Ходжа Насреддин: архетипический трикстер мусульманского фольклора

Сотни басен с участием этого полувымышленного священнослужителя рассказываются по всему миру.

Хотя человек по имени Ходжа Насреддин, возможно, действительно существовал, тем не менее именно его вымышленная версия, найденная в множественных одноименных баснях, доминирует в народном сознании мусульманского мира.

На протяжении столетий истории о турецком священнослужителе XIII века рассказывались по всему Ближнему Востоку, где его имя стало буквально нарицательным глупой мудрости.

Эти истории сами по себе имеют комическую ценность, как анекдотов, но в то же время представляют собой архетипический персонаж трикстера, присутствующий во многих культурах: шут, бросающий вызов общепринятым взглядам своим остроумием (нередко граничащим с глупостью).

Похожие персонажи включают например ворона в древнеевропейской мифологии или Ананси, нередко приносящего беды в западноафриканском фольклоре.

Учитывая то, насколько распространены в народах все эти персонажи, непреходящая популярность приключений Насреддина безусловно может что-то рассказать и о нашей собственной психологии и конечно же и о нашей потребности в небольшом хаосе, порой требующемся для того чтобы нарушить гнетущую скуку обыденности.

В народных сказках священнослужитель обычно путешествует со своим ослом, непременно попадая в какое-то приключение, которое делает его либо объектом шуток, либо героем истории.

В одном эпизоде ​​он привлекает любопытные взгляды людей, когда едет на осле, сидя на нем задом наперед.

Пока животное плетется дальше, прохожий спрашивает пожилого путешественника: «Почему ты едешь на своем осле не в ту сторону?» На что веселый священнослужитель отвечает: «Я еду в правильном направлении, это мой осел смотрит не в ту сторону».

Этот анекдот лишь один из сотен, в которых фигурирует этот персонаж, хотя и с небольшими изменениями в его имени. Для турок он — Насреддин Ходжа; для арабов — Джоха, а в Иране и Южной Азии — Мулла Насреддин.

Как правило подобные истории несут в себе моральное или дидактическое послание, либо бросающее вызов спорным или устаревшим общепринятым представлениям о здравом смысле, либо подчеркивающее существующую социальную несправедливость.

В другом анекдоте Насреддин — судья, которому поручено разрешить спор между нищим и трактирщиком из-за супа.

Нищий обвиняется в том, что держал кусок хлеба над чаном с супом, чтобы захватить часть его вкуса.

Застав его на месте преступления, разъяренный трактирщик требует, чтобы нищий заплатил ему за кражу «запаха» блюда.

Мудрый судья выносит решение в пользу трактирщика, но приказывает, чтобы за запах супа платили звоном кошелька с монетами.

Архетип Трикстера

Насреддина часто называют фигурой трикстера, отсылая к архетипическому аспекту человеческой психологии, описанному швейцарским психоаналитиком Карлом Юнгом и позднее также принятому некоторыми литературными теоретиками.

Согласно этой теории, трикстеры существуют на границе между социально приемлемым и абсурдным поведением, хитроумно пересекая их, чтобы разоблачить существующие ловушки традиционного мышления.

В конце басен о Насреддине обычно те, кто чешут голову в конце, выглядят куда более глупо, чем сам Насреддин.

В своей книге «Трикстер создает этот мир» ученый Льюис Хайд комментирует озорную природу архетипа и цель, которой он служит для тех, кто потребляет эти истории.

Он пишет, что функция трикстера заключается в том, чтобы: «Нарушать устоявшиеся категории истины и собственности и, совершая это, открывать дорогу к возможным новым мирам».

Другими словами, цель персонажей, подобных Насреддину, — изменить способ мышления людей.

Принимая во внимание этот анализ, Насреддин конечно присоединяется к другим архетипическим фигурам трикстера, присутствующим в культурах по всему миру.

По словам Хайда, к ним относятся койот из фольклора коренных американцев и такие персонажи, как Локи в скандинавской мифологии и Гермес в греческом пантеоне.

Учитывая схожее предназначение и мораль, истории с участием трикстера либо имеют одни и те же темы, либо взаимозаменяемы в разных культурах.

Характерным примером является история о путешествии Насреддина с сыном и ослом.

Однажды, идя рядом с ослом, они подвергаются насмешкам со стороны прохожих за то, что идут пешком вместо того, чтобы ехать на осле.

Услышав их критику, Насреддин сажает мальчика на осла, но у прохожих теперь появляется новая жалоба: юноша едет на осле, в то время как его отец вынужден идти пешком.

Пристыженный мальчик просит отца занять его место, но и это не останавливает критиков, которые теперь уже обвиняют Насреддина в том, что он едет на осле, в то время как его мальчик идет.

Затем пара решает вместе ехать на животном, но через некоторое время осел замедляется из-за усталости, заслужив тем самым еще больше упреков от наблюдающих.

Раздраженный Насреддин затем решает, что он и его сын понесут осла до места назначения, тем самым показывая молодому человеку итоговую тщетность попыток угодить критикам — это сообщение, актуальное и сегодня не меньше чем во времена, когда подобными историями делился Эзоп в Древней Греции.

Внимательные читатели, вероятно, заметили сходство между рассказом о Насреддине и басней Эзопа о мельнике, его сыне и их осле.

Другие Трикстеры в Исламе

Насреддин не единственный архетипический в исламской культуре — Юнг также ссылается и на историю Хидра в Коране.

Таинственная фигура, которую мусульманские ученые так до сих пор и не идентифицировали окончательно, Хидр просто описывается как «праведный слуга» Бога в суре (главе) под названием «Аль-Кахф» (Пещера).

Согласно кораническому повествованию, Моисей встречается с Хидром в надежде обрести божественное знание, но его предупреждают не подвергать сомнению ничего, что он видит, пока Хидр сам не решит с ним заговорить.

Моисей соглашается, но оказывается неспособным держать свои возражения при себе, когда Хидр топит лодку, убивает молодого человека и чинит рушащуюся стену в городе, который отказал им в гостеприимстве.

Поскольку Моисей не выполняет обещаение, Хидр покидает его компанию, но перед этим объясняет свои действия.

Лодку затопили, чтобы ее не захватил тиранический монарх; мальчик бы вырос и угнетал своих родителей, а обрушение стены откроет спрятанные сокровища, принадлежащие сиротам, которые, если их обнаружат, впоследствии будут получены горожанами.

В основе повествования лежит сообщение о том, что действия, которые кажутся абсурдными на первый взгляд, могут иметь скрытую мудрость и что существуют некоторые формы знания, которые так и останутся за пределами досягаемости человечества.

Помимо религиозных источников, в ранних арабских и персидских мусульманских культурах также были фигуры Джохи и Болула, персонажей, которые в конечном итоге стали синонимами образа Насреддина, несмотря на то, что были на столетия старше его.

Как и в случае с басней Эзопа, вполне вероятно, что истории, изначально связанные с другими персонажами, просто пересказывались с Насреддином в качестве главного героя.

Это снова подтверждает идею о том, что те, кто разделял басни о Насреддине, были заинтересованы не столько в том, кем конкретно был вымышленный персонаж, сколько в том, какой архетип он представлял.

Для Юнга и его последователей архетип трикстера был присущ абсолютно всем людям и служил определенной психологической потребности; непредсказуемому аспекту нашей личности, который мог разрушить жесткие цепи привычного.

В своей работе Хайд утверждает, что трикстер представлял собой импульс к трансформации и был необходим для спасения людей и культур из пропасти застоя или самоуспокоенности. Трикстер действует абсурдным образом для того чтобы создать новый порядок из возникающего хаоса.

В этом свете Насреддин и его варианты в исламском мире служат напоминанием слушателю или читателю о необходимости подвергать сомнению и не бояться разоблачать статус-кво, чтобы иметь возможность перейти на более высокий уровень мудрости, а не ходить по кругу.

Покойный индийский ученый Идрис Шах, составитель рассказов Насреддина, писал: «На первый взгляд, большинство историй (о Насреддине) можно использовать как шутки. Их рассказывают и пересказывают бесконечно в чайных и караван-сараях, в домах и на Азиатских радио.

«Но в истории (о Насреддине) заложено то, что ее можно понять на любой из многих уровней глубины. Здесь есть шутка, мораль — и небольшое дополнение, которое немного продвигает сознание потенциального мистика на пути к реализации».