УЛОВИМЫЕ МСТИТЕЛИ
Межбижер любил ходить, держа руки за спиной. При этом мелко перебирал ногами и шаркал подошвами.
- Не ходит, а канает! – определил кто-то.
Это прижилось.
- Межбижер, скоренько канай с отсюда без нещастя! – говаривала мадам Берсон. И угрожала: - Вот сяду на тебе и мокрый место не останется!
- Мокрое место как раз останется! – не согласилась тетя Маруся.
Они даже заспорили, но проверить аргументацию экспериментальным путем не удалось, ибо Межбижер сразу сбежал.
Еще Межбижер носил парусиновый пиджак, из кармана которого торчали две-три авторучки, а их зажимы напоминали всем и каждому, что надо быть начеку.
- Мое перо всегда наготове! – гордился вслух Межбижер.
Вообще-то, пером у нас во дворе называли обыкновенный финский нож, достаточно часто служивший неоспоримым аргументом в разного рода стычках и просто грабежах.
Хотя… Поди знай, какое перо тогда было опасней. Межбижер был уверен, что его.
- Если бы ты остался в оккупации, я б тебя выдал! – сказал как-то Межбижеру дворник дядя Федя.
И двор смолчал, несмотря на то, что в войну во дворе скрывали целых три еврейских семьи. Более того, ежели, что и пропало из еврейских квартир, то искать надо было в мешках квартировавших там румын. И это правда!
В какой-то степени, и Межбижер, и дядя Федя были коллегами. Но дядя Федя стучал в органы по службе, а Межбижер, наверное, по призванию.
- Хорошенький двор! – кто-то скажет.
- Обычный! – уверю вас.
В описываемое время я был ребенком, а нет на свете более совершенного звукозаписывающего устройства, чем детские уши. Все дворовые тайны были доступны и мне, и таким же, как я.
- Что они понимают? – рассуждали взрослые. Понимать-то понимали, конечно, мало, на принимали своими локаторами все. И сердечные тайны мадам Берсон, и мат дяди Коли Стеклотаренко. Нас было много… Все это в головах перемешивалось…Смысл выражений, которыми потчевали родителей и друг друга, был нам сперва неясен. Но репрессии явно дали понять, что за словами скрывается нечто. И это нечто будоражило и требовало истины. Истина заставляла краснеть и… интересоваться еще…
Но я ж не об этом!
Вот, подумал-прикинул. А взрослые-то Межбижера опасались. Кто-то заискивал, кто-то сторонился, кто-то, как папа, демонстративно не замечал. Зато Межбижер, казалось, замечал все. И писал… Не одно сердце сжималось, наверное, когда он канал по двору с пачкой писем в руке.
Мы – мелочь пузатая – его сильно не любили. И дело не в том, что он вечно ябедничал родителям. Просто он был мишенью. И все. Пакостили по-всякому. И… это, хоть и не поощрялось, но и наказывалось не так строго, как другие проделки. До травли дело не доходило. Пока…
В середине пятидесятых влияние Межбижера как-то сильно пошатнулось. Из активиста и помощника органов он превратился в пособника. Но этого не понимал. И зря. Боком ему это вышло. А сигналом послужило то, что его донос на тетю Веру, – мать шестерых детей – которая в сердцах обматерила власть «при которой можно с голоду подохнуть», вернулся из НКВД в дворовой комитете с просьбой принять меры.
Это и было отмашкой. Стартом, что ли.
Взрослые тут были не при чем. Они, как всегда, мудро отошли в сторону и, посмеиваясь, смотрели на наши проделки. Проделки…
Началось все с консервной банки. Пустой. Логика проста. Если такую банку можно – хоть это и преследуется! – цеплять за кошкин хвост, то почему нельзя на веревочке прицепить ее к Межбижеру? На веревочке крючок из булавки. Прошел мимо, ткнулся о пиджак и цепанул. И идешь дальше. И Межбижер тоже. Со звоном кандальным. Идет и гадает: что это сзади звенит? Оглянется. А подслеповат. Тем более, мы дратву использовали, которую тырили у сапожника Ицыка. А ее почти не видно. Ну, банка валяется. Так этого добра валом… В общем, пока дотумкает, что это он звенит-звонит, море удовольствия доставит.
Но это так, развлечение. Аж пока он жаловаться не стал. Сперва родителям. Ну, его за это в уборной закрыли. Оказалось неэффективно. Уборная одна, всего на три очка, а жильцов много. Минут двадцать всего и просидел, разоряясь. Потом кто-то очередной выпустил. И зря. Межбижер по школам, где мы учились, пошел жаловаться. А откуда директору школы или, допустим, завучу знать, что есть Межбижер. Видят старик, которого обижают. И давай… Меня даже на три дня из пионеров исключили. Трагедия! Мстить, мстить и мстить! Тем более, что Межбижер взорлил. Ему-то в школах полную пазуху сочувствия насовали. Даже каких-то тимуровцев ходить за продуктами наобещали. Ну, мы тем тимуровцам и объяснили, куда идут. Осознали… А Межбижер и губу раскатал. Мечтал – сидит дома, а ему на шару авоськи с кефиром несут. Принесли… На ручку двери повесили. Так он от того кефира прямо-таки в уборной прописался. Если б только это…
Да, тут надобно сказать, что в мир выходил Межбижер в парусиновых туфлях, чищенных зубным порошком, а в уборную рысачил в калошах.
Вот, значит, попил он шаровый кефир, минут десять поблаженствовал, а потом понял, что бежать надобно. А как убежишь, ежели калоши, которые он за порогом оставлял, приклеены к полу сапожным клеем намертво? Пока он пытался не упасть, пока соображал, пока в парусиновые туфли наряжался, необходимость бежать отпала самым позорным образом.
Так эта сволочь надумала кефир на экспертизу нести. О чем и похвалялся, правда, неуверенно.
- Ну, и что там экспертиза найдет? – спросил папа.
- Пурген! – признался я. Никогда не врал родителям.
- Это колония! – испугалась мама.
- Минимум! – поддержал ее папа, но лицо его как-то сильно кривилось. Слезы сдерживал, что ли?
На экспертизу кефир не приняли, и мы вздохнули с облегчением. Мы, но не Межбижер. Он вообще дышать не мог, потому что и в окно, и в замочную скважину ему проникли дымучки-вонючки. Из кинопленки с кадрами. Ну, той, которой играют в чет-нечет.
Дым вонючий, радостные крики: - Пожар!
Полдвора интересуется…
А вон и Межбижер выскочил. В чем был. Вернее, в чем не был.
- Ну, - думаю, - сейчас концерт по заявкам посмотрим!
А он, сволочь, как заплачет. Стоит старый, тощий, маленький, полураздетый и плачет. А слезинки мелкие в морщины стекают. Как в каналы…
Жалко его стало. Но не сдаюсь.
- Крокодиловы слезы! – громко так, задиристо.
И вдруг – бац! Что это? Это! Мама! Мне! Пощечину!
Хотел я тоже заплакать, но решил подождать. Ушел на чердак, а там уж поплакал. От обиды, от несправедливости, от всего-всего, что скопилось.
А Межбижер что? Его, вроде как простили с тех пор. Нет, конечно, мадам Берсон или еще кто и послать мог. Но не дальше, чем других. И место у него в дворовых посиделках было, и о погоде, встретив кого во дворе, поговорить мог. Короче, стал, как все.
Так что, пусть нам еще спасибо скажет.