❝ Клиника святого Луки. ❞ ‹ ‹

Тем не менее, вы проходите в приёмную. Пространство, пропитанное запахом старого линолеума, карболки и тлеющей в пепельнице надежды. Там сидит приятная девушка за маленьким дубовым столом. Её телефон трезвонит, поэтому вы не спешите её тревожить. Она договаривается о каком-то новом пациенте и поднимает на вас глаза. С вашего лба стекает пот, но вы, словно не в силах совладать со своим языком, уточняете своё расписание на сегодня.

Девушка включает железную лампу и начинает копаться в каких-то ящичках на подоконнике. Вы начинаете рассматривать стол ближе. В отдельной коробочке лежат пустые карточки. Для новых пациентов, похоже. Или для направления. На столе вы также замечаете маленькую печатную машинку. Её размер вас немного умиляет. Он подстать миниатюрной сестре, которая сегодня дежурит в приёмной. Вы поднимаете взгляд. Девушка всё ещё что-то ищет, так что от скуки вы начинаете рассматривать плакаты на стене. На удивление, вы словно знаете их наизусть и, рассматривая мышцу, легко можете назвать все её характеристики, название; если бы могли, то каждую волоконку бы назвали.

Наконец, девушка отдаёт листок с вашим расписанием. На сегодня у вас обход и ночная операция. Прекрасно.

.(🛎️)ДЕЖУРНАЯ𖦆𖦆 Лазарет для уставших душ.

Первый этаж. Самое шумное, самое людное место, куда сначала попадают все: и раненые люди, и подстреленные монстры под плащом, и просто прохожие, которым не повезло. Но есть здесь и островок относительного спокойствия. Дежурная. Перед работой вы решаетесь отправиться проверить своих коллег.

Дверь всегда приоткрыта. Оттуда доносятся не крики, а ровный гул голосов, лязг телефонного диска и запах кофе, застоявшегося на плитке. Это штаб. Не главный, а полевой. Здесь, за массивными дубовыми столами, заваленными бумагами, сидят дежурные врачи. Лица у них не уставшие, а… притуплённые. Они уже всё видели. Перелом, отравление, кого-то со сломанными ногами, кого-то со сломанными рогами — для них это не трагедия, а рабочий момент. Они задают короткие вопросы, ставят предварительные диагнозы и решают, куда отправить пациента: в обычную палату на втором этаже или прямиком на лестницу на третий. От их решения зависит очень многое. И они это знают.

В углу комнаты стоит кожаный диван, когда-то дорогой, а сейчас потёртый до блеска на сиденьях. На нём дремлют те, кто только что закончил смену, или те, кто ждёт своего вызова. Рядом — две дополнительные кушетки, застеленные грубым сукном. На всякий случай. Вдруг кого-то хватит прямо здесь, в дежурке. Или понадобится срочно кого-то осмотреть, не таская по коридорам.

А ещё здесь есть проход вниз. Небольшая, неприметная дверь рядом со стеллажом с журналами. Она ведёт… возможно, в подвал. Тот самый, о котором официально не упоминают. Там — холодное хранилище для… Секрет.

В дежурной нет уюта, поэтому вы хотите скорее покинуть это место. Зато здесь есть функциональность. Как станция сортировки на вокзале. Одних отправляют на лечение, других — на срочный стол, третьих — вниз. Дежурные врачи не боги. Они лишь диспетчеры на этой странной границе между миром улицы и миром больничных коек. Их смена длится вечность. И за время этой вечности они успевают принять столько судеб, что к утру их собственные лица становятся похожи на те самые документы, что лежат у них на столе: исчёрканные, помятые, но ещё не до конца заполненные.

.(❤️‍🩹)ПЕРЕВЯЗОЧНАЯ𖦆𖦆

Если дежурная — это мозг, то перевязочная — это руки всего этого места. Быстрые, точные, чуть запачканные в йоде и в чужой крови.

Это не комната, а длинный, ярко освещённый процедурный кабинет. Воздух здесь густой: едкий спирт, йод, сухая кровь и подноготная страха. Вдоль стены — ряд обычных кушеток, застеленных клеёнкой, похожей на кожу давно умершего животного. На них нет матрасов, только тонкие одноразовые простыни, которые меняют после каждого пациента. Если успевают.

Здесь нет личных историй. Здесь есть травмы. Порезы от когтей (обычных и не очень), ожоги от пламени особого свойства, колотые раны от странных предметов. И пулевые. Много пулевых. Свинцовые — для людей, серебряные — для всего остального.

Всё здесь подчинено скорости и порядку. На металлических тележках разложены инструменты: зажимы, ножницы, шприцы, банки с мазями и растворами. Всё на своих местах. Всё стерильно. Или, по крайней мере, должно быть стерильно.

Работают здесь дежурные хирурги и санитары. Разговоров минимум. Только короткие команды: «Держи», «Режь», «Тампон», «Шов». Сложно сказать, что они лечат, — они скорее чинят. Останавливают кровь, вынимают осколки, промывают раны. Это конвейер, где на входе — крик, а на выходе — тупая, глухая боль под слоем бинтов и обещание: «Потом разберёмся».

Пациенты здесь не задерживаются, вы тоже не планируете. Осмотрели, обработали, перевязали — и в палату. Или, если рана слишком глубокая или слишком… необычная, — прямо на стол, в операционную.

После смены запах из этой комнаты не выветривается. Он въедается в кожу, в волосы, в халат. Пациенты уходят, а запах боли остаётся. И иногда кажется, что он не в воздухе, а в самих стенах. Что они впитали в себя слишком много стона, чтобы когда-нибудь снова стать просто стенами.

.(⏰)ЗОНА ОЖИДАНИЙ𖦆𖦆

Рядом с шумом дежурной и едким воздухом перевязочной вы замечаете место, где время не лечит, а тянется. Длинно, мучительно, как плохо наложенный шов. Зона ожиданий.

Это не комната, а пространство в коридоре, отгороженное от основного потока лишь атмосферой безысходности и парой высоких, чахлых растений в кадках, которые давно забыли, что такое солнечный свет. Мебель здесь простая, утилитарная, как и всё в этом здании: деревянные лавочки, привинченные к стене, жёсткие и неудобные, словно специально созданные, чтобы на них не засиживались. Но люди сидят. Часами.

Здесь ждут. Ждут вестей о тех, кого забрали за дверь с надписью «Только для персонала». Сидят, уставившись в кафельный пол в мелкую чёрно-белую клетку или в грязное окно, за которым ничего не происходит. Родственники, друзья, соседи. Иногда — коллеги по опасному ремеслу. Лица у всех разные, но глаза одинаковые: они полны ожидания.

Звуков здесь немного: сдержанный шёпот, прерывистое дыхание, скрип дерева под телом, когда кто-то невольно дёргается от каждого шага санитара. Иногда — тихие всхлипы, которые тут же глушат в ладонь или в платок.

Здесь иногда передают передачки. Тихо, из рук в руки, вместе с узелком, в котором лежит домашний хлеб, чистая рубаха или заветная иконка.

Именно отсюда, с этих лавочек, люди уходят разными путями. Одни — в палаты на свидание, с облегчением на лице. Другие — просто уходят, так и не дождавшись, оставляя на скамье лишь вмятину от своего тела и невысказанные слова.

.(🩺)ТАМБУР И ОПЕРАЦИОННАЯ𖦆𖦆

Теперь вы направляетесь в операционную. Через массивную дверь с матовым стеклом вы попадаете в святая святых — преддверие чуда или краха. Тамбур. Тесное, вытянутое помещение, больше похожее на шлюз между миром живых и миром, где жизнь висит на волоске. Здесь врачи и медсёстры перед операцией обрабатывают руки и меняют одежду на стерильную. Всё же не в Средневековье живём, а в XX веке! Заходя в него, вы сразу плотно закрываете дверь. Медсёстры помогают вам сменить одежду и убирают её в специальный оловянный шкаф справа от двери. Вы проходите пару шагов дальше и намываете руки мылом. Наверное, от прошлых грехов пытаетесь отмыться? Тем не менее, не бойтесь, они будут скрыты под хирургическими перчатками.

Вы проходите всё дальше и дальше. Перед вами открывают дверь, и вы оказываетесь в операционной. Сегодня вам не очень повезло. Ваш пациент — буйный… вампир. Да, да, именно он. И вам нужно вытащить из него серебряные пули. Он дышит прерывисто, а под веками, кажется, всё ещё мечутся кошмары его вековой жизни.

Пациент лежит на кушетке, плотно привязанный. Хоть в него и вкачали конскую дозу эфирного наркоза, ваши руки всё равно дрожат.

Вокруг — простое, но спасительное убранство: белые тумбы и шкафчики с оборудованием, блестящие никелированные инструменты, разложенные на стерильной простыне. В шкафу за стеклом — ряды заспиртованных образцов, немой архив анатомических странностей. У входа — ещё одна раковина, будто напоминание: любое пятно здесь — преступление.

Вы начинаете. Ваши руки, дрожавшие минуту назад, теперь движутся с автоматной точностью. Под холодным светом серебряная пуля в его теле вспыхивает зловещим блеском. Медсёстры — ваши тени, ваше продолжение. Они подают инструменты, вытирают лоб, ловят каждое ваше движение. Воздух гудит от напряжения, нарушаемого только тихими командами и звоном металла.

Наконец — последний шов. Аккуратный, ровный. Готово. Вы отходите, и только теперь замечаете, как сводятся от усталости плечи. Операционная из поля битвы снова превращается в просто комнату с белыми стенами. Пациент будет жить. Или… существовать дальше. Какая разница? Вы выполнили свою работу.

А из-за двери уже доносится шум из приёмной. Там ждут следующие. Всегда ждут следующих.

.(🪜)ЛЕСТНИЦА𖦆𖦆

Между этажами, у которых нет лифтов. Есть только лестница. Обычная, серая, бетонная. Ступени, стёртые тысячами ног и тяжёлых санитарских башмаков, и шаркающих тапочек пациентов, и чьих-то когтистых лап. Вы тоже присоединяетесь к этой процессии и начинаете подниматься.

Она ничем не примечательна. Перила холодные, железные, липкие от влаги и пота. Стены выкрашены масляной краской в грязно-салатовый цвет, на котором внизу, у плинтусов, остались тёмные подтёки и сбитая штукатурка. Освещение — одинокий, пыльный плафон на каждом лестничном пролёте, дающий жёлтый, больной свет, в котором даже тени выглядят усталыми.

Но эта лестница — главная артерия. По ней ночью с третьего этажа доносятся странные звуки — нечеловеческие шаги, тихий смех, шорох чего-то, что не должно шуршать.

Она соединяет всё. Первый этаж с его суетой и болью. Второй с его человеческой, терпеливой тоской. Третий с его тайнами и невысказанными правилами.

.(2️⃣)ВТОРОЙ ЭТАЖ𖦆𖦆

.(🚺)ЖЕНСКАЯ ПАЛАТА𖦆𖦆

Вы поднимаетесь по лестнице на второй этаж, и воздух меняется. Здесь меньше пахнет карболкой и страхом, больше — дешёвым мылом, супом из столовой и тихой, смиренной усталостью. Это царство обычных человеческих недугов, где лечат воспаления лёгких, зашивают раны и пытаются поставить на ноги после тяжёлых, но таких земных болезней.

Женская палата встречает вас длинным, просторным помещением с высокими окнами, через которые льётся скупой дневной свет. И сразу бросается в глаза главное — койки. Их много. Очень много. Они стоят ровными, безжалостными рядами, голова к голове, ногами к проходу, как солдаты на плацу. Простыни на них — белые, выстиранные до сероватого оттенка, одеяла — тонкие, шерстяные, казённого образца.

Между рядами — узкие проходы, где едва могут разминуться две санитарки с тазом. Воздух гудит от тихого гула: кто-то стонет во сне, кто-то перешёптывается с соседкой, кто-то просто тяжело дышит. Здесь нет приватности. Весь твой мир — это твоя койка, тумбочка (одна на две кровати) с жалким скарбом: кружка, краюха хлеба, потрёпанное письмо из дома.

В углу, у окна, — единственное место, нарушающее стройность рядов. Круглый чугунный столик и два стула. Здесь в свободную минуту могут присесть медсёстры, чтобы сделать запись в журнале. А вечером, если повезёт и старшая сестра не прогонит, здесь собираются те, кто ещё может ходить, чтобы пошептаться, поделиться тоской или редкой радостью.

На стене, между окнами, висит икона в простом киоте и календарь с перечёркнутыми днями. Это — главный ориентир во времени для тех, кто застрял здесь на недели. Каждый крестик на дате — маленькая победа, шаг к выходу.

Здесь нет плакатов с анатомией монстров. Нет следов серебряной пыли или следов когтей на стенах. Только следы человеческой жизни — потёртости на полу от табуреток, царапина на подоконнике, засохший стебелёк цветка в стакане на одной из тумбочек.

Это место пахнет надеждой. Хрупкой, усталой, но настоящей. Надеждой снова вернуться домой, к детям, к огороду, к обычной, такой же простой и рядовой жизни, как эти койки.

Сделав обход и опросив усталых жительниц этого места, вы направляетесь в соседнюю палату. Похоже, вы уже вжились в роль, верно?

.(🚹)МУЖСКАЯ ПАЛАТА𖦆𖦆

Дверь рядом с женской палатой ведёт вас в царство иного рода молчания. Воздух здесь гуще, настоян на запахе махорки, лекарственного спирта и немытого тела, прикрытого стерильной простынёй. Это мужская палата.

Та же безжалостная геометрия: длинные ряды железных коек, вытянутых как по линейке. Те же серые одеяла, те же узкие проходы. Но ритм здесь иной. Здесь не услышишь сдавленных рыданий или перешёптываний. Здесь говорят басом, коротко и хрипло, а чаще — молчат. Молчание прерывается лишь тяжёлым кашлем, скрипом пружин, когда кто-то пытается найти менее болезненную позу, да редким матерным бормотанием сквозь сон.

На тумбочках — иной скарб: замусоленная колода карт, самодельный мундштук, потрёпанная газета, прочитанная вдоль и поперёк. Иногда — фотография семьи, приколотая к деревянному изголовью, строгие лица жены и детей, смотрящие на бледного, осунувшегося от болезни мужчину.

В дальнем углу, под единственной лампой без абажура, стоит тот же чугунный столик. Вечерами здесь может собраться свой «совет» — те, у кого ещё есть силы держать в руках чашку с кипятком. Говорят о байках, о заводе, о невыполненных нормах. Говорят обо всём, кроме болезней. Болезнь здесь — общий враг, о котором не говорят вслух, чтобы не накликать.

На стене нет иконы. Вместо неё — суровая инструкция по пожарной безопасности. Календаря тоже нет. Время здесь измеряется не днями, а процедурами: «до обхода», «после укола», «до ночи». Ночь — самая длинная мера времени.

.(🛁)ВАННАЯ𖦆𖦆

Есть на втором этаже дверь, которую всегда стараются проходить быстрее, чем остальные. Она не скрипит — она стонет на ржавых петлях, словно даже от лёгкого прикосновения её деревянная плоть испытывает жуткую боль. Заходишь — и неприятный воздух ударяет в лицо: тяжёлый, влажный, пахнущий не грязью, а старостью. Запах столетнего цемента, мокрого камня и чего-то ещё — сладковатого, лекарственного, как будто сама сырость здесь лечилась и не вылечилась.

Это не место нечистоты. Это место, где чистота давно сдалась и убежала в слезах.

Ванна — чугунная, монструозная лохань на львиных лапах, покрытая эмалью цвета гниющего зуба. Эмаль отходит пластами, обнажая чёрную, как старая рана, основу. Из крана-«жаворонка» течёт на удивление нормальная, в какой-то мере чистая вода (но лучше её не пить, если у вас слабый желудок). Прикоснуться к этой эмали — всё равно что прикоснуться к холодной коже нежити.

Стены когда-то были выложены кафелем, теперь это лоскутное одеяло из трещин, сколов и заплаток раствора разного оттенка серого. Но главное, что в этих швах между уцелевшими плитками отсутствует плесень, может быть, это и главный плюс этой комнаты.

Посреди комнаты, как алтарь, стоит раковина на железной ножке. Её белизна — призрачная, почти люминесцентная на фоне всеобщего упадка. Сток забит не волосами, а чем-то тёмным и волокнистым. Над раковиной висит зеркало в стальной раме, но вглядываться в него — плохая идея. Ртуть отслоилась, создавая мертвенные, плавающие пятна, и ваше отражение в нём выглядит так, будто уже начало разлагаться, растворяться в этой сырой мгле.

Пол — холодная бетонная плита, вечно влажная, будто комната постоянно потеет от страха. Лужи никогда не высыхают до конца, они лишь меняют форму и оттенок.

Но самое жуткое — это, конечно, звуки. Тихий, мерный стук капели из крана. Шорох и шевеление в трубах внутри стен — не воды, а чего-то более плотного. И тишина. Не обычная тишина, а густая, давящая, которая впитывает каждый ваш вздох и будто внимательно его изучает.

Здесь не моются. Здесь совершают ритуал очищения, быстрый и нервный, под присмотром этих пульсирующих стен и этого больного зеркала. Здесь понимаешь, что сама материя здания больна, устала и медленно тянет тебя в свою вековую тоску.

Выходишь оттуда, чувствуя, что влага с пола впиталась не в подошвы, а прямо в душу. И хочется поскорее попасть в шум живой палаты, к человеческим запахам и звукам.

.(🗂️)АРХИВ𖦆𖦆

Это не комната. Это — склеп для бумаг. Воздух здесь не движется. Он застыл, густой и спёртый, пропитанный пылью веков и кисловатым запахом стареющей бумаги. Свет сюда почти не проникает, крохотное окно под самым потолком жалобно пропускает свет внутрь.

Стеллажи. Они заполняют пространство от пола до потолка, массивные, металлические, цвета потускневшей стали. На каждой полке, в идеальном, почти военном порядке, выстроились папки. Сотни, тысячи папок, сложенные аккуратно по алфавиту, от «А» до «Я», от «A» до «Z».

Здесь живут истории болезней. Не люди, а именно истории — сухие, протокольные, выжатые до капли: температура, давление, диагноз, дата поступления, дата выписки… или дата с пометкой «Крест». Карточки на мужчин в палате №2, на женщин в палате №1. Карточки с необычными отметками, которые заводят в отдельный шкафчик с замком.

Это память больницы. И память эта избирательна. Но иногда… иногда между строк, в небрежной пометке синим карандашом на полях, в странном, повторяющемся диагнозе у пациентов из разных лет, и кроется истина. Та самая, из-за которой сюда иногда ночью пробираются не врачи, а те, кто хочет скрыть правду.

В центре комнаты, под одиноко висящей лампочкой без абажура (её свет жёлтый, больной, как цвет мочи при желтухе), стоит массивный дубовый стол. На нём — весы для бумаг, пресс-папье в виде черепа (подарок какому-то старому главврачу от «благодарных» студентов) да стопка чистых бланков. И дневник дежурств. Толстая, в кожаной обложке книга, где каждый сменяющийся врач оставляет свои заметки. Именно в нём, между записей о поставленных клизмах и расходе бинтов, можно найти странные намёки: «Пациент из палаты №1 опять говорила о шуме в стенах. Приказал увеличить дозу седативных». «Ночной обход. В восточном крыле холодно, как в склепе». «Инспекция из города задавала слишком много вопросов о статистике летальности в 1917-м. Передал том №13 «для корректировки»».

Том №13. Он существует. Он стоит на отдельной полке, перетянутый суровой ниткой и опечатанный сургучной печатью с нечитаемым оттиском. Это отчёты об инцидентах. Тех самых, о которых не пишут в официальных документах. Тех, что могли бы стать прекрасным основанием, чтобы закрыть эту больницу навсегда, похоронив её секреты вместе с этими стенами.

Здесь очень тихо. Тишина здесь — не отсутствие звука, а его поглощение. Шорох переворачиваемой страницы здесь звучит как взрыв. Шаг отдаётся эхом в металлических стеллажах. Это место не для живых. Это место для призраков на бумаге и для тех, кто охотится за правдой, способной убить целое учреждение.

Если вы здесь не по делу, то лучше уходите. Пыль архивная въедается в лёгкие хуже, чем угольная. А тени, живущие в протоколах, имеют обыкновение следовать за любопытными до самых дверей их дома. Молча. Неотступно. С пометкой в невидимой картотеке: «Под подозрением. Наблюдать».

.(🍴)СТОЛОВАЯ𖦆𖦆

Это место для не особо уютных, но всё же посиделок. Это топливный цех для человеческого тела. Войдя сюда, вы попадаете под атаку сразу трёх чувств: запаха, звука и безнадёжной простоты.

Запах — это не аромат еды. Это пар от гигантских котлов, в котором тонут смутные ноты капусты, дешёвой крупы и пережаренного масла. Запах стойкий, въедливый, он пропитал штукатурку стен и дерево столов, став частью самого здания. Это запах нужды и массового насыщения, без намёка на удовольствие.

Звук в этом месте — это гул десятков голосов, заглушённый высокими потолками, но не исчезающий. Лязг алюминиевых мисок о жестяные подносы. Глухие удары черпака о край котла. Скрежет стульев по полу, на котором никогда нет ковра. И снова этот гул — разговоры без радости, обсуждение процедур, болтовня санитарок, тихие жалобы.

И наконец, взгляд. Пространство занимают большие, длинные столы из тёмного, потёртого до блеска дерева. Они поставлены строгими рядами, как в казарме или трапезной монастыря. За ними — простые скамьи без спинок. Никаких отдельных столиков, никаких уголков для уединения. Здесь ты ешь плечом к плечу со своим соседом по палате, слышишь, как он чавкает, и видишь, что в его миске ровно то же самое, что и в твоей.

В глубине зала — раздаточная стойка с большими котлами, где дежурные повара в заляпанных халатах без эмоций накладывают стандартные порции. Баба Ярна, одета в поварскую униформу, её пышная талия крепко завязана фартуком, в руках она держит половник, которым может налить как компот, так и пюре. Еда здесь не имеет названий блюд. Есть «первое» (мутный бульон с крупой), «второе» (каша с подливой или тушёным овощным сборищем) и «компот» — тёплая, сладковатая жидкость цвета чая. Поговаривают, что баба Ярна может дать вам по голове черпаком, если вы недоедите.

Это место дисциплинирует. Здесь быстро едят, почти не разговаривая, не задерживаясь. Здесь не отмечают выздоровление — здесь просто получают калории, чтобы тело могло дальше бороться с болезнью. Никаких картин на стенах, только строгие плакаты: «Мойте руки перед едой» и «Хлеб — наше богатство». «Осторожно, баба Ярна кусается» (написано кровью).

.(🍛)КУХНЯ𖦆𖦆

Это место для кулинарного волшебства, если, конечно, вы ужасный волшебник. Это тактическая кухня, узкая, задымлённая точка сопротивления голоду на втором этаже. Помещение крошечное, и каждый сантиметр его отвоёван у пространства под кастрюли, мешки и уставших поварих.

Главный и самый шумный жилец здесь — чугунная плита. Массивная, на шесть конфорок, вечно горячая. Она пожирает уголь, а взамен дарит неравномерный жар: где-то булькает гигантский котёл с будущим «первым», где-то на сковороде шипят неопознанные овощи, а на дальней конфорке вечно томится эмалированный чайник, готовый в любой момент зашипеть укоризненно.

А рядом с ней, в вечном противостоянии жара и холода, стоит холодильник. Не привычный нам белый шкаф, а массивный, похожий на бронированный сейф, агрегат цвета тёмной стали. На его макушке с тихим, но настойчивым гудением работает компрессор — пульсирующее сердце этого металлического чудища. Дверца его тяжела, открывается с громким щелчком и победоносным выдохом ледяного воздуха, пахнущего сырым мясом, молоком и оцинкованным металлом. Внутри — строгий порядок: эмалированные миски с завтрашними порциями, бруски масла, тушёное мясо в тазах.

Вдоль стен — простые деревянные столы-верстаки, исцарапанные ножами и отмытые до бледности. На них — горы нечищеной картошки в оцинкованных ведрах, батареи чёрных сковород, жестяные баки для хлеба. Посуды много, но она вся казённая, утилитарная: алюминиевые кастрюли, эмалированные миски с отбитыми краями, огромные поварёшки, похожие на лопаты.

Воздух здесь плотный, как бульон. В нём висит пар, запах пригорелого жира, картофельных очисток и вечного лука. Здесь нет окон, только вытяжка, которая вечно чем-то недовольна и громко ворчит. Здесь работают быстро, молча, с сосредоточенными лицами. Процесс поставлен на поток: почистил, нарезал, бросил в котёл, помешал, разлил.

.(3️⃣)ТРЕТИЙ ЭТАЖ𖦆𖦆

.(🧞‍♀️)ЖЕНСКАЯ ПАЛАТА𖦆𖦆 Для дам особой крови.

Честно говоря, внешне — всё те же ряды казённых коек, знакомых по этажу ниже. Только простыни здесь грубее, а на тумбочках стоят не фотографии семьи, а кое-что поинтереснее: шкатулки, тихо щёлкающие замками сами по себе, и мешочки, от которых пахнет лесной гнилью и старыми заклинаниями.

Да, лечим мы тут не только людей. После особенно жаркой охоты в Булонском лесу или неудачного выяснения отношений с местными охотниками сюда попадают… ну, назовём их «девицами с характером». И с клыками. И с когтями. Иногда — с плавниками.

Не пугайтесь. Большинство из них под ламповым светом и после укола морфия выглядят вполне сносно — почти как люди, ну, разве что после длительного запоя. Почти. Если не замечать, как тени у изголовья одной пациентки живут своей жизнью, а дыхание другой покрывает металл койки инеем.

К примеру, сегодня поступила новая пациентка — какая-то полуоборотень с пулей в боку. Серебряной, само собой. Будем вытаскивать.

Держу пари, старшая сестра Мари опять будет ворчать, что в кладовой кто-то съел весь запас сырого фарша, предназначенного для четверга. И снова придётся делать вид, что мы верим в крыс размером с бурого медведя.

Главное здесь — не шуметь по ночам и соблюдать покой, вам ведь не нужны проблемы? Думаю, они никому не нужны.

Лечим всех. Даже тех, чьи медицинские карты приходится писать не чернилами, а пеплом и сгустком лунного света.

Ваш доктор, который уже и не помнит, когда в последний раз видел обычную ангину.

.(🧞‍♂️)МУЖСКАЯ ПАЛАТА𖦆𖦆 Для джентельменов нелегкого нрава.

Если в женском крыле пахло шерстью и озоном, то здесь воздух гуще. Пахнет влажной шкурой, тлеющим торфом и железом — тем самым, что остаётся на языке после грозы. Или после драки.

Те же ряды коек. Те же тумбочки. Только содержимое иное: вместо дамских шкатулок — ножны от изогнутых клинков, связки сушёных грибов-лютиков, увесистые кости, похожие на человеческие, но с явно лишними суставами. Койка у окна всегда занята: там вечно лежит кто-то массивный, заросший, чьё дыхание заставляет дребезжать стекло. Мы зовём его «дядюшку Бернара». Никто не спрашивает, что он такое и откуда у него шрам, похожий на карту Альп, — меньше знаешь — крепче спишь, хотя с учётом того, как храпит дядюшка Бернар, о сне лучше забыть.

Лечатся здесь, в основном, после «производственных травм». Один — попал в собственную ловушку. Другой — попал под раздачу в стычке кланов у кладбища Пер-Лашез. Третий — переборщил с ядовитыми ваннами и теперь у него шелушится вся спина. Обычные будни.

С ними, впрочем, проще. Мужики есть мужики — даже если у некоторых рога или хвост. Боль терпят молча, морфий принимают без капризов, а в карты играют так, что по ночам от их палаты доносится рык, хохот и звук ломающейся мебели. Утром, конечно, всё цело — они же вежливые, убирают за собой.

Лечим и их. Потому что если не мы, то кто? Обычные больницы их, сами понимаете, не примут. Да и стрелять в пациентов — как-то не по-врачебному. Не тому вы клятву давали.

Ваш доктор, который теперь разбирается в видах ликантропии лучше, чем в сортах нормального французского вина.

.(🛁)ВАННАЯ𖦆𖦆

Если вы думаете, что на третьем этаже ванная будет отличаться, то вы ошибаетесь. Та же самая комната. Тот же стон двери на ржавых петлях, тот же запах старой сырости и лекарственной тоски. Та же ванна на львиных лапах с эмалью цвета больного зуба. Тот же кран, сочащийся слезой в бурую лужу на дне.

Но есть нюанс.

Если на втором этаже эта комната была просто жуткой, то здесь она оживает. И не в хорошем смысле. Тени на стенах, образованные плесенью, здесь не просто напоминают лица — они шевелятся. Медленно, едва уловимо, будто наблюдая за тобой. Вода в трубах не просто стучит, она скребётся, будто что-то пытается протиснуться по узким чугунным кишкам здания к этому самому месту.

И зеркало. О, это зеркало. В нём тоже не стоит смотреть на своё отражение. Потому что в нём иногда отражается не ты. Вернее, ты, но не сейчас. Ты — уставший, измождённый, с пустыми глазами, через месяц такой работы. Или, что хуже, в нём может на мгновение мелькнуть нечто, пришедшее с одним из «пациентов» этого этажа.

Пользоваться этим местом — здесь ещё более жуткий ритуал. Потому что ты никогда не знаешь, кто тут был до тебя. Ополоснул ли свои когти оборотень? А та тёмная, вязкая субстанция в углу раковины — это точно просто грязь?

Отмыться здесь — не значит стать чище. Порой кажется, что ты лишь смываешь с себя одну больничную скверну, чтобы тут же набрать другую, более древнюю и безмолвную.

Правила те же: делай всё быстро, не вслушивайся, не всматривайся. А если ночью очень приспичило — возьми с собой коллегу. Или хотя бы фонарь. И свисток. И биту. И двоих телохранителей. Желательно ещё взять экзорциста с собой. И батюшку. На всякий случай.

.(👩‍⚕️)СЕСТРИНСКАЯ𖦆𖦆 Заходи, но не задерживайся.

Есть на этом этаже место, где пахнет не антисептиком, а жжёным кофе, нормальным мылом и женской усталостью. Дверь с табличкой «Персонал» — вот она. Лёгкий постук — и ты внутри.

Сестринская — это не комната, а нора. Узкая, вытянутая, заставленная так, что едва можно развернуться. Вдоль одной стены — шкафы для белья: стопки грубых простыней, халатов, тех самых синих платьев с белыми фартучками, что носят сёстры. Всё выстирано, выглажено, но без намёка на роскошь. Казённое.

Вдоль другой — стол с лекарствами. Не основной склад, а то, что под рукой: флаконы с йодом и зелёнкой, коробки с бинтами, ампулы морфия под замком в маленьком металлическом ящике. Всё аккуратно, подписано, но… занятой рукой и не заметишь, как пара ампул исчезнет во внутреннем кармане. Они, конечно, ведут учёт. Но счёт идёт на десятки, а нервы у всех на пределе. Одна-две — разница невелика.

Главное же в комнате — большой, потёртый стол в центре. На нём — вечный алюминиевый чайник, несколько гранёных стаканов в подстаканниках, блюдце с кусками рафинада и пачка дешёвых «Беломор». (Это сигареты). Здесь они отдыхают. Вернее, пытаются. Закуривают, плечом к плечу, глядя в одну точку на стене. Пьют чай, такой густой и сладкий, что он скорее напоминает сироп от кашля. Иногда кто-то тихо плачет. Чаще — просто молчат. Эти тридцать минут — их священное время, когда можно быть не сестрой милосердия, а просто женщиной, у которой болят ноги и ноет душа.

Именно поэтому с 18:00 до 18:30 пост обычно пуст. Вся женская смена спускается на второй этаж, на вечерний обход — проверить температуру у людей, сменить повязки, раздать успокоительное. Полчаса. Полчаса, когда эта дверь не заперта, а в комнате ни души.

Полчаса, когда можно зайти. Быстро. Тихо. Взять то, за чем пришёл: чистый бланк с печатью из верхнего ящика стола, перевязочный пакет из шкафа, пару таблеток кодеина из незапертой коробки. Или даже чистый халат — вдруг свой испачкался в чём-то таком, что лучше не показывать. Главное — ничего не сломать, не нарушить их хрупкий порядок. Они и так всё знают. Просто закрывают на это глаза, у каждого свои грехи, и чужие тайны здесь — лучшая валюта.

Оставишь всё как было — и они сделают вид, что не заметили пропажи. Сдвинешь что-то, наведёшь шум — и в следующий раз эта дверь будет заперта, а в воздухе повиснет холодок. Они здесь не просто санитарки. Они — хранительницы этого этажа. И их молчаливое согласие дороже любой взятки.

Так что если нужно — заходи. Но помни: уважай их усталость. И никогда, слышишь, никогда не лезь в их личные шкафчики. Там лежат не вещи, а последние крупицы того, что они когда-то звали «собой».

.(👨‍⚕️)ДОКТОРСКАЯ𖦆𖦆

Если сестринская пахла кофе и усталостью, то здесь пахнет потом, коньяком и карболкой (этим моют пол). Это мужское царство, куда посторонним, особенно посторонним в юбках, вход воспрещён. Неофициально, конечно. Но правило железное.

Та же тесная комната, тот же принцип: шкафы с личными вещами (но здесь вместо платьев висят поношенные пиджаки и запачканные кровью жилеты), тот же стол с лекарствами (но здесь, рядом с йодом, может стоять склянка с виски «для смелости»), и тот же большой стол в центре, заваленный не чайниками, а бумагами, чертежами странных аппаратов и пустыми пачками от «Gauloises».

Здесь отдыхают мужики. То есть врачи. Хирурги, что проводят ночи за извлечением серебряных пуль, и терапевты, что пытаются лечить лихорадку у различных существ. Они не плачут, но ворчат. Спят, сидя на стульях, закинув ноги на стол. Курят, не открывая глаз. Иногда играют в карты, в преферанс, и ставки здесь не деньги, а дежурства и пайки из столовой.

С 18:00 до 18:30 они, как и сёстры, расходятся, но не на обход. У них летучка у главврача. Значит, и это помещение пустеет.

И здесь тоже можно кое-что позаимствовать. Вещи поважнее, чем бинты. Чистый бланк заключения с уже стоящей подписью — их тут иногда подписывают пачками, не глядя. Ключ от чердака (он висит на гвозде у шкафа, его часто забывают). Или даже персональный журнал одного старого доктора, где он записывает не симптомы, а свои наблюдения за «особенными» пациентами. Очень откровенные наблюдения.

Но будь осторожнее, чем в сестринской. Мужчины — народ внимательный к своим вещам. Пиджак не так заметит, а вот инструмент или записную книжку — сразу. И в отличие от сестёр, они не станут молчать. Начнут задавать вопросы. Громко. А на третьем этаже лишние вопросы — это последнее, что тебе нужно.

Так что если зашёл — не мельтеши. Бери то, за чем пришёл, и исчезай. И не трогай ту склянку с мутной жидкостью на полке. Доктор Леруа её растирает для больных суставов. Говорит, что настаивает на полыни. Но я видел, как он ловил для неё майских жуков.

.(💊)СКЛАД𖦆𖦆 Он же — сокровищница для бедных.

Если весь этаж — это полевая больница, словно на передовой войны с невидимым, то эта дверь — её главный арсенал. Массивная, из цельного дуба, с тяжёлой железной задвижкой и висячим замком, который сам по себе выглядит как диагноз. Он всегда закрыт. Всегда. Ключ у старшей сестры. Второй — у главврача.

Но, как известно, у каждой неприступной крепости есть своё расписание. И у этой крепости оно тоже есть: с 18:00 до 18:30. В это время старшая медсестра на обходе, главврач на летучке, а коридоры затихают, поглощённые вечерними сумерками и стонами пациентов.

Сама комната — это не комната, а каменный мешок. Без окон. Холодный, даже летом. Воздух здесь не пахнет, он концентрирован. Запах сухого спирта, йодоформа, камфоры, стерильной ваты и чего-то ещё — горького, металлического, похожего на страх.

Вдоль стен — деревянные стеллажи до потолка. На них, в идеальном, почти маниакальном порядке: ящики с ампулами, баночки с порошками, свёртки бинтов, коробки с марлей. Запасы. На чёрный день. На день, когда укушенных будет больше, чем морфия, а ран — больше, чем шовного материала.

А на отдельном, закрытом на маленький замочек столе — святая святых. Тяжёлые препараты, которые тщательно прячут от посторонних глаз, и, конечно же, они… Хирургические инструменты. Наборы. Блестящие, холодные, отполированные до зеркального блеска: скальпели, зажимы, пилы для костей, щипцы для пуль. Они лежат на стерильных простынях, как драгоценности в ларце. Каждый на своём месте. Каждый на счету. Пропажа даже одного пинцета вызовет переполох.

Полчаса. У тебя есть полчаса, чтобы тихо уйти. Пару пачек бинтов (их не досчитаются не сразу). Флакон эфира (скажут, улетучился). Ампулу адреналина (для сердца, понимаешь ли). Или, если решишься на большее и сумеешь открыть тот маленький замок… что-то из инструментов. Но это — высший пилотаж. Риск на грани безумия.

Потому что утром старшая медсестра обойдёт всё со своим блокнотом. Её глаза, серые и усталые, заметят любую пустоту на полке. Она не будет кричать. Она просто посмотрит на тебя тем взглядом, который хуже любого допроса. И в следующий раз замок будет не простой, а с колокольчиком. Или с чем-то похуже.

Так что если пошёл на дело, то будь точен как скальпель. Бери ровно столько, сколько нужно для выживания, а не для наживы. И помни: в этом каменном мешке хранится не просто имущество больницы. Здесь хранится тонкая грань между порядком и хаосом на этом этаже. Укради много — и грань эта может рухнуть. Со всеми вытекающими.

А вытекать здесь может что угодно. Даже то, для чего не припасено ни одного бинта.

Неожиданно вы открываете глаза. Вы чувствуете все тот же запах: торф, железо, где-то витает аромат лекарств. Только вот проблема: вы теперь не врач, а пациент с горячкой.

.(🫂)НПС𖦆𖦆

( ⌕ ) . . ᏟᏫДᎬᏢЖᎪᎻИᎬ

• 1.00 ⸝⸝ ЯРИНА АНТОНЕНЬКО

• 2.00 ⸝⸝ АВРИЛ ЛЕ САЖ

• 3.00 ⸝⸝ ЛЕРУА МЕРЛЕН

• 4.00 ⸝⸝ МАРИ ЛЕКЛЕР

.(👤) ЯРИНА АНТОНЕНЬКО | «БАБА ЯРНА»𖦆𖦆

↳ Роль. 📝❞
Кухарка в клинике святого Луки.

↳ Локация. 🗾❞
Кухня клиники или столовая.

↳ Внешность. 💅❞
Женщина далеко за шестьдесят, низенького роста, с явными проблемами со слухом. Лицо изрезано глубокими морщинами, но черты остаются чёткими: высокие скулы, прямой нос, тонкие, почти всегда поджатые губы. Взгляд тёмных глаз тяжёлый, внимательный, с примесью усталости и скрытой наблюдательности.

Седые, почти серебряные волосы собраны в неаккуратный пучок; упрямые, всё ещё кудрявые пряди выбиваются из причёски, создавая ощущение спешки и вечной занятости. Кожа светлая, грубоватая, с явными следами возраста и тяжёлой работы.

По уставу чаще всего её можно увидеть в белой форме кухарки или в белом фартуке поверх простой, поношенной одежды. От Ярины всегда пахнет едой – компотом из сухофруктов, отварными овощами, кашей или тем, что сегодня подавали на обед. Иногда носит простые серьги и старое украшение на шее, к которому явно относится с особым трепетом.

↳ Характер. 🎭❞
Сварливая, резкая на язык, со своеобразным, тяжёлым характером. Не терпит глупости, суеты и лишних вопросов, часто бурчит себе под нос и может легко отпустить едкий комментарий. При этом за внешней склочностью скрывается практичность и своеобразная забота: Ярина внимательна к мелочам, всё подмечает и редко говорит просто так.

Не склонна к открытой доброте, но по-своему справедлива. Если человек заслужил её уважение – будет кормить щедрее, прикроет, промолчит там, где стоит промолчать. Чужакам не доверяет, но за своих способна встать горой.

↳ Для чего использовать этого НПС? 📈❞

.(👤)АВРИЛ ЛЕ САЖ𖦆𖦆

↳ Роль. 📝❞
Медсестра.

↳ Локация. 🗾❞
Процедурная, сестринская или на обходе по палатам.

↳ Внешность. 💅❞
Девушка ростом около 170 см, на вид немного старше двадцати пяти лет. Телосложение стройное, движения аккуратные – в ней чувствуется привычка работать в стерильной, требовательной среде.
Длинные каштановые волосы чаще всего собраны в аккуратный пучок или заколоты, особенно под строгим взглядом старшей медсестры, неустанно напоминающей о санитарных нормах. В редкие моменты покоя пряди выбиваются и мягко обрамляют лицо, придавая ему более живой и тёплый вид.
Лицо миловидное, с мягкими, но выразительными чертами. Кожа светлая, с лёгкими веснушками. Главная особенность – насыщенные зелёные глаза. Взгляд часто задерживается на собеседнике дольше положенного, будто Аврил всегда хочет услышать чуть больше, чем ей говорят.

↳ Характер. 🎭❞
Её доброжелательная внешность не обманывает – Аврил действительно искренне добра и отзывчива, с чистыми, почти наивными намерениями. Она старается помочь пациентам не только по долгу службы, но и по велению сердца, умеет выслушать и успокоить.
Однако у этой доброты есть оборотная сторона: Аврил слишком любопытна и не всегда умеет держать язык за зубами. Она любит подслушивать чужие разговоры – "совершенно случайно" – и так же случайно может выболтать услышанное, даже не осознавая, что причиняет вред. Болтливость для неё – способ сбросить напряжение и почувствовать себя частью коллектива.
Не склонна к злому умыслу, но часто попадает в неловкие ситуации из-за собственной открытости и неспособности вовремя остановиться.

↳ Для чего использовать этого НПС? 📈❞

.(👤)ЛЕРУА МЕРЛЕН𖦆𖦆

↳ Роль. 📝❞
Хирург-травматолог.

↳ Локация. 🗾❞
Травматологическое отделение или хирургическая. Во время обеденного перерыва чаще всего сидит рядом с медсестрой Леркер.

↳ Внешность. 💅❞
На первый взгляд доктор выглядит старше своего возраста, хотя по документам ему всего сорок шесть. Нервная, изматывающая работа оставила на нём заметный след: ранняя седина хорошо видна на волосах, из-за чего он всегда стрижётся коротко, а бороду предпочитает сбривать под ноль. Лицо сухое, худощавое, с резкими чертами и глубоко залёгшими морщинами, особенно вокруг глаз и на лбу.

Ростом он не намного выше Аврил – всего на несколько сантиметров, однако это не умаляет его физической силы. Руки у Леруа крепкие и сильные – руки человека, который не раз вправлял вывихи и собирал переломы.

Вне операционной его чаще всего можно увидеть в брюках, жилете и рубашке, поверх которых неизменно надет белый халат – потёртый, будто переживший десятки лет вместе с хозяином. На носу – круглые очки в тонкой оправе, придающие ему строгий и слегка усталый вид.

↳ Характер. 🎭❞
Доктор Мерлен – человек тревожный, напряжённый и на первый взгляд немного странный. Он часто бормочет что-то себе под нос, прокручивая в голове диагнозы, схемы операций и возможные осложнения. Не любит неожиданностей и плохо переносит хаос, из-за чего кажется суетливым и резким.

Крайне требователен к персоналу и предпочитает работать только с проверенными людьми. Новеньким не доверяет, относится к ним настороженно и холодно. Способен без колебаний остановить операцию, если посчитает, что состав бригады ему не подходит.

Скрытен, редко делится личным и держит дистанцию даже с коллегами. Однако за внешней нервозностью скрывается высокий профессионализм и почти болезненная ответственность за тех, кто попал к нему на стол.

↳ Для чего использовать этого НПС? 📈

.(👤)МАРИ ЛЕКЛЕР𖦆𖦆

↳ Роль. 📝❞
Старшая медсестра.

↳ Локация. 🗾❞
Сестринская или другие этажи клиники – у старшей медсестры почти не бывает свободной минуты. В обеденное время – дальний столик в столовой, подальше от шума и суеты.

↳ Внешность. 💅❞
Женщина около тридцати лет, ухоженная и собранная, с выверенной, почти безупречной внешностью. Рост средний, осанка прямая – в ней сразу чувствуется привычка держать себя и окружающих в строгих рамках.
Светлые, пепельно-русые волосы уложены аккуратной волной или собраны так, чтобы ни одна прядь не выбивалась из порядка. Лицо тонкое, с правильными чертами и спокойным, почти холодным выражением. Кожа светлая, глаза светло-голубые, внимательные и проницательные.
Одевается строго и практично: форма всегда идеально выглажена, дополнена неброскими украшениями – жемчужным ожерельем или аккуратными серьгами. Даже вне смены её стиль остаётся сдержанным и собранным.

↳ Характер. 🎭❞
Очень серьёзная и требовательная женщина, с которой лучше не спорить – в противном случае «профилактический» укол вполне может оказаться в вашей мышце. Мари строга, дисциплинированна и не терпит халатности, особенно когда дело касается пациентов или работы отделения.
Она несёт ответственность не только за больных, но и за младший персонал. Часто ворчит, делает замечания и не стесняется указывать на ошибки, однако делает это не из злобы, а из чувства долга. Для неё порядок и безопасность стоят выше личных симпатий.
При всей своей жёсткости Мари удивительно снисходительна к детям и животным, с которыми становится мягче и теплее. Коллег в беде не бросает и всегда встаёт на сторону того, кто оказался несправедливо обвинён. Её чувство справедливости развито настолько сильно, что ради него она готова идти на конфликт даже с начальством.

↳ Для чего использовать этого НПС? 📈❞

┅ [ End ] ω