамилии, это уже больше, чем ничего.
Вздохнув, мужчина отодвинул от себя сохнуть заполненный бланк и потянулся к коробке с личными делами только лишь из желания, чтобы его захламлённый бумагой склеп как можно скорее покинули, стояние — вернее сидение — над душой всё же действовало ему на нервы. Вынув всю стопку, он перевернул её, пересчитал досье и принялся их комментировать.
— Этого не знаю, эту не знаю, этого тоже. Этот, по-моему, работает в филармонии? Этого за драку задерживали на прошлой неделе. Эта… — последнее досье заставило его замолчать и задуматься, рассеянный взгляд детектива постарался сфокусироваться на фотографии молодой женщины. Рэй слегка поморщился, медленно сложил дела обратно в стопку, а после хлопнул по ним рукой.
— Я беру это при условии, что через неделю я смогу отлучиться на два дня и, — поднимает палец, акцентируя внимание собеседника на словах, — я имею возможность не приходить в эти дни даже если вы будете отчаянно меня вызванивать. Не являюсь ни при каких обстоятельствах. Никак. Ни за что.
— На свидание собрался, что ли? —добродушно усмехнулся пожилой герр, сделав этот вывод только исходя из реакции на фотографию особы. Ему стало легче, он-то уж думал, что проиграл эту битву и придётся искать иные методы давления; либо же составлять рапорт самостоятельно, притворяясь, что, конечно же, всё отделение приложило к нему руку — включая нового инспектора. Хлопотно всё это.
— Тогда считайте так. — откинувшись на стуле, мужчина закончил разговор в одностороннем порядке и взглядом попросил покинуть его каморку со всем этим дымом, делающим из него пассивного курильщика без его прямого желания. А он не любил быть частью чего-либо без прямого желания; впрочем, зачастую ситуация складывалась обратным образом.
Несмотря на разницу в возрасте и служебном положении, детектив подчинился, не без труда покинув помещение и сбив собой сначала стул, а после вешалку. Провожавший его взглядом поджал тонкие губы. Как только двери закрылись, он выдернул из-под стопки листок с информацией об иммигрантах, где указано было лишь одно имя: Лионетт Морлэнд.
Часть II. Фройляйн Морлэнд
Всю следующую неделю инспектор был мрачнее тучи и злее самого лютого февральского мороза — мимо его кабинета старались не ходить, в глаза лишний раз не смотреть, под руку не попадаться. Он был недоволен. Поставленная начальством задача обнаруживала собой не только всю бессмысленность затеянного, но и бесконечную проблематичность: картотека оказалась устаревшей, её требовалось актуализировать. В помощь для поисков ему на растерзание выделили беднягу Хайнца — новенького, который лишний раз рот открыть боялся, чем раздражал ещё больше, о чём инспектор молчал, но по его красноречивому взгляду и без слов всё было понятно.
Шутц только в представлении жителей и случайных проезжих представлял собой небольшой городок с хаотично разбросанными домами и покосившимися ржавыми заборами, на практике же поиск флейтистов представлял из себя рытьё в стоге сена — без вил, руками, а сам стог был не первой свежести. К среде у инспектора всё ещё не сходило раздражение от пустой траты времени, к пятнице же он ощущал лёгкое отчаяние. В четверг, обходя очередной адрес, он случайно раскрыл дело о наркоторговце, с которым ему пришлось здорово подраться, а в субботу он застал панихиду — старый флейтист, душа и сердце местного оркестра, скоропостижно покинул эту грешную землю, ничуть не облегчив задачу полиции и ко всему прочему вызвав мигрень у всего участка: раздражение Рэя росло с каждой секундой. Флейтистов было всего пятеро не считая иммигрантки, и если с двумя он управился, а двое покинули список в принудительно-добровольном порядке, то один персонаж всё никак не хотел давать о себе знать, и к субботе Рэй начинал подумывать, что как-то слишком много в Шутце флейтистов и не умертвить ли ему на бумаге еще одного.
Вечером субботы он и Хайнц отправились к иммигрантке, проживающей в пансионате знаменитой фрау Мюллер, однофамилицей Хайнца и детектива, которая, впрочем, не была их родственницей. У фрау, как и у всякой пожилой женщины администраторского толка, был благовидный вид и приятный характер, за которым скрывалась скабрезная и жадная старуха, днём молящаяся в церкви, а вечером обдирая подле этой же церкви последнего нищего. Глядя на мир белесыми и кажущимися слепыми глазами, она всё видела и всё подмечала, чтобы после сделать соответствующие выводы и поделиться ими со всем честным народом. А слух-то был у фрау Мюллер, а слух.
Звонить в дверь было бессмысленно, звонок был сломан уже как пару лет, о чём юноша любезно сообщил коллеге, после чего тот просто начал долбиться в дверь. Фрау Мюллер любила притворяться глухой. Дверь открыли только спустя пять минут, старушка с самым невинным видом извинилась и впустила гостей погреться – к вечеру сильно похолодало.
— Мы к фройляйн Морлэнд. Она у себя? — Хайнц еле выговорил фамилию стучащими зубами, Мюллер посмотрела на него нежнейшим взглядом названной бабушки. Полицейский какое-то время жил в этом пансионате. Переведя же взгляд на инспектора, она того сильнее заулыбалась, и ему пришлось взглядом её улыбчивость урезонить. Он тоже был здесь не впервые.
— К такой мошеннице только полиция в гости ходить и может. Квартирка номер семь, второй этаж, налево, — провожать гостей никто не планировал, хозяйка вернулась на кухню докуривать сигару и читать вечерние новости.
— Почему мошеннице? — настороженно решился уточнить Хайнц, поставив ногу на первую ступень лестницы, когда инспектор сразу же ушёл вперёд.
— В карты больно хорошо играет. — буркнула Мюллер и всем видом продемонстрировала, что разговор на этом окончен. Выказывая незаинтересованность, она всего лишь планировала дождаться, когда полицейские закроют за собой дверь в квартиру, чтобы после она могла прильнуть ухом к вентиляции в соседнем помещении и всё-всё выяснить. Прекрасного толка свидетельница.
К моменту, когда Хайнц поднялся наверх, двери квартиры номер семь уже были открыты, а Рэй терпеливо ожидал его у входа. В квартиру они вошли вдвоём.
Маленькая комнатка была залита вечерним светом от неказистого торшера, зелёные стены с потёртыми обоями при таком освещении казались ещё более уродливыми, а мебель старой и безвкусной. Шторы плотно задёрнуты, двери в другие помещения закрыты. Вещей было немного, создавалось впечатление, что фройляйн переехала сюда буквально вчера, не успев разложиться и хоть сколько-нибудь обжиться. От квартиры здесь было только название. Фрау Мюллер определённо не была озабочена уютом постояльцев, однако несмотря на всю внешнюю непривлекательность убранства, тёплый свет и сидящая за круглым столом в центре комнаты фигура скрашивали общее уныние. А ещё приятно пахло розами.
Молодая женщина в твидовом длинном платье тёмно-синего цвета куталась в клетчатое покрывало и внимательно рассматривала служителей закона ясными голубыми глазами; лицо казалось неподвижным, рыжие локоны мягко обрамляли узкое лицо, а тонкие руки скрывались под черными перчатками. Казалось, фройляйн планировала куда-то отбыть, но её планам в ближайший час не было суждено сбыться.
Она по-хозяйски попросила закрыть за собой двери и пригласила гостей присесть за стол. Хайнц прошёлся по ковру мокрыми от снега сапогами и сел, инспектор же отказался от приглашения, ссылаясь на этот же самый ковёр. Хайнц залился краской. Женщина ему понравилась, он захотел выглядеть в её глазах достойным.
— Слушаю вас. — Морлэнд наклонила голову, разместив руку на шее так, словно она у неё болела.
Немедленный переход к делу обнаруживал в ней деловой характер, она держалась собранно и в меру отстраненно, тем не менее, обладая какой-то загадочной притягательностью. Рекрут обернулся на коллегу, тот кивнул — ранее они договорились, что опрос будет проводить юный полицейский в качестве практики. Кажется, он передумал.
— Мм, — Хайнц издал неуверенный звук и принялся вынимать из нагрудного кармана френча записную книжку, женщина следила за его действиями с прищуром, на её губах возникла лёгкая улыбка, — Скажите, пожалуйста, вы флейтистка?
— Флейтистка, — фройляйн утвердительно кивнула.
— Один раз выступила на площади осенью. Больше не играю.
— Здоровье не позволяет, — её улыбка стала шире, показались аккуратные зубы; манера опроса её позабавила. — В чём, собственно, дело? Вряд ли вас интересует моё концертное расписание.
— А, ну, — только-только набравшийся смелости юноша вновь растерялся, во второй раз повернувшись к коллеге, чтобы тот лениво махнул рукой, продолжая оставаться в стороне и с особой внимательностью разглядывая отвратительного стиля картину на стене. — Мы просто опрашиваем всех флейтистов, чтобы, эм, получше о них узнать.
— О-о, это связано со слухами? Фрау Мюллер рассказывала мне что-то такое, — фройляйн оживилась, полностью сосредоточив взгляд на собеседнике. От этого ему стало дурно.
— Расскажете? — она заговорщически понизила голос, слегка опустив голову. — Я не читаю газет, поэтому практически не в курсе всей истории.
Фройляйн определённо знала об этой истории всё, стопка газет на платяном шкафу выдавала её целиком и полностью, а общение с фрау Мюллер не оставляло никаких сомнений — с осведомительскими способностями второй сложно было оставаться в неведении. Могло так статься, что старушка знает об этом деле больше, чем полиция и мэрия вместе взятые. Морлэнд лукавила. Это понимали все.
— Н-ну, как вы знаете, в городе произошла серия убийств…
— М-может и не убийств, но в любом случае много кто умер и…
— А как с этим связана флейта? — она не давала ему закончить ни одного предложения.
— К-кажется, флейту слышали рядом с местами преступлений?
— Не ощущается ли вам это несколько нелепым? — её голова вопросительно наклонилась.
— Может быть… Вообще-то, это действительно нелепо…
— Но полиция всерьёз рассматривает это дело?
Хайнц посыпался, его надежды провести серьёзный и обстоятельный опрос разбились о насмешливую персону подозреваемой, без труда запутавшей его так, что он не смел поднять на неё глаза, ощущая, как чувство позора расползается по его горящим щекам. Приятная беседа с миловидной фройляйн обернулась крахом, он без остановки чиркал что-то в своей книжке, где было написано только одно слово: флейтистка.
За его спиной послышался вздох.
— Что вы делали двадцать восьмого числа во второй половине дня? — Рэй не стал дожидаться триумфа подозреваемой и подрезал её наслаждение ситуацией сменой тона опроса.
— Была в булочной герра Бауэра, — взгляд ясных глаз переместился на инспектора. Правила игры она приняла, отвечая на чёткие вопросы чёткими ответами, что ещё больше умаляло достоинства юного полицейского.
— Я помогала с переводом этикеток, у герра плохое зрение.
— Что делали шестого числа во второй половине дня?
— Была в центральной библиотеке.
— Брала швейный журнал номер четырнадцать и томик Гёте. Номер моего читательского билета двадцать-двадцать четыре.
— Какая часть дня? — фройляйн не преминула подловить более собранного сотрудника на неточности. Тот вновь вздохнул.
— Играла с фрау Мюллер в карты.
— Грабить старушек не входит в мои жизненные ценности, — она мягко улыбнулась и поправила волосы, заправив левую прядь за ухо. Кокетничает.
— И всё же? — инспектор не поверил ни единому её слову и взглянул исподлобья.
— Ещё не плачу за комнату следующий месяц.
— Теперь понятно, почему она назвала вас аферисткой, — он усмехнулся и принялся шарить в карманах пальто в поисках перчаток. По его мнению, этого краткого опроса было достаточно, чтобы составить отчёт по иммигрантке и заняться поиском последнего потерянного флейтиста, от которого у него голова кругом ходит последние два дня. Лучше бы он действительно умер.
— А родственники… родственники есть? — юный полицейский вновь подал голос, словно вспомнил перечень важных вопросов и решил их озвучить, оправдывая свою полезность в собственных глазах. Морлэнд пожала губы, вопрос ей не понравился.
— Никого нет, все остались на фронте.
— А зачем вам? — с лёгким подозрением она посмотрела на собеседника, намеренно вызывая в нём ещё больше смущения, чем в нём было изначально.
— Отвечайте на вопрос, — тяжело опустив локоть на столешницу комода, Рэй подпёр голову рукой, проводя пальцами по глазам; он определённо устал стоять в пороге по причине собственной чрезмерной галантности.
— Тоже никого. Но надеюсь встретить кого-нибудь интересного, — барышня зеркально подпёрла голову рукой и перевела насмешливый взгляд с одного гостя на другого, фокусируясь на том, что у двери. Полиция своим посещением сделала для неё больше, чем она для посетившей её полиции.
— Ты закончил? Всё записал? — ожидая от Хайнца ещё какой-то удивительной самодеятельности, инспектор вопросительно на него взглянул и, получив положительный ответ, выпрямился. — Благодарим за содействие, больше вас беспокоить не планируем.
— Уж надеюсь. — подозреваемая флейтистка встала одновременно с Хайнцем и проводила его до двери, опершись боком о дверной проём как только полицейские покинули ей комнату. — Передайте, пожалуйста, фрау Мюллер, что я не стану сегодня играть с ней в карты. У неё ужасно воняют сигары, я больше этого не вынесу.
— Передадим. — оба подняли головные уборы в качестве прощания и спустились по лестнице. Сверху хлопнула дверь. Хайнц поймал Мюллер и передал сообщение, старуха поворчала, но, в сущности, сообщением осталась довольна — ей ещё где-то нужно было найти восемь шиллингов.
— Удивительная женщина. — на улице молодому полицейскому полегчало и он, вдохнув воздух поглубже, не смог удержать комментарий при себе, учитывая, как старательно он отмалчивался большую часть времени при коллеге.
— Самая обычная. Протокол составляешь ты, утром я проверю. Сейчас по домам, — инспектор очень хотел попасть к себе и лечь спать.
Хайнц не сопротивлялся, но за ним не последовал — какая-то неведомая сила заставила его обернуться и посмотреть на зашторенное окно. Через щель на него смотрела насмешливая фройляйн. Когда Рэй поднял голову следом, в просвете уже никого не было.
Часть III. Булочная
Морозы прекратили, выглянуло солнце. На улице запахло весной; белоснежный полог сугробов, ещё не тронутый сажей, искрился под солнечными лучами, и алые ягоды на снегу радовали глаз сильнее обычного, когда кто-то выходил через черный вход полицейского участка покурить и полюбоваться одетой в серебро рябиной. Летом она становилась раскидистой и давала прохладную тень.
С утра детектив озабоченно перебирал накопившиеся административные дела — не взирая на отголоски войны, безработицу и некоторой степени панику в городе, люди всё ещё продолжали заниматься мирскими делами, старательно написывая гражданские доносы на своих соседей или же затевая какую-нибудь сомнительную тяжбу против конкурентов. Новый сотрудник, который, к слову, пребывал в невероятно благостном расположении духа от успешной сдачи навязанного ему отчёта, несколько разгрузил детектива, но кое с чем он помочь никак не мог: детектив был стар, работал медленно и слабо видел. И сообразительный Хайнц, которому инспектор успешно делегировал часть самой нудной и бесполезной работы, никак не мог помочь детективу с его проблемой. Да и, говоря откровенно, желанием он не горел.
— Нам нужна машинистка. — пожаловался герр Мюллер сыну, которого называл внуком, потому что так было проще. Хайнц не знал, что это его отец.
— Зачем? — не поднимая головы отозвался тот, старательно выводя буквы в служебной записке, пятой по счёту за этот день. Нудное занятие.
— Чтобы печатать, мой юный друг. Большая часть нашей работы — это письмо, а это дело достаточно долгое. Я бы управился с половиной бумаги, если бы мне кто-то печатал. Не ты же этим будешь заниматься? — он выразительно посмотрел на юношу, тот мотнул головой. — Вот именно.
— Если у вас найдётся несколько лишних марок, то наймите любую секретаршу, которая хотя бы не притворяется, что умеет печатать. Их сейчас безработных предостаточно.
Рэй выбрался из своей каморки, чтобы разложить по полкам те дела, которые подлежали пересмотру или же требовали закрытия. Первая стопка была объемнее второй, что расстраивало детектива как начальника, но с этим ничего было нельзя поделать. Разделение их должностей на детективов, инспекторов и чиновников, в сущности, было не более чем условностью, поскольку после революции правоохранительная система пребывала в предсмертной агонии и работа выполнялась по мере поступления всеми, у кого были на это силы и желание. Детектив по молодости действительно был чиновником уголовной полиции, но это было давно и в совершенно другой стране. Сейчас для герра Мюллера «детектив» — это не должность, а второе имя. И это второе имя больше не занимается уголовными делами, этим занялся именно Рэй лишь по причине, что с мёртвыми ему было комфортнее, чем с живыми за счёт их молчаливости, а герр Мюллер своим внушительным видом и спокойным нравом успокаивал обращавшихся в полицию и достаточно быстро приводил их в чувство. А Уильямс… Уильямс держал тяжелый удар.
— Нам простая секретарша не подойдёт, нам бы с крепкими нервами и не болтливую.
— Это усложняет дело. — Рэй сказал это без привычного сарказма; ему ли не знать, как редко люди умеют держать язык за зубами.
— Займусь этим на выходных. А пока — сходи-ка, Хайнц, в булочную. Я бы не отказался сейчас от венских булочек. И ещё чего-нибудь возьми вкусного.
Перенеся заботы на неопределённую будущность, детектив заметно посветлел и довольно хлопнул себя по животу. Юноша посмотрел на него самым угрюмым взглядом, на который был способен; ему было неохота выходить на улицу, и прежде чем он решил возмутиться, коллегу поддержал инспектор, пожелав тоже съедобного. Хайнц сдался, двое против одного — шансы изначально были невелики.
Содрогаясь от холода, Хайнц, поджав плечи, трусцой добежал до ближайшей булочной и с раздражением обнаружил там внушительную очередь, в которую он с большой удачей сумел вклиниться, не оказавшись за дверьми. Сегодня была распродажа в честь дня рождения герра Бауэра, тот радовал посетителей вчерашними пирогами и позавчерашними булочками. Стоять пришлось долго.
Наконец подобравшись к витрине, юноша принялся суетливо осматривать выкладку на предмет приказанного, а следом стал выбирать, чего бы ему хотелось самому. Выбор оказался совершён быстрее движения очереди, у кассы кто-то затеял мелкую ссору, что до глубины души возмутило всех присутствующих. Гам разрастался. Хайнц беглым взглядом окинул собравшихся, чтобы расценить шансы и, возможно, присоединиться к всеобщему возмущению, но и без его голоса горланящих было предостаточно. Потупившись, от нечего делать он посмотрел в обратную от кассы сторону и его взгляд зацепил знакомый твидовый рукав синего цвета. Фройляйн. Она тоже заметила Хайнца и приветливо ему кивнула. Он подошёл, протиснувшись между двумя крупными женщинами и тем самым уступив им ход — судя по лицам, им не терпелось с кем-нибудь поругаться.
— Отправлен принудительно. И я пока не инспектор… — он стыдливо забормотал, ему почему-то стало жутко неловко сначала от собственного несоответствия названному статусу, а после от озвученной им бессмысленной ремарки. Фройляйн окинула его изучающим взглядом; цвет её глаз показался ещё насыщеннее, чем тем вечером.
Пожав плечами, молодая женщина вернулась к рассматриванию прилавка и задумчиво приложила руку к подбородку. Хайнц встречно поинтересовался, не отобедать ли она зашла. Та отрицательно качнула головой.
— Фрау Мюллер считает, что мне следует чаще бывать на свежем воздухе, поэтому на регулярной основе отправляет меня сюда за покупками. Между нами, — она несколько наклонилась к полицейскому, будучи выше на полголовы, — У меня создаётся впечатление, что у фрау и герра Бауэра какой-то тайный роман, а меня выбрали в качестве жертвы для передачек их тайных посланий. Иначе я не понимаю, почему мне дают один список, а ассортимент совершенно другой. Вот что мне прикажете делать с этим?
Она досадливо стукнула лёгкой рукой по вынутой из кармана мятой бумажке и вновь спрятала её. Хайнц рассмеялся.
— У вас хотя бы список есть, меня же отправили со словами «что-нибудь». «Что-нибудь» — это не конкретный заказ, «что-нибудь» — это от безделья.
— Это кто вас одарил таким прелестным заданием?
— Все сразу. У них тайный сговор довести меня сегодня до ручки.
Теперь пришла очередь фройляйн смеяться. Смех собеседницы несколько разрядил для юноши обстановку, в ближайшие десять минут он трещал без умолку, а она вежливо его слушала, иногда вставляя комментарии. Это скрасило ожидание и оба друг за дружкой успешно совершили полагающиеся им покупки. Хайнц за это время ужасно проголодался и сразу на улице принялся жевать холодный мясной пирог. Фройляйн от подобных уличных трапез отказалась.
— У вас странное имя. — неожиданно даже для себя решил поделиться юноша, следом несколько кашлянув. Слова определённо бежали быстрее его мысли, и он в ту же секунду это в полной мере осознал.
— Отчего же? — собеседница продолжала держаться любезно, но достаточно отстранённо. Она рассматривала белые деревья так, словно видела их впервые, и будто бы задерживала дыхание — от неё практически не было видно пара.
— Оно выдуманное. — произнеся это предельно серьезно, одновременно с этим она сменила объект внимания на припорошенные скамьи на другой стороне улицы, на которые нельзя было сесть, так как снег заледенел и прилип к старым рассохшимся доскам.
— Правда…? — Хайнц аж подавился.
— Я же аферистка. — она ему улыбнулась, что-то озорное ощущалась от неё в этот день. Казалось, это задумчивое создание просидело взаперти несколько суток и впервые смогло выбраться на свежий воздух, чтобы в медленном темпе прогуливаться по заснеженным улочкам, радоваться солнцу и наблюдать за бродившими по округе бездельниками. Вскоре она попрощалась, отчего полицейский заметно расстроился — они ведь так замечательно разговаривали.
Когда они уже расстались и разошлись в разные стороны, он неожиданно кое-что вспомнил и окрикнул её.
— Не хотите к нам машинисткой пойти? Мне кажется, что вы бы прекрасно справитесь.
— Вы так считаете? — она рассмеялась.
— Почему нет? — с большим удовольствием он повторил её недавний ответ, и фройляйн, взяв себе минуту на размышления, приняла это приглашение.
В отделение они вошли через черный ход — Хайнц захотел показать удивительной знакомой осыпавшуюся рябину, а после завёл её в теплое отделение с видом человека, проглотившего новогоднюю ёлку — он так сиял, что своими красными от холода щеками казался ёлочным шаром на фоне всей той бумажной серости любого государственного учреждения. Детектив поднял на него глаза и вопросительно вскинул брови. Черный ход был предназначен только для сотрудников.
— Я привёл к нам машинистку. — гордость и строптивость, с которыми юноша выпалил декларацию, была вызвана не приступом самолюбования, а чтобы пресечь вероятные шутки от деда, которые время от времени проскальзывали, когда Хайнц очаровывался какой-нибудь барышней не «своего уровня».
— А кандидатка не посчитает грубостью пройти тестовое задание? Всё же, как сами понимаете, мы здесь не газетные колонки держим. — детектив так опешил, что забыл поздороваться и сразу перешёл к делу. Кроме того, когда женщина вышла вперед из тени узкого коридорчика, она обнаружила собой чрезмерно миловидную для детектива особу, что вызвало в нём некоторые сомнения по отношению к успешности затеянного мероприятия; в его представлении подходящая машинистка в отделение полиции выглядела попроще.
— Кандидатка считает, что это уместно. — фройляйн в ответ также не стала миндальничать и уж было принялась снимать с себя зимнее пальто. За этим действом её застал Рэй, выглянувший, чтобы посмотреть, что происходит.
Его уставшее лицо на мгновение переменилось, словно на долю секунды он увидел призрака, а потом понял, что спутал его с полотенцем; отхлынувшая от головы кровь ещё не успела вернуться, а напускная невозмутимость уже вытолкнула смертельный испуг из-под глаз. Фройляйн взглянула на него со спокойной уверенностью.
— Тогда я подготовлю материалы для девушки. — детектив сцены не заметил и шумно встал, стул ножками скрипнул по полу. Он грузно протиснулся между столами и вышел в небольшую комнатку архива, что была не больше кабинета Рэя и, в общем-то, кабинет Рэя тоже раньше был чем-то вроде ещё одного архива, пока он не выгнал оттуда всех пауков и пожелтевшие газетные номера.
Скрип стула привёл инспектора в себя, и, пропустив мимо себя коллегу, он с нарочитым безразличием подошел к стеллажу с картотекой и принялся просматривать какие-то карточки в стремлении имитировать бурную деятельность.
— М, фройляйн Морлэнд. Что вы забыли в полицейском участке? — Рэй вынул из одного ящичка потрёпанную фотографию и принялся внимательно её разглядывать, как бы между делом обращаясь к особе, которую меньше всех ожидал увидеть в этом здании. Впрочем, так оно и было.
— Каждой уважающей себя аферистке следует отметиться хотя бы в одном полицейском участке. — фройляйн смотрела на инспектора с лёгкой доброжелательной улыбкой, но её прищуренные глаза не улыбались. Рэй глянул на неё исподлобья.
— Ах, фрау Мюллер, — Морлэнд подпёрла рукой в перчатке подбородок, поддерживая локоть другой рукой, — она всё ещё должна мне восемь шиллингов. Кто знает, может быть я пришла подать на неё жалобу?
— Именно так. В её пансионате живётся не так сладко, как может показаться.
— Зачем же вы тогда там живёте?
Между ними возникла необъяснимая пауза, прерванная улыбчивым Хайнцем с предложением забрать у гостьи верхнюю одежду. Рэй ещё пару мгновений разглядывал собеседницу, та от него отвлеклась и принялась самостоятельно неловко снимать пальто, чтобы передать его в руки юного полицейского; от помощи она отказалась. Рыжие локоны наэлектризовались от шерстяного ворота и растрепались, она старалась их пригладить и, как свойственно аферисткам, выглядеть как можно приличнее. Больше фройляйн на Рэя не смотрела, их разговор себя исчерпал. Инспектор ушёл.
Часть IV. Guten Morgen
Тем же утром Рэй в процессе спешного завтрака на своей квартире имел презанимательный разговор ни с кем иным, как с фройляйн собственной персоной. Утро для них началось в компании друг друга. С расслабленным спокойствием Лионетт читала газету под холодный чай на фоне проспавшего собеседника, пытавшегося с иссякшим энтузиазмом нагнать собственное расписание.
Фройляйн прибыла в Шутц примерно в одно с инспектором время, её наличествование в этом городе было грубейшим служебным нарушением с его стороны при том условии, если кто-нибудь вне узкого кругла лиц вообще знал, что они друг с другом знакомы. По особому делу Рэю нужно было как можно сильнее укорениться в Шутце и всячески имитировать принципиальную деятельность, словно ему было какое-то дело до живущих здесь людей. Его история должна была выглядеть настоящей, а что может быть настоящее, чем одинокий трудоголик, который кусается с начальством и самовольничает по поводу и без. Вступив в эту занимательную, но выматывающую шахматную партию, он, тем не менее, не смог оставить молодую женщину вдалеке от себя по одной простой причине: она болела. И болела тяжело.
Будучи созданием алхимического толка, болезнь Лионетт была сугубо проблемой алхимической, и её для излечения требовались соответствующие изыскания. Не самая популярная литература, если называть вещи своими именами. Проведя несколько лет в бесцельных поисках чего-то если не дающего ответы на все вопросы, то хотя бы полезного, путешественники смогли обнаружить обнадёживающие сведения об архиве, который был схоронён именно в Шутце. Совпадение, судьба или так кто-то сложил карты — вопросы не последние, однако к этому часу ответов не требующие.
Жили они раздельно, фройляйн сама попросила распределить её в какой-нибудь пансионат, так как она бы не вынесла одиночного круглосуточного пребывания в четырёх стенах на его квартире; кроме того, пребывать на его квартире ей было нельзя. Краткие встречи совершались особым ходом, в остальное же время они практически не пересекались и жили жизни так, словно действительно не состояли в многолетнем общении и не сошли на одном и том же перроне тем вечером. На данный момент их связывал только тот самый допрос в присутствии Хайнца. Не более.
— Мне определённо нравится слог герра Витца. Он выбирает такие нелепые заголовки, они прям цепляют взгляд. Надо будет предложить ему стать писателем. — женщина со смешком качнула головой, отмечая для себя ту самую заметку, которая высмеивала официальный рапорт от мэрии и полиции, посвящённый всем подозреваемым флейтистам. О ней как о флейтистке там не было ни слова.
— Ты сделаешь нам большое одолжение, если избавишься от него. — Рэй, которого на самом деле звали Рой, но фантазией на псевдонимы его природа не наделила, сухо усмехнулся на шутку собеседницы. Завтрак не шёл, посему он отодвинул тарелку в сторону и принялся наливать себе чай из заварки. — Встречалась с ним в филармонии?
— Nein, мы незнакомы. Но это несложно исправить, свободного времени у меня много. — фройляйн перелистнула страницу газеты и моментально потеряла интерес к номеру. В конце-концов, история флейтиста была почти что кинематографичной, а политические новости мира людей её слабо интересовали.
— Только аккуратнее, не прибавь к моему кладбищу ещё один труп.
— Как оскорбительно. Я флейтистка, а не флейтист. — Лионетт покачала пальцем с театрально недовольным лицом. — Мы разные. Я действую профессиональнее.
Рой слабо улыбнулся. Сегодня фройляйн была бледнее обычного и двигалась как-то скованно, а её фальшивое бравирование только сильнее подсвечивало ухудшение состояния. Виделись они не так часто, как ему хотелось бы, отчего отследить отрицательную динамику её здоровья было проще. Они оба осознавали проблему и оба делали вид, что ничего не происходит, так как хуже разговоров об её здоровье были только разговоры о полезности для неё постельного режима.
— Иногда я жалею, что он — это не ты. Это многое бы упростило. — инспектор в моменте пожадничал и сделал несколько больших глотков крепкого чая, которые обожгли ему горло. Он подавился.
— И как бы ты отмазывал меня от начальства? — со смешком фройляйн потянулась и постучала собеседнику по спине. Сказанное её позабавило.
— Ты какое начальство имеешь в виду?
Рой откашлялся и откинулся на спинку стула. Многовато стало в его жизни тех, кому следует отчитываться.
— Если мы говорим про местное начальство, то они пропустили в печать рапорт без твоего упоминания, учитывая, что ты есть в картотеке, — Рой красноречиво глянул на фройляйн, та с беспечным видом пожала плечами, — а если мы говорим о прямом начальстве, то дело тоже нехитрое. Бюрократия беспощадна в обе стороны.
— Я верю. — Лионетт улыбнулась.
Сомневаться в способностях Роя по улаживанию подобных вопросов фройляйн не приходилось, но здравый смысл подсказывал, что вряд ли всё было так просто. Он действительно бравировал. Впрочем, лёгкая мечтательность ещё никому не вредила, когда давление реальности всячески пытается заставить тебя думать, что ты ни на что не влияешь. Она подалась вперёд и хотела было коснуться его скулы поцелуем, но взгляд зацепился за стоящие на полке кухонного гарнитура часы.
Трапеза тут же кончилась, оба пришли в движение. Инспектор, убрав за собой со стола, направился прямиком к порогу. Спустившись на колено, он в спешке зашнуровывал зимние ботинки и готовился к выходу. Барышня стояла рядом с крючками с верхней одежды, сложив руки на груди.
— Знаешь, мне тут на днях подумалось, что элемент флейты во всей этой истории несколько странный.
— Считаешь выбор для надоедливых баек неудачным? — он выпрямился и принял из её рук пальто.
— Выбор для нагнетания не самый очевидный, но допустить его несложно. Просто чтобы запустить легенду, нужен прецедент, а значит при первых убийствах действительно играла флейта. Как много людей способны зимой в сухой мороз или метель играть на духовом инструменте?
— Хочешь сказать, что у флейтиста отменные лёгкие?
— Либо он, как я, имитирует дыхание. Я играю на флейте, но у меня нет необходимости в воздухе для выживания, а значит провернуть такой трюк в метель не составит труда.
— Интересная мысль. — Рой задумчиво сощурился и надел шляпу. — А может быть ты всё-таки флейтист?
— Прости, милый. Мне неинтересно убивать хмельных дедушек, с них взять нечего.
Фройляйн состроила хитрое личико, инспектор усмехнулся. Он знал, что ей смертельно скучно жить в Шутце без возможности как-то помочь ему с его делами, поэтому время от времени он урезонивал собственную осторожность и подпитывал фройляйн поддержкой её озорства для мелких пакостей. Он действительно её ни в чём не ограничивал и не выводил нудными лекциями о безопасности и бережности к себе, однако к большим делам её не подпускал, отчего поиск архива на фоне общей занятости ощутимо застопорился. И Лионетт это не просто заметила, она с самого начала понимала, что и для чего он делает; и тоже действовала.
— Может быть, получится выведать информацию по архиву, полезно будет. Ты не смог получить доступ к документам мэрии?
— Мюллер не способен вывести мэрию на честный договор. Мы быстрее вломимся ночью к ним через окно, чем он сможет достать для меня доступ в их таинственные бумажонки.
— А может быть и стоит вломиться? — Лионетт никогда не стеснялась предлагать и поддерживать нелегальные методы решения проблем.
— Возможно. — уклончиво ответил Рой и, подняв шляпу в прощании, ушел.
Фройляйн закрыла за ним дверь, а после и сама покинула квартиру через узкую дверь в углу жилой комнаты, удивительность которой заключалась в том, что она соединяла квартиру Роя и комнату фройляйн прямым проходом, учитывая, что они находились на разных концах города. Это позволяло им видеться без риска слежки. Она стала собираться на прогулку.
Рой вернулся в кабинет, но дверь закрывать не стал. Из его каморки вид открывался напрямую на столы основного помещения, и Хайнцу подумалось, что, вероятно, инспектору очень любопытно, хоть он и пытается составить обратное впечатление.
Детектив вернулся только через полчаса. Не имея возможности свободно развернуться в тесной и заставленной стеллажами комнатке, он потратил слишком много времени на поиск нужного ему дела, которое лежало не там, где оно должно было лежать. Следовало кому-нибудь там прибраться. Он даже знает имя юноши, который этим на днях займётся.
— Подобрал вам кое-что интересное.
Он пригласительным жестом направил фройляйн за маленький столик в углу, на котором стояла старая пыльная печатная машинка, с которой женщине с очевидным неудовольствием пришлось смахнуть платком пыль. Она кинула неясный взгляд на вставшего рядышком герра.
— Вы на меня так посмотрели. — детектив был готов к разговору о неудовлетворительности рабочего места. Другого у них всё равно не было. Последующий вопрос сбил его с толку.
— Это жилет из красной шерсти? Италия?
Неожиданный комплимент от молодой женщины привёл его в благостное состояние души. В конце концов, только женщина в этом отделении смогла бы оценить то, с какой тщательностью пожилой герр, не взирая на возраст и вес, подбирает себе костюмы. Фройляйн, тем временем, бегло прошлась взглядом по первым рукописным страницам уголовного дела и шустро принялась печатать, не высказав ни единого слова по отношению к приведённым там описаниям. А описания были жутчайшие.
— Знаете, вы страшная женщина. — спустя десять минут наблюдений детектива за новой сотрудницей он не сдержался от комментария, ожидав от барышни чего угодно, только не полного отсутствия реакции на плохо читаемые из-за клякс описания расчленённых тел.
— Вот уж спасибо. — безучастно отозвалась та, механически выполняя заданную работу.
— Я не это имел ввиду. Я о том, что вы так спокойны. Вас не пугают описанные изуверства? Мертвецы?
— Чего бояться мёртвых, страшны лишь живые. — фройляйн пожала плечами, тут же вспомнив утренний разговор и ощутив от сказанного могильный холодок. А ведь и правда: жив ли флейтист?
Она работала сосредоточенно, почти не отвлекаясь. Когда детектив предложил ей чаю, она отказалась, но когда он повторно предложил его спустя два часа — она резонно отметила, что если её будут так дёргать, на быстрое заполнение дел надеяться нечего. Эта обстоятельность окончательно купила детектива, а Хайнц пребывал в бесконечном счастье от собственной смелости. И только Рой ощущал себя неспокойно настолько, что не смог выполнить намеченный на сегодня план и из-за этого снова помрачнел.
Ему следовало догадаться, что её вопрос про доступ в мэрию сегодня утром был неспроста. Они задержались в Шутце дольше, чем планировали, и её не урезоненная болезнью строптивая натура не выдержала. Воля к жизни на фоне прошлой длительной депрессии из-за начала болезни должна была радовать инспектора, но тревога в моменте затмевала всякую здравую мысль, отчего он прижимал пальцы к вискам и вслушивался в биение нечеловеческой крови в висках.
Могло ли её появление в полицейском участке как-то помешать его делу? В сущности, если он будет вести себя как обычно, то нет. Кто они друг другу на публике? Лишь примелькавшиеся в городе обычные граждане, тратящие драгоценное время на походы в магазины, на концерты и прачечные. Кроме того, таким образом он сможет чаще видеть её и меньше за неё переживать.
Ключевой момент, как можно догадаться, заключался в словах «если» и «как обычно», поскольку вряд ли инспектор сможет остаться в стороне, если своими действиями фройляйн заведёт себя в какую-то опасную ловушку.
Тревога била в висках, и Рой тут же опровергал её доводы: «А если не заведёт? Она не глупа и действует весьма аккуратно, при её-то болезни путешествовать по улицам и не бояться обморока на обочине — это либо беспечная самоуверенность, либо чётко выверенный план».
Ему не хотелось думать, что она глупа, потому что она не была таковой. Но, как он себе позволил признать, решением заявиться работать в полицию она здорово его разозлила.