Кулон со стрекозой
У вас когда-нибудь бывало такое, как бы это сказать… Я о детских воспоминаниях. Какие-то события или поведение взрослых, которые казались вам абсолютно нормальными в прошлом и лишь повзрослев и обдумав их хорошенько, вы понимаете, что это была какая-то дичь.
Например, помню случай, когда на чердаке нашего многоквартирного дома пару месяцев обитал какой-то подозрительный тип. Он был уже взрослый, но молодой и не похож на бродягу. Бывало, когда я возвращался из школы и поднимался по лестнице, он высовывал голову из чердачного люка и внимательно провожал меня взглядом. Ничего откровенно ужасного он не делал. Лишь когда я замечал его в определенный момент, то он выдавал очень забавным, каким-то пискляво-приторным голоском:
Я был воспитанным мальчиком, поэтому тоже отвечал ему:
После чего, как ни в чем не бывало, следовал до двери.
Сейчас я догадываюсь, что это был или наркоман на «приходе», или какой-то психически нездоровый чувак, а может и того хуже (учитывая его склонность наблюдать за детьми). Но самое странное, что я ни словом не обмолвился о нем взрослым. Не потому, что боялся. Незнакомец на чердаке просто не казался мне чем-то значительным или странным. Сейчас за такую халатность я бы отхлестал сам себя розгами, но так уж, видимо, устроен он – детский мозг. Воспринимает окружающий мир просто и непосредственно, таким, как он есть. Не пропускает через рациональные фильтры и не подвергает сомнению. Ведь если что-то вокруг происходит - оно просто происходит, а то, что делают взрослые - они делают правильно.
Впрочем, это лишь как пример, и история не о том парне, а о Сабуровых.
О Сабуровых я вспомнил буквально вчера, когда разбирал шкаф и наткнулся на свой школьный фотоальбом. Внутри что-то больно кольнуло. Я хотел его выбросить, но сдался и напоследок решил пролистать. Всегда завидовал людям, чьи полки, знаете, заставлены этими фотографиями в красивых и аккуратненьких рамочках, с которых на тебя смотрят счастливые лица. Ляльки в колясках, подростки на даче, довольные родственники, семейные посиделки, первый и последний звонки… Кажется, что кто-то заботливый сопровождал этих людей неотступно, документируя каждый счастливый момент. Если я прихожу к кому-нибудь в гости и вижу такое, то чувствую себя каким-то неполноценным.
Дело, конечно, не в фотокарточках, пленки - всего лишь бумага. И не в моментах, как таковых: счастливые или нет – они бывали у каждого. А в том, что у этих людей всегда находился кто-то, кому было небезразлично это запечатлеть. Мне кажется, мама ни разу меня не снимала.
В моем школьном альбоме снимков не больше десятка, да и те все «дежурные», сделанные школьным фотографом. Общая фотография класса за такой-то год, общая фотография класса за следующий. Среди однотипных картинок каким-то неведомым образом затесалось и единственное фото с Сабуровыми. Сами события, запечатленные там, я помню плохо, однако оно будто прорвало в голове невидимую плотину, отчего воспоминания, совсем другие, нахлынули на меня с такой мощной и живой силой, что мне пришлось встать и несколько раз обойти комнату, дабы унять возникшую дрожь. В мозгу повернулся какой-то рычаг. Я испытал, наверно, то самое чувство, каким мучилась в самолете мать Кевина из фильма «Один дома». Когда ты забыл что-то важное и изо всех сил пытаешься это вспомнить, а когда вспоминаешь, то просто не можешь поверить, как вообще мог такое забыть.
К слову, сама фотография была на редкость паршивой. Это был какой-то пикник. На фото я с потерянным видом пялился себе под ноги, мама как будто дернулась в последний момент, отчего ее лицо оказалось смазанно, а чета Сабуровых: такое ощущение, что они вроде и старались смотреть в камеру, но не смогли поймать ее взглядом, отчего казалось, что у обоих врожденное косоглазие.
Сабуровы не приходились нам родственниками и даже не были друзьями семьи. Скорее, их можно было назвать кем-то вроде просто знакомых, с которыми мать общалась более-менее тесно. Родичами мы вообще были обделены. Собственного отца я не знал, а со своими родителями мать не общалась: там была какая-то затяжная, полная взаимных обид ссора, поскольку те выступали против ее раннего брака (и оказались, конечно же, правы). В общем, когда встал вопрос, с кем оставлять меня с субботы на воскресенье, выбор автоматически пал на Сабуровых.
В тот период мама взяла подработку сиделкой, и на выходные меня нужно было куда-то «девать». В ее представлении ребенок, оставленный один дома, являлся чем-то вроде обезьяны с гранатой. Я от подобной идеи был, мягко говоря, не в восторге. Я был очень тихим и домашним ребенком и перспектива проводить выходные у каких-то людей, которых я до этого даже не видел, вызывала у меня легкую панику. Однако мое мнение редко когда принималось в расчет. В пятницу вечером я был отчитан за «неблагодарность», снабжен краткими инструкциями и поставлен перед фактом, что мне надо будет на таком-то автобусе, доехать до такой-то там остановки, на которой меня встретит «дядя» и все в таком духе.
Конечно, я не могу винить мать. В конце концов, она была замученной, рано состарившейся женщиной, чьих сил хватало только на то, чтобы изредка посещать родительские собрания, разогревать мне какие-то полуфабрикаты, а после работы валиться без сил. Родительские обязанности она выполняла насколько могла, но на такую роскошь, как материнские чувства у нее, пожалуй, просто не было сил.
Неудивительно, что в ее топорных и сухих наставлениях я просто запутался, и вышел не на той остановке. А может быть и на той, вот только приехал слишком рано или, наоборот, слишком поздно. В любом случае, когда я вышел на каком-то захудалом пятачке, где о наличие остановки сообщал лишь покосившийся знак, Сабуровых не было – меня никто не встречал. Я точно помню, что учился тогда во втором классе и было мне, наверно, лет восемь. Никаких мобильных телефонов не было и в помине, а возвращаться домой было страшно – это почти наверняка означило устроить скандал. В общем, я почему-то решил, что смогу отыскать дом Сабуровых сам, хотя даже понятия не имел, как он выглядит.
К слову, район тот был частным сектором, причем в наихудшем его понимании. Вот с этими домами барачного типа, глухими заборами и просто неимоверным количеством злобных собак. Пока я робко брел вдоль домов, они обдавали меня свирепым лаем, скалились загнутыми клыками и норовили сорваться с цепей. В общем, как можно догадаться, это с самого начала была плохая идея. Я шел куда-то, шарахаясь из стороны в сторону от собачьего лая, и о том, чтобы здесь сориентироваться не могло быть и речи. Район был большой, а все дома – одинаковые. Я уже решил поворачивать, когда из-под ближайшего забора вынырнула небольшая, но какая-то особо злобная псина и ухватила меня за лодыжку. Я закричал и тут же бросился наутек, хотя мне много раз говорили, что от собак бегать нельзя. Она же с азартом погнала меня прочь и преследовала вплоть до какой-то речушки, где я смог забраться на дерево и тем самым спастись. Псина облаяла меня напоследок и скрылась в зарослях тростника, а я спустился на землю, израненный и опозоренный.
Однако это было еще пол беды. Самое худшее, что я заблудился и найти обратную дорогу до остановки уже не смог. Прошатавшись по пыльным улицам туда и обратно, я, в конечном итоге, опустился прямо на ухабистую грунтовку, закрыл лицо руками и зарыдал. Мимо проходили люди, однако никто не обращал на меня внимания. Пока, в какой-то момент, я не почувствовал на плече чью-то руку. Это был дядя Трофим.
Я тогда сразу понял, что дядя Трофим и есть тот самый «дядя» – друг моей мамы, с которым мы наверняка разминулись, и он уже битый час бегал по деревне, разыскивая меня. Дядя Трофим потрепал меня по волосам, спросил о чем-то, потом осмотрел ногу и покачал головой. Затем он взял меня за руку и повел к дому, где они жили вместе с тетей Мелиссой.
Это был старый, но вполне добротный бревенчатый дом, с большим приусадебным участком, на котором, к счастью, они не держали собак. Тетя Мелисса в ответ на мое приветствие только кивнула, смерила меня очень строгим взглядом, велела сесть на лавку и закатать штанину. Она обработала мою рану, которая оказалась, к слову, совсем пустяковой, после чего ушла в соседнюю комнату, где начала вполголоса о чем-то ругаться с дядей Трофимом. Что являлось предметом спора, я толком не слышал, но догадался, что это из-за меня, отчего мне сразу сделалось стыдно и некомфортно. Впрочем, когда они вернулись, на лице дяди Трофима сияла добродушная улыбка.
Как уже можно понять, эта история о них: об этих странных людях, у которых мне волей судьбы пришлось проводить выходные на протяжении примерно трех месяцев. Странным в них было примерно все, начиная от внешности, заканчивая занятиями и тем, что их окружало, и свидетелем чего стал я сам.
Дядя Трофим и тетя Мелисса являлись супругами, насколько я понимаю. Причем, разными настолько, насколько в принципе могут быть разными люди.
Трофим был высоким и крепким дедом, с большой головой, длинными, как у гориллы руками и жидкой седой бороденкой. На его голове зияла огромная плешь, окруженная кольцом нечесаных, торчащих во все стороны прядей, напоминавших мотки паутины. Высокий морщинистый лоб, большой приплюснутый нос, широкий рот, будто как у лягушки. Вообще, все в его внешности было большим и каким-то гипертрофированным. Откровенно говоря, дядя Трофим был некрасивым и его можно было назвать даже страшным, если бы не добродушная и чуть глуповатая улыбка, которая не сходила с его лица, кажется, вообще никогда, делая его похожим на вечно смеющегося китайского божка из сувенирного магазина.
Тетя Мелисса была его полной противоположностью. На самом деле, я даже не уверен, что ее звали именно так. Помню только, что имя у нее было какое-то необычное: Милена или Ванесса, а может быть, Маргарита. Но для простоты буду звать ее именно так, как запомнил - Мелиссой. Это была невысокая, стройная и довольно красивая женщина, которую годы, казалось, обошли стороной, оставив лишь пару морщинок в уголках глаз. Сколько в действительности ей было лет, сказать было сложно. Если дядя Трофим выглядел хоть и крепким, но стариком, то тетя Мелисса: при одном взгляде едва тянула на тридцать, при другом - ей можно было дать и все шестьдесят. Она была немногословной и строгой, и эта строгость выражалась во всем: от острого кончика носа, до светло-рыжих волос, собранных в аккуратный пучок на затылке.
Если дядя Трофим был похож на гнилую картошку, то тетя Мелисса – на хищную птицу. А еще мне показалось, что она почему-то меня невзлюбила. Хотя ее истинное отношение ко мне, на протяжении всей этой истории, осталось скорее загадкой.
Меня проводили в мою комнату, где я уселся на край кровати и просто сидел, потому что жутко стеснялся. Дом Сабуровых вообще не располагал к чему-то ребяческому и напоминал какой-то музей вперемежку со складом. Большой и темный, в котором недоставало света, заставленный множеством громоздких шкафов и старинных вещей. К примеру, на полу моей же комнаты лежали большие «часы с кукушкой» (по всей видимости, неработавшие), где вместо кукушки из дверцы вываливалось какое-то черное тело, напоминавшее больше ворону. Все это не добавляло мне оптимизма. От одной мысли о том, что вместо привычного домашнего дивана и телевизора, я буду проводить каждые выходные здесь, меня снова пробило на слезы.
В комнату вошел дядя Трофим. Увидев меня, он очень расстроился и тут же попытался успокоить. Стал доставать из ящика какие-то игрушки и тряс ими перед моим лицом, однако своим чудаковатым видом лишь больше пугал. Наконец, дяде Трофиму будто пришла в голову какая-то другая идея. Он выскочил из комнаты и вскоре вернулся, одетый в длинное темно-серое пальто. Обычное на вид, очень старое, с высоким воротником и затертыми манжетами и локтями. Он похлопал в ладоши, привлекая мое внимание. Затем повернулся спиной, развел руки в стороны и замер, будто спортсмен, готовившийся провернуть какой-то акробатический трюк. Я тоже замер, уставившись на него, и даже на минуту перестал плакать. Дядя Трофим медленно втянул голову в плечи, чуть сгорбился, отчего лысая макушка скрылась за высоким воротником. Мне показалось, что он сейчас и правда сделает кувырок или что-то в таком духе, но, вместо этого, произошло нечто совершенно другое. Все его тело дернулось, потом изогнулось, будто по нему прошла волнообразная судорога, затылок полностью скрылся за тканью пальто, а его подол едва заметно заколыхался. Несколько секунд он простоял неподвижно, а затем подол приподнялся, и оттуда вылезла улыбающаяся Трофимова голова. Да, если кто-то не понял, то это выглядело так, что голова дяди Трофима исчезла с обычного места и вылезла откуда-то со стороны задницы, повернутая на сто восемьдесят градусов.
Не знаю, как сейчас я бы воспринял подобное зрелище, но мне восьмилетнему оно показалось очень забавным, и я от всей души рассмеялся. Дядя Трофим тоже смеялся, щуря глаза и растягивая рот до ушей. Он «вернул» голову на привычное место, а затем проделал этот же трюк еще раз. Тут уже я ухахатывался, держась за живот. Этот фокус с исчезновением головы, по всей видимости, сломал между нами какой-то психологический барьер, и вскоре мы с дядей Трофимом уже носились по дому, размахивая деревянными палками вместо мечей, к вящему неудовольствию тети Мелиссы.
В тот раз я провел, наверное, самые насыщенные выходные за свою жизнь, а в воскресенье дядя Трофим проводил меня на остановку, и я видел, как он машет рукой уезжающему автобусу. Удостоверившись, что у Сабуровых мне очень понравилось, мама вздохнула с облегчением и с того дня я начал проводить у них выходные. Каждую субботу, в десять утра, дядя Трофим встречал меня на автобусной остановке. Вечером каждого воскресенья он провожал меня обратно.
С годами воспоминания искажаются, вянут, сжимаются до размера горошины, и целый год может уместиться в пару-тройку каких-нибудь беззаботно-солнечных дней. Вот и мои деревенские каникулы, проведенные у Сабуровых, скукожились до пары локаций да нескольких эпизодов, а многое стерлось из памяти насовсем. Например, я совершенно не помню разговоров, лишь какой-то общий смысл сказанного, и даже сам голос дяди Трофима исчез безвозвратно. Сейчас мне интересно, каким он был. Скрипуче-старческим? Хриплым и грубоватым? А может быть мягким, каким говорят добрые дедушки в сказках? Не помню. На месте этого и многих других воспоминаний - лишь черное пятно.
Нельзя сказать, что мое времяпрепровождение сплошь состояло из ненормальных событий, встряхнувших мою детскую психику так, что та просто вытеснила их из памяти. Напротив, в большинстве своем оно было вполне обычно: мы играли с дядей Трофимом в бесчисленное количество игр, шастали по деревне, загорали на речке или гоняли кур.
Надо сказать, мы привязались друг к другу достаточно сильно. Едва я просыпался, еще ворочаясь под лучами восходящего солнца, вползавшими в мутные стекла, как уже видел в проеме двери его улыбающуюся физиономию. Он учил меня мастерить какие-то штуки из дерева, водил на ту самую речку, куда меня загнала еще злобная псина. Там мы удили рыбу или могли просто сидеть на берегу, кидая вдоль волн плоские камешки. Когда надоедало, то возвращались обратно и играли то в прятки, то в догонялки – всего и не перечислить. Дядя Трофим даже пытался обучить меня какой-то странной настольной игре, чем-то похожей на домино, где вместо костяшек - многоугольники со звериными головами. Однако, как бы он ни старался, я так и не смог вникнуть в правила, и мы бросили эту затею.
Но были и эпизоды, которые я… не вполне могу себе объяснить.
Например, уже на второй или третий визит, когда я бродил по придомовому участку, то забрел в какой-то сарай. Участок у Сабуровых был большим, и на нем располагалось много непонятных строений. Непонятных, потому что большинством из них никто не пользовался: скотины Сабуровы не держали, машины у них не было, то есть ничего такого, для чего могла предназначаться халупа размером с гараж. Сарай был открыт, и я вошел внутрь, но, к своему разочарованию, обнаружил его совершенно пустым. Когда глаза немного привыкли к темноте, то я понял, что он все-таки не пустой: у дальней стены были свалены в кучу какие-то доски. Естественно, мне стало интересно. Подойдя ближе, я увидел, что это не доски, а фигуры из дерева. Они были плоские, вырезанные из фанеры и похожие на рекламные стенды из магазинов, изображавшие людей и различных животных. Мальчик, девочка, лошадка - какие-то сказочные персонажи. Сказочные, потому что у девочки было сплюснутое, какое-то «рыбье» лицо, а у мальчика – борода и необычно свисавшие уши. Тем не менее, фигуры были раскрашены и мне очень понравились, поэтому я счел странным, что они лежат и пылятся в этом темном сарае. Захотелось вынести их на улицу. Однако, когда я взялся за «девочку» в красном платье, то оказалось, что она привязана: от ее шеи тянулась веревка, намотанная на металлический крюк. Тоже самое было и с остальными.
Я, совершенно без задней мысли, отвязал эту девочку с «рыбьим» лицом и только успел вытащить ее во двор, как из дома выбежала тетя Мелисса и обрушилась на меня с криками. Я помню, что в тот раз она отругала меня очень сильно, велела вернуть фигуру на место и даже проследовала вместе со мной в сарай, где самолично затянула узлы. До сих пор гадаю, что это было. Поначалу мне казалось, что это и правда какие-то рекламные штуки, но сейчас понимаю: в них было что-то именно детское. К тому же, в доме Сабуровых было полно детских игрушек. Возможно, когда-то у них были дети, и я, сам того не желая, потревожил дурные воспоминания. Но зачем было привязывать фигурки к крюкам? Или… они предназначались не для детей и были связаны совсем по другим причинам? В любом случае, в тот сарай я больше не заходил.
В другой раз было: дядя Трофим разбудил меня прямо посреди ночи. Против своего обыкновения он был предельно серьезен, и без улыбки его лицо в темноте казалось подлинно жутким, напоминавшим языческую ритуальную маску. Он ничего не сказал, только поманил меня рукой, и мы на цыпочках вышли во двор, освещаемый светом полной луны, похожей на большущий шмат масла. Дядя Трофим шепотом начал что-то мне объяснять, а потом мы двинулись в сторону огорода, где принялись одну за другой выкорчевывать и тщательно осматривать луковицы. Он сказал, что мы ищем некую «Муравьиную Глазку», природы которой я так и не понял, но она вылезла откуда-то «из глубины». Он также сказал, что если она «прорастет,» то «случится беда», а похожа «Муравьиная Глазка» на сгнившую луковицу с живым вороньим глазом на месте донца.
Мы переполошили всю грядку, но ее не нашли и затем полезли на участок к соседям, где занялись тем же самым. В тот момент я воспринимал это как страшноватую игру, которая не очень мне нравилась, однако наставления дяди Трофима выполнял беспрекословно. Мы провозились всю ночь, но никакой «Муравьиной глазки» так и не обнаружили, по крайней мере, я ничего такого не помню.
Уставшие и с ног до головы измазанные в земле, мы вернулись к дому: отмываться в колодце. Там нас и застала тетя Мелисса, принявшаяся в очередной раз за что-то отчитывать: толи за грязь, толи за потоптанный огород. А может быть потому, что мы не смогли отыскать злополучную луковицу.
С тетей Мелиссой у меня были, если можно так выразиться, совсем другие отношения, нежели с дядей Трофимом. Я уже говорил в начале, будто она меня невзлюбила. На самом деле – не знаю. Но если и так, то она никоим образом этого не показывала и относилась ко мне сдержанно, а иногда даже слегка с теплотой. Она не придиралась ко мне, и список ее требований был совсем небольшим: чтобы я ничего не ломал, не бегал по дому и доедал без остатка завтрак, обед и ужин. Поскольку я был ребенком, совершенно не избалованным в плане еды, то последнее не доставляло мне трудностей. К тому же, готовила она хорошо. Обычно, увидев чистую тарелку, тетя Мелисса кивала и улыбалась одними уголками губ, что для нее означало довольно высокую похвалу.
Тетя Мелисса никогда не играла и редко разговаривала со мной, занятая несчетным количеством разных бытовых дел. Поэтому временами инициативу проявлял я, и вызывался помочь в чем-либо по хозяйству. И хоть поручения, в основном, были скучными (нарезать овощи, перебирать ягоды, гречку и какие-то травы), я действовал из соображений долга и в надежде заслужить чуть больше ее расположения. Сама же она просила о чем-либо редко и лишь тогда, когда у нее случались эти… припадки. Каждый день, примерно в одно и то же время, тетя Мелисса закрывалась в ванной комнате и проводила там примерно до получаса, пока оттуда слышался плеск воды и неприятные звуки, как будто ее тошнит. Мне казалось, что тетя Мелисса чем-то серьезно болеет. Естественно, я ни о чем не осмеливался ее спрашивать и прилежно помешивал какой-нибудь бульон либо занимался еще чем-то, что требовало внимания. Однако совру, если скажу, что в эти моменты меня не терзало нездоровое любопытство.
Однажды случилось, что я не выдержал. Тетя Мелисса по обыкновению ушла в ванную, оставив меня на кухне. Я копошился у плиты, однако взгляд то и дело метался к светлой щелочке приоткрытой двери, которую в тот раз она не закрыла. Варево, стоявшее на плите, особо во внимании не нуждалось, поэтому я сам не заметил, как мое любопытство потянуло меня к ванной комнате. Я подумал, что смогу глянуть одним лишь глазком - особого греха ведь не будет. Подкрался поближе, приложился к крохотной щелочке, однако та оказалась слишком узкой. Я попытался приоткрыть дверь чуть-чуть. Было страшно от того, что я мог увидеть и страшно вдвойне, что тетя Мелисса может застать меня за подглядыванием. Но любопытство оказалось сильнее, и я осторожно потянул дверь на себя. Та предательски скрипнула. С испуга я отшатнулся и неловким движением распахнул ее настежь.
Тетя Мелисса стояла, склонившись над ванной и упершись руками в края. Она повернула ко мне бледно-серое, мертвецкого оттенка лицо. Как ни странно, на нем читалось полное безразличие. Она не стала ругаться и даже, как будто, не удивилась. Смерив меня взглядом, она лишь кивнула в сторону пластикового таза с водой, стоящего в углу, приказав его принести. На ватных ногах и пряча глаза, я тут же метнулся, подхватил этот тазик и поставил в центр ванной, как и было приказано. Она склонилась над ним, сжав чугунную стенку до хруста в костяшках. Ее начал скручивать какой-то болезненный спазм, и затем тетю Мелиссу стошнило. Но не в привычном смысле. Из нее изверглось что-то длинное и ярко-розовое, похожее на червя, с хлюпаньем упавшее в воду, которая вмиг окрасилась в цвет крови и ржавчины. Она откашлялась, после чего запустила руку в эту мутную жижу, схватило «это» и встряхнула несколько раз так, как обычно споласкивают грязную тряпку, потом выпрямилась. А потом… запрокинула голову и на манер искусного шпагоглотателя, отточенным и плавным движением, проглотила этот червеобразный отросток снова. У меня, кажется, подогнулись колени. Я врос в пол, пребывая в состоянии ужаса, смешанного с глубоким отвращением, однако просто не знал, что думать и как себя повести. Она же не произнесла ни единого слова, лишь еще раз махнула рукой, дав знак возвращаться на кухню. Мы вернулись и занялись обычными делами, как будто минуту назад ничего и не произошло.
Сейчас же меня не отпускает запоздалое понимание, что тетя Мелисса у меня на глазах выплюнула и вставила обратно собственную трахею.
Что тут сказать? Несмотря на то, что Сабуровы отнюдь не были просто чудаковатыми стариками, с присущими всем старикам странностями, а их быт, занятия и все, что их окружало, выходили за пределы какого-то понимания – все это никак не влияло на мое отношение к ним. Я даже не помню, как именно относился к подобного рода эпизодам. Наверно, воспринимал их просто как досадные неудобства. Ведь главным для меня было другое, если вы понимаете.
Вспоминается и несколько иных случаев, однако они не столь колоритны, я помню их совсем смутно, да и все это мелочи. Потому что самым необычным и… страшным занятием, которое и сейчас вызывает у меня легкую дрожь, было «кормление Губы».
Как я уже говорил, мы с дядей Трофимом часто рыбачили на местной речушке, в которой водились окуни довольно приличных размеров. Собственно, именно благодаря ему я вообще впервые узнал, что такое рыбалка. Однако пойманные окуни никогда не отправлялись на кухонный стол: они были предназначены для «Губы». Если по какой-то причине нам не везло, то дядя Трофим ходил на местный рынок, откуда приносил свежую рыбу ровно для тех же целей.
«Губа» обитала в самом дальнем сарае: кривом, покосившемся, с продавленной от снегов и дождей крышей. На его двери всегда висел здоровый амбарный замок. Этот сарай был почти незаметен с дороги, прикрытый кустами смородины и ежевики, отчего не очень внимательный гость даже не обратил бы на него внимания. Не обращал и я сам, пока дядя Трофим не отвел меня туда в первый раз. Сарай был небольшим, и все его пространство занимала широкая, вкопанная глубоко в землю бочка. Такая обычная жестяная бочка, какие используют на дачах для сбора воды, только очень большая, а вместо воды ее заполняла какая-то смолянисто-черная жидкость. О происхождении жидкости мне остается только догадываться. Она была густой, но не такой, как смола, скорее как мазут или нефть, только без запаха. Поверхность этой вязкой субстанции непрерывно подрагивала, как будто от ветра, а из глубины иногда всплывали и с хлюпаньем лопались толстые пузыри. Дядя Трофим говорил, что там «обитает Губа».
Именно тогда он и дал мне кулон со стрекозой. Золотисто-зеленого цвета фигурку из какого-то грубого и довольно тяжелого по весу металла: я помню, что кулон неприятно давил мне на грудь, хотя размера был совсем небольшого. Изумрудные фасеточные глаза, тонкие крылья, чуть загнутый хвост – дядя Трофим что-то рассказывал про нее, однако я, хоть убей, но не могу вспомнить. Понял только, что она требовалась для безопасности. Бояться было чего, хотя я и не понимал, как какая-то маленькая фигурка мне сможет помочь. А главное, не понимал, что же такое «Губа».
Обычно все происходило так. Мы с дядей Трофимом садились у входа на земляной выступ, подальше от резервуара, после чего он доставал из пакета рыбину и бросал ее в центр бочки. С влажным шлепком та плюхалась в черную жижу, но не тонула в ней, а тут же всплывала и начинала медленно дрейфовать по вязкой поверхности. В начале ничего не происходило. Потом откуда-то снизу раздавалось глухое и тяжелое бульканье. Оно было едва слышным, однако медленно и неуклонно нарастало, причем не волнообразно, а как-то резко – рывками, и на поверхность всплывали и лопались маслянистые пузыри. Жидкость в бочке начинала подрагивать, будто там, в глубине, бьют барабаны, потом приподнималась почти до краев - будто что-то выталкивало ее изнутри. Вскоре и стенки самой бочки мелко подрагивали.
Наконец, раздавался резкий и сильный всплеск: во все стороны разлетались черные капли, а на поверхности на сотую доли секунды показывалось нечто, что хватало рыбу и тотчас утягивало ее в глубину. Было слышно, как по стенам бочки, где-то внизу, раздаются глухие удары, как будто о них бьется нечто большое или карабкается на манер каракатицы. Дядя Трофим терпеливо ждал, пока поверхность черной жижи слегка успокоится и ритуал повторялся вновь.
Я наблюдал за процессом «кормления Губы» со смесью ужаса и того самого болезненного, до предела взвинченного любопытства, когда смотришь на что-то гадкое, но завораживающее и просто не можешь отвести взгляд. Каждая деталь этого жуткого представления: от белого брюха рыбины, до финального «всплеска», с которым та исчезала густой черноте, вызывала у меня трепет. Каждого похода к «Губе» я боялся, но одновременно и ждал, втайне надеясь, что в следующий раз смогу наконец разглядеть чудовище, которое утаскивает подношения на глубину. Должен сказать, что эта идея настолько меня захватила, что мой интерес к «Губе» и сараю начал становиться слегка нездоровым. Как я упоминал ранее, сарай всегда закрывался на замок, и дядя Трофим строго за этим следил, но упоминал также, что сарай был просто халупой - старой, как дедушкин лапоть. Абсурд состоял в том, что взламывать дверь и не требовалось, достаточно было отогнуть пару досок в стене, и открывалось достаточное пространство, чтобы протиснуться внутрь. Надо ли говорить, какая идея сразу пришла мне в голову?
Поначалу залезать я боялся и просто стоял снаружи, наблюдая, как медленно колышется поверхность черного озера, как будто на нее дует кто-то невидимый, да светящиеся пылинки падают с потолка. Конечно же, меня занимал вопрос, который возник бы у любого ребенка. Насколько глубока бочка?
Достаточно быстро я осмелел и начал забираться в сарай, затем осмелел настолько, что подбирался к самому краю, хотя подобного избегал даже дядя Трофим. Страшно было до мути в глазах. Черная жижа и то, что в ней находилось, вели себя достаточно «мирно» и абсолютно никак на мое присутствие не реагировали. Однако сам «резервуар» не имел ограждения, а стенки бочки находились почти вровень с землей: то есть, достаточно было одного неверного шага, чтобы оступиться и полететь вниз. Даже не знаю, о чем я вообще думал.
Хотя нет, думал я ровно о том, чтобы взять палку подлиннее и попытаться измерить глубину бочки. При этом черная жидкость вела себя необычно. Как и в случае с рыбой она будто бы не желала принимать ничего инородного и выталкивала чужеродный предмет на поверхность. Если в начале, при погружении шеста, я почти не встречал сопротивления, а жидкость напоминала по консистенции скорее мазут, то дальше она становилась все более густой: похожей на вязкий кисель, затем на достаточно плотную желеобразную массу. Однако я всегда преодолевал сопротивление и погружал «измерительный прибор» полностью – ни разу он так и не достал до дна. В очередной раз удостоверившись, что бочка «бездонна», я в восторге выскакивал из сарая, однако на следующий день возвращался, проделывая все тоже самое. Это превратилось для меня в собственный отдельный ритуал, правда, с не совсем ясной целью. Естественно, ни дядя Трофим, ни тетя Мелисса не были в курсе моих занятий.
Вскоре для меня открылась другое необычное свойство черной субстанции.
Я заметил, что жидкость, которая оставалась на палках после измерения глубины, через несколько часов исчезала бесследно. Не знаю, испарялась она или впитывалась, зато при наступлении темноты палки начинали светиться: тусклым бледно-красным свечением. Выглядело эффектно, как световой меч из каких-нибудь «Звездных войн». Впрочем, эффект пропадал быстро – уже при наступлении следующей ночи.
С этого момента фокус моего внимания сместился с непостижимой «Губы», которую все равно было никак не достать, на «исследование» этой вот загадочной черной жидкости. Я вспоминаю, что в тот день решил зачерпнуть ее в какую-то емкость, чтобы... да даже не знаю, честно говоря, для чего. Это было крайне глупой затеей. И случилось то, что и должно было случиться.
Как и обычно я забрался в сарай, прихватив с собой эмалированную миску, для подобных манипуляций совершенно не предназначенную. Как мог осторожно подполз к краю и с колотящимся сердцем попытался дотянуться до черной поверхности. Ее уровень был ниже земли, и мне пришлось опасно переваливаться через край. Зачерпнуть «образец» никак не получалось. Я попробовал и так и этак и, наконец, после очередной попытки смог дотянуться до жидкости, но вместе с посудой погрузил туда и собственные пальцы. В тот же момент я с криком отдернул руку. Нет, меня не обожгло и мне не было больно, но пронзило очень странное ощущение, сравнить которое я ни с чем не могу.
Я отполз к стенке сарая, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, а миска, тем временем, отправилась дрейфовать к центру озера. Я вмиг спохватился. Тут уже было не до экспериментов. Если посудина останется плавать до прихода дяди Трофима, то мое тайное увлечение раскроется, а я сомневался, что дядя его бы одобрил. Снова бросившись к краю бочки, я перегнулся так сильно, что кулон со стрекозой выскользнул из-под футболки и повис над поверхностью, едва не касаясь ее. Пальцы зацепились за краешек миски, но соскользнули, и рука вновь погрузилась в смолянисто-черное озеро. Мне кажется, в тот момент у меня вышибло весь воздух из легких, и я издал какой-то жалостный писк. Незнакомое чувство вернулось, усиленное в тысячу крат. По телу будто пробежал разряд тока. Описать это очень сложно. Звучит абсурдно, но рукой, на несколько секунд погруженной туда, я будто стал видеть…как если бы на коже одновременно открылась тысяча глаз. Хотя «видеть» - слово неподходящее. Я бы сказал, что это было нечто другое: какой-то совершенно чуждый человеку способ восприятия. В мозгу замелькали с бешеной скоростью образы: изъеденные ржавчиной стены бочки, слой какой-то слизи на них, толстые маслянистые пузыри, плывущие где-то там, в глубине. Голова закружилась, и я покачнулся. В глазах стало темнеть. Мне показалось, что кулон со стрекозой завибрировал, будто внутри него билось маленькое латунное сердце. Он раскачивался над угольной гладью как маятник, и от этого меня окончательно замутило. Наконец, я закрыл глаза и упал вниз.
Что произошло дальше я помню лишь смутно: в голове будто разорванное на мелкие кусочки письмо, обрывки которого никак не соединить вместе. Кажется, я с головой окунулся в черную жидкость, но она вытолкнула меня, и я беспомощно забарахтался на поверхности, ловя ртом воздух. Тело работало на инстинктах, потому что сам я не соображал, и не был способен воспринять ничего, кроме того жгучего, инфернального ощущения, которое захватило меня целиком, стирая все чувства и буквально выжигая сознание. Мелькнула единственная мысль, что я вот-вот «потеряю себя» - что бы это не значило, но и она тут же исчезла.
Я «видел» бугристые, покрытые наростами стены. Каких-то мелких существ, что копошились в щелях. Круглый туннель, ныряющий в глубину. Очень и очень глубоко. Дальше, чем я принципе мог бы себе представить. Куда-то туда, куда никогда не проникает солнечный свет, и где земля раскаляется и течет красным. Туннель, ведущий практически к центру Земли, но только выходит он… в каком-то совершенно в другом месте. А оттуда, из умопомрачительной глубины, перебирая по стенам лапами со скоростью гигантской сороконожки, стремительно движется нечто, и я «слышу» этот ритмичный, нарастающий гул.
Я «видел» все это одновременно, какую-то долю секунды, а в следующий миг… все исчезло.
Я обнаружил себя в той же позе: склонившимся над ямой, с невероятной силой сжимавшим в кулаке подвеску со стрекозой. Так сильно, что с пальцев капала кровь. Мне казалось, что он продолжал мелко вибрировать, обжигая мне кожу. Придя в себя, я только и смог, что прохрипеть что-то и отпрянуть от бочки: повалился на спину и отполз к самой стенке сарая. Надо сказать, очень вовремя. Пару секунд спустя черная жижа вздыбилась, раздался мощный, как пощечина, всплеск, и «Губа» утянула мою эмалированную миску на дно.
Сейчас о том, что случилось, я могу строить только предположения. Мне кажется, что со мной произошло что-то очень похожее на дежавю, только наоборот. Если при дежавю ты повторно переживаешь псевдознакомый эпизод, то я, напротив - пережил «не случившееся». Нечто, что произошло бы, упади я в тот момент в яму. Как предчувствие, только намного сильней. И мне кажется, что это было, своего рода, предупреждение от кулона, который подарил мне дядя Трофим.
Хотя я и понимаю, что все это звучит, как минимум, странно.
Самое нелепое в том, что я уверен: даже указанный инцидент не отбил бы моего болезненного интереса к яме, и, кто знает, как бы это закончилось, если бы не вмешалась судьба. Точнее, моя матушка. В конце весны она уволилась со своей подработки, и на выходные оставила меня дома. К моему огромному разочарованию, надо сказать, едва не перешедшему в слезы. Тогда я впервые пропустил свою поездку к Сабуровым. С тем же упорством, с каким она норовила сослать меня черти куда, она начала изощряться и придумывать различные причины, чтобы я оставался. Сказала, что в работе совсем запустила хозяйство, и мне хорошо бы помочь ей навести «генералку». Правда, в следующие выходные я снова никуда не поехал.
Мне кажется дело в том, что мама, из раза в раз наблюдавшая, как субботним утром я радостно улепетываю на остановку, попросту начала меня «ревновать». И решила, так сказать, перетянуть бразды привязанности в свою сторону. С того момента она действительно стала относиться ко мне немного иначе: теплее, что ли. Однако меня это уже мало заботило. Размолвку с дядей Трофимом и тетей Мелиссой, с их старым, но ставшим почти родным домом, я переживал очень тяжело. Парочку раз даже закатывал небольшие истерики, что мне на самом деле было не свойственно. Мать переносила их стойко и лишь пообещала, что скоро я снова с ними увижусь, но только теперь поедем все вместе: устроим полноценный семейный пикник. Этой встречи я ждал с нетерпением.
В назначенный день я рано проснулся, быстро собрался и резво сбежал по ступенькам подъезда. В предвкушении барабанил пальцами по подлокотнику кресла в маршрутке, пока та лениво виляла в утренних пробках. Мы доехали до пригорода, остановились и вышли в месте… в котором я прежде никогда не бывал. Пошли по аккуратно укатанной асфальтом дорожке, мимо домов, за заборами которых не было слышно злобных собак. Подошли к железным воротам, и мама нажала кнопку звонка. Они отворились, и я увидел перед собой мужчину и женщину. Они были молоды - возраста моей мамы, прилично одеты и совершенно мне незнакомы. Гладко выбритый, приятный на вид мужчина протянул маме руку. Женщина с кудряшками приветливо улыбнулась. Это и были Сабуровы.
Я встал как вкопанный, переводя взгляд с мамы на этих людей и совершенно ничего не понимал. На приветствие я не ответил, и молча отошел в сторону, усевшись на какой-то стул. Да. Все это время, на протяжении трех месяцев, я ездил и проводил выходные у каких-то совершенно незнакомых людей. Ситуация, которая, как это принято говорить, может произойти «только у нас», а еще у очень безответственных взрослых. Мать, отправляя меня на автобус в субботу и получая назад в воскресенье, считала, что все замечательно. Сабуровы, которые меня не дождались и которым, как мне кажется, не сильно-то и хотелось выступать в роли нянек, с облегчением решили, что мать передумала. Сообщаться друг с другом они почему-то не стали. Где я пропадал все это время, никого, в сущности, не волновало.
На этом вот «пикнике», который прошел крайне неловко и едва не закончился жутким скандалом, и была сделана та самая единственная фотография, которая непонятнейшим образом оказалась в моем детском фотоальбоме. Честно говоря, больше с этими людьми я никогда не встречался.
Мне сложно представить, о чем думала и что чувствовала мать после такого вот поворота событий, однако думать, говорить и вспоминать о «ненастоящих» Сабуровых с того дня она мне строго-настрого запретила, чему я отчаянно сопротивлялся. Я искренне не понимал, чем дядя Трофим и тетя Мелисса хуже этих выхолощенных и скучных людей – неужели лишь тем, что они были ее друзьями, а те нет? Ведь можно было поехать и познакомиться. Однако о чем-то подобном мать не желала и слушать, и я не понимаю даже сейчас, почему.
В тот период я пребывал почти что в отчаянии. Даже готовился сбежать из дома, однако на решающий шаг не решился. Тем не менее, я твердо пообещал сам себе, что когда вырасту (или хотя бы раздобуду деньги на автобус, который считался междугородним и был дорогим), то непременно навещу своих настоящих опекунов. Вот только потом… все как-то само собой закрутилось. Меня, уже не помню по какой причине, внезапно перевели в другой класс, где я впервые обзавелся близкой по духу компанией. Появились новые друзья, увлечения, игры, наконец, девочка, которая стала мне нравиться. Поездка к «Сабуровым» не отменялась, но как-то все дольше откладывалась. А на лето я вообще улетел в детский лагерь. Когда вернулся, то воспоминания о дядя Трофиме и тете Мелиссе, о жуткой «Губе», клокотавшей в наполненной черной жидкостью бочке, стали нереальными, тусклыми, все больше контрастирующими с той обыденностью и насыщенной жизнью, которая стала меня окружать. Кажется, я пару раз пытался рассказать о виденных мной чудесах в какой-то компании, но меня просто подняли на смех.
У детей ведь так тоже бывает: что-то приходит, что-то уходит, а ты воспринимаешь все это как должное.
В тот вечер я отложил фотоальбом в сторону и долго бродил по квартире, не находя себе места. Перевернул все вверх дном в поисках кулона со стрекозой: перерыл шкафчики, ящики, двигал тяжелую мебель, с какой-то глупой надеждой в сотый раз заглядывал под кровать, но тщетно. Сколько бы я не мучался и не напрягал память, одолеть этот ментальный барьер мне так и не удалось: о судьбе кулона я не помнил вообще ничего.
Я боялся, что если лягу спать, то какая-то часть воспоминаний сотрется, поэтому сел за стол и кропотливо записал все, что помнил, а когда закончил – снаружи уже светало.
Я заварил себе кофе. Вышел на балкон и долго курил, наблюдая, как рыжие лучи солнца лениво скользили по крышам. Накрыла тягучая и горькая ностальгия. Мне представлялся деревенский дом, тенистая речка и дядя Трофим, который каждое утро выходит и ждет меня на автобусной остановке, хотя я давно перестал приезжать.
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram