Глава 22. Судьбоносная встреча
Выйдя за ворота поместья Чжэнь, Дин Сунъянь прищурился от слепящего летнего солнца.
Этот так называемый "важный гость" из поместья Чжэнь утверждает, что искусен в предсказаниях. Говорит, что между началом и второй четвертью часа Ю (с 17:00 до 17:30), в Северном квартале на улице Красных Рукавов, возле парфюмерной лавки, меня ждет нежданная удача. Правда это или ложь – поди разбери…
Но с другой стороны, что я теряю? Ну прогуляюсь, ну выставлю себя дураком. Кожа у меня толстая, переживу».
Рассудив так, Дин Сунъянь сперва заскочил домой предупредить младшую сестру, чтобы домашние потом не сбились с ног в его поисках, а затем направился в Северный квартал.
Сам он там прежде не бывал, но людская молва не оставляла сомнений: в префектуре Динцзян это было главное средоточие увеселительных заведений с песенными теремами-гэлоу и домами терпимости.
(Прим. ред.: Гэло́у (歌樓) – богатое увеселительное заведение, где гостей развлекали пением и беседой образованные певицы-гэцзи. Дома терпимости (楚館) – досл. «чуские павильоны», публичные дома.)
В увеселительном квартале-васы непременно ставили огороженные перилами подмостки-гоулань, где каждый день показывали пьесы-цзацзюй, представления кукольного театра и театра теней, выступали сказители и певцы. Вокруг сцен всегда толпился народ, а по соседству стихийно вырастали винные лавки, харчевни и игорные дома. Повсюду сновали торговцы снадобьями, цирюльники и гадатели.
В понимании Дин Сунъяня, эти площади представляли собой огромный торгово-увеселительный центр, ядром которого служили шумные шоу. А если гость уставал от зрелищ, поблизости его всегда ждали песенные терема, бордели и бани, которые называли домами ароматных вод.
Сам он пока оставался сказителем мелкого пошиба. Известность у храма Данкана не давала пропуска на такие хлебные места. Здесь подобных ему презрительно звали «уличными бродягами».
Поплутав и пару раз спросив дорогу, Дин Сунъянь наконец добрался до улицы Красных Рукавов. Едва бросив беглый взгляд вокруг, он увидел буйство красок и пестроту нарядов. Казалось, сам воздух здесь насквозь пропах пудрой и румянами.
Неспешно шагая в самый конец улицы к дому ароматных вод, он приметил, что многие песенные терема поражают размахом – массивные строения в шесть-семь этажей. Заберись на крышу такого гиганта – и, пожалуй, сможешь посмотреть поверх северной городской стены прямо на реку.
За подобными заведениями обычно скрывалось несколько внутренних дворов, откуда доносились обрывки томных переливов струн и флейт да плеск извилистых ручьев, по которым пускали чаши с вином.
(Прим. ред.: Пускать чаши с вином по извилистому ручью – старинная забава. Тот, у кого чаша останавливалась, выпивал вино и слагал стихи. Здесь – метафора аристократических развлечений.)
Жаль только, время было еще раннее. Пестрые бумажные фонари пока не зажгли, отчего всей этой суетной роскоши недоставало ночного лоска.
«Павильон Южный Ветер…» — прочитал Дин Сунъянь на одной из вывесок. У окон стояли мужчины, некоторые из них – в ярко-красных женских платьях. Через двери сновали и мужчины, и женщины.
«А нравы в этой вашей Великой Чжао, я погляжу, на удивление свободные», — хмыкнул он, подходя к единственному на этой улице дому ароматных вод с нежным названием «Сладкая Луна».
Дом ароматных вод – не что иное, как платная общественная баня, получившая свое название из-за того, что в воду для купания щедро добавляли различные благовония и цветочные лепестки.
Дин Сунъянь пристроился в тени сбоку от «Сладкой Луны» и приготовился к скучному ожиданию.
До часа Ю оставалось еще прилично. Когда стоять надоедало, он присаживался на корточки, уставал сидеть – принимался мерить шагами пыльную обочину. Наконец, устав слоняться без дела, он решительно направился к лотку с ароматной водой на краю улицы.
Ароматная вода-шушуй – это кипяченая вода, настоянная на цветах и целебных травах, весьма популярный в народе напиток.
Хозяин лотка развел огонь под пузатым котлом, и вода в нем вовсю бурлила и клокотала.
— Продаю настой с периллой! С кардамоном! С ароматными цветами! — гаркнул торговец, приметив подходящего Дин Сунъяня.
Дин Сунъянь подтянул к себе длинную скамью, уселся и с улыбкой спросил:
— Летний зной в разгаре, отчего же ты не продаешь ледяную воду, а торгуешь горячими настоями?
— У каждого песенного терема, борделя да бани на улице Красных Рукавов есть свои напитки со льдом. Разве я с ними потягаюсь? Ты погляди на мое лицо – хорош ли я собой? — торговец ткнул пальцем в свою изрытую оспинами и прорезанную морщинами физиономию.
— Нехорош, — предельно честно ответил Дин Сунъянь.
— Вот именно! Будь у меня серебро, я бы сам пошел в павильон «Изумрудная ива» глазеть на красавиц, пусть бы они обхаживали меня и поили ледяными напитками. А не торчал бы тут и не смотрел на свою старую харю в котле с водой, — хозяин кивнул на роскошное здание напротив «Сладкой луны».
То был один из самых внушительных песенных теремов на всей улице Красных Рукавов: массивное строение из дерева и камня вздымалось ярус за ярусом, насчитывая, должно быть, целых семь этажей.
— Уважаемый гость, чего изволите испить? — отсмеявшись над собой, спросил торговец.
Дин Сунъянь снял с пояса кошель:
(Прим. ред: Сорго — засухоустойчивый злак. Зерно использовали в пищу, а стебли продавали за бесценок как дешевый заменитель сахара.)
Улыбка на лице торговца моментально угасла. Он зачерпнул ковшом кипятка в чашу, раз семь-восемь вяло поболтал в ней пучком соломы сорго и сыпанул немного плохо очищенного бурого сахара.
— Четыре медяка, — буркнул он.
— У храма Данкана я пью такой же всего за два.
— А это улица Красных Рукавов, — невозмутимо отрезал торговец.
В последнее время Дин Сунъянь неплохо заработал, а тратил сущие крохи, так что торговаться не стал. Он выложил четыре медяка, принял чашу и поставил перед собой, ожидая, пока варево хоть немного остынет.
Он сел вполоборота, внимательно наблюдая за происходящим у дверей «Сладкой луны» и «Изумрудной ивы».
Время тянулось медленно. Дин Сунъянь поднял чашу, подул несколько раз и сделал глоток.
Напиток отдавал легким ароматом злаков и оставлял сладкое послевкусие. Жажду он утолял, но от зноя не спасал совершенно.
Когда чаша опустела наполовину, у входа в «Изумрудную иву» началось какое-то шевеление.
Внезапно из дверей вышвырнули человека. Он кубарем скатился по ступеням и растянулся в пыли.
«И это моя удачная встреча? Вы издеваетесь?» — Дин Сунъяню совершенно не хотелось вмешиваться в чужие дела, но, памятуя о словах «важного гостя» из поместья Чжэнь, он все же отставил чашу, быстрым шагом подошел к упавшему, присел на корточки и попытался помочь мужчине подняться.
— Цел? — спросил он, поддерживая бедолагу.
Парень в белом ученическом халате-ланьшань с растрепанными волосами, тихо шипя от боли, замотал головой:
Но стоило тому поднять голову, как Дин Сунъянь опешил.
И вовсе не потому, что юноша оказался писаным красавцем или источал грозную ауру, а потому, что он уже видел его раньше – в поместье Чжэнь!
В тот раз главные ворота поместья распахнули настежь, а прямой наследник клана лично с превеликим почтением провожал этого гостя. Тогда юноша выступал в перьевой мантии и высокой шапке в сопровождении четырех прелестных служанок и четырех стражей. Сам же он обладал необычной чертой – непомерно большими собачьими ушами. Словом, вид у него был до того величавый, что Дин Сунъянь решил: перед ним человек поистине знатного происхождения и невероятно искусный в боевых искусствах.
А теперь этого самого «искусного мастера» пинками вышвырнули из борделя. Лицо в синяках, разбитая в кровь губа – жалкое зрелище.
Поднявшись на ноги с помощью Дин Сунъяня, молодой господин выудил из одежды полоску ткани и стянул растрепанные волосы. Как только пряди были убраны, до этого плотно прижатые ими буровато-желтые собачьи уши с легким хлопком встали торчком и нервно задрожали.
«И впрямь он…» — Дин Сунъянь, который мгновение назад еще сомневался, не обознался ли, теперь окончательно убедился в своей правоте.
Белолицый, дородный, с припухшими веками молодой господин скользнул взглядом по своему спасителю и недоуменно нахмурился:
Вдруг он о чем-то догадался, и лицо его потемнело.
Дин Сунъянь торопливо заговорил:
— Я имел честь видеть вас в поместье Чжэнь. Тогда вы, господин, находились на самой вершине почета и вряд ли обратили на меня внимание. Никак не ожидал, что у вас есть столь утонченное увлечение – уподобляться белому дракону в рыбьей чешуе.
(Прим. ред: «Белый дракон в одеждах рыбы» (白龍魚服) – идиома отсылает к древней притче о драконе, который, превратившись в рыбу, был ранен простым рыбаком.)
Лесть сработала, лицо юноши заметно смягчилось. Утирая кровь с разбитой губы, он хмуро спросил:
— Моя двоюродная сестра – наложница второго господина, — Дин Сунъянь, подметив перемену в его настроении, быстро обозначил свои связи, а затем с напускным любопытством поинтересовался: — Господин, вы оставили свиту и переоделись, чтобы люди из «Изумрудной ивы» не узнали вас?
Молодой господин неловко откашлялся:
— Всяк в этом мире ценит меня лишь за статус и уровень мастерства. Сегодня я вознамерился отринуть все это и проверить, смогу ли я, как простой смертный, покорить сердце главной красавицы Ли исключительно своим обаянием и изящной речью. Кто бы мог подумать, что эти псы судят людей лишь по одежке! Они даже не дали мне возможности с ней встретиться!
«Приятель, все твое обаяние – в статусе и силе. А про "изящную речь" я вообще лучше промолчу… Серьезно, никогда больше не играй в простолюдина, отбрасывая имя и происхождение, иначе разочарование будет слишком болезненным…» — мысленно фыркнул Дин Сунъянь, а вслух с должным сочувствием произнес:
— Господин, ваше желание побыть белым драконом в рыбьей чешуе я могу понять. Но те псы даже распустили руки! Почему вы стерпели это и не преподали им хотя бы легкий урок в назидание?
Юноша на мгновение умолк, а затем ответил:
— Взялся за роль – играй до конца. Иначе уподобишься актеру, сбежавшему посреди сцены.
Говоря это, он неосторожно дернул щекой, задел рану в уголке губ и непроизвольно зашипел от боли.
«Такому упрямству позавидовал бы даже осел…» — лицо Дин Сунъяня на миг окаменело.
— Раз уж встретились – значит, такова судьба. Я угощаю тебя вином, — юноша широким жестом махнул рукой и с напускной непринужденностью зашагал прочь.
«Стало быть, вот она – моя судьбоносная встреча?» — Дин Сунъянь, не имея возможности определить точное время, просто последовал за знатным господином.
Покинув улицу Красных Рукавов, они отыскали ближайшую винную лавку. Молодой господин уже набрал было в грудь воздуха, чтобы крикнуть трактирному слуге: «Лучшего вина и отборных закусок!», но вовремя вспомнил о своей нынешней роли, осекся и приглушенно произнес:
— Подайте четыре закуски к вину. И кувшин… кувшин какого-нибудь вина на ваше усмотрение. Только не несите слишком дорогое.
Когда они устроились за столиком у окна, молодой господин заговорщицки шепнул Дин Сунъяню:
— Понятия не имею, как у простых людей называется выпивка. Пришлось позволить им самим распорядиться.
— Понимаю, — Дин Сунъянь со знанием дела кивнул и, переворачивая чашки, чтобы налить воды себе и гостю, спросил: — Как мне следует к вам обращаться?
(Прим. ред.: В китайских харчевнях чашки ставили на стол вверх дном – для защиты от пыли, поэтому перед тем как налить напиток, их следовало перевернуть донцем вниз.)
— Жэнь Юян, — назвал свое имя молодой господин и выпрямил спину с таким видом, будто не было в целом мире человека, который бы о нем не слыхал.
(Прим. ред: Жэнь Юян (任右陽) – «Тот, кому доверена ноша на светлой, почетной стороне».)
От этого разбитый нос и синяки сделались лишь заметнее.
Заметив, что на Дин Сунъяня это имя не произвело ровным счетом никакого впечатления, он изумленно моргнул:
— Не доводилось, — честно покачал головой Дин Сунъянь.
Жэнь Юян кашлянул, давая подсказку:
— Разве ты не читал «Список выдающихся талантов Поднебесной»? Или хотя бы «Новый список орхидей», куда включают лишь молодых мастеров до тридцати лет?
«Все, дальше можешь не продолжать. Я уже понял, что ты местная звезда и числишься во всех возможных рейтингах. Вот только учитывая, как легко тебя спустили с лестницы…» — Дин Сунъянь благоразумно не стал повторять свой отрицательный ответ, а изобразил на лице глубокое потрясение:
— Так вы, господин Жэнь, значитесь в «Новом списке орхидей»?
Лицо Жэнь Юяна расплылось в довольной улыбке. Это движение тотчас задело синяки и ссадины, так что он снова болезненно поморщился, а собачьи уши смешно задергались.
— Мне посчастливилось занять последнюю строчку, — скромно потупился он, поднимая чашку и отпивая воды.
Дин Сунъянь, наслушавшийся за последние дни вдоволь баек о мастерах боевых искусств, не задумываясь, разразился цветистой похвалой:
— В «Новый список орхидей» попадает лишь сотня избранных! Раз вам удалось пробиться туда, вы уже являетесь образцом для юных героев всей Поднебесной и одним из выдающихся воителей цзянху!
Стараясь не тревожить раны на лице, Жэнь Юян снисходительно улыбнулся краешком губ:
— Оставим эти церемонии с господами. Зови меня просто брат Жэнь или брат Юян. Мне двадцать четыре, а ты, как я погляжу, младше, так что я буду звать тебя «достойный брат». Как твое имя?
Дин Сунъянь, слегка обескураженный таким напором, назвал себя.
«Мы знакомы десять минут. Не слишком ли быстро для братаний?»
Заметив его недоумение, Жэнь Юян указал на себя и рассмеялся:
— У меня простой характер. Если человек мне по душе – и повстречавшийся на дороге становится старым другом. Раз ты не прошел мимо и помог мне подняться – значит, мы связаны судьбой. Жизнь слишком коротка, так стоит ли стеснять себя?
(Прим. ред.: «Повстречавшийся на дороге становится старым другом» (傾蓋如故) – досл. «опрокинув балдахин, как старые друзья»: о людях, которые при первой же встрече, остановив повозки и склонив балдахины друг к другу, беседуют так, словно знакомы много лет.)
«А "важный гость" из поместья Чжэнь действительно не обманул… Случайно свести знакомство с таким знатным человеком, как Жэнь Юян, – это определенно можно считать удачей…» — Дин Сунъянь лучезарно улыбнулся:
— В таком случае, брат Юян, я не буду чиниться.
Пока они вели непринужденную беседу, на стол расставили нехитрые закуски, и Дин Сунъянь улучил момент:
— Брат Юян, ты выходец из какой-то секты или школы? Или же наследник знатного клана?
Жэнь Юян непроизвольно вздернул подбородок:
— Я прямой ученик секты Истинного Духа.
(Прим. ред.: Прямой или истинный ученик – личный ученик мастера.)
«Секта Истинного Духа? Одна из "Шести великих сект и четырех великих школ" Великой Чжао…» — улыбка на лице Дин Сунъяня стала еще более искренней и радушной.