Голодные
Глава ШЕСТАЯ, в которой Галя идёт к свету
Лес встретил ее настороженной тишиной и сырой, пахнущей еловой смолой и прелыми листьями прохладой. Галя, часто опираясь на вилы, тяжело ступала по земле, поднимаясь все выше на горку — туда, где уже чернел настоящий, густой и недружелюбный лес.
— С вилами, — сказала она вдруг. — А чего ж не с лопатой? Топор же надо было брать, Галя… Надо было брать топор...
Дорога была размыта дождями, заполнившими до краев глубокие колеи от тракторных шин, а по обеим ее сторонам растекались лужи поменьше, между которыми влажно серела грязь. То тут, то там виднелись широкие, размазанные от тяжелой поступи следы босых ног. Понять, куда направился Пашка, было несложно — да он и не пытался как-то скрываться. Галя шла по его следам, иногда переходя на легкий бег.
Через несколько минут впереди, на грязи, что-то забелело, и в груди Гали неожиданно екнуло. Она отстраненно удивилась — казалось, эмоций она уже сегодня испытать не может, а вот увидела белое пятно в грязи — и сразу вспомнила девочку, метнувшуюся перед ее колесами в утреннем тумане когда-то миллионы лет назад. Подойдя поближе, Галя разглядела, что это блузка — изорванная и смятая. Чуть дальше лежали джинсы, трусики и левая кроссовка. Галя заскрипела зубами, выдохнув, уняла появившуюся было дрожь.
Полина сделала так, чтобы Паша больше никогда не отвлекался на свой голод. Очевидно, что раздевал он девочку для других целей. Но когда Галя думала про «другие цели», спокойнее ей почему-то не становилось.
Прибавив шагу, она поспешила по влажно темнеющей в наступающих сумерках дороге. Сверху загрохотал гром — обещанная гроза наконец-то давала о себе знать.
— Я быстрее тебя, — пробормотала Галя. — Все равно догоню…
Следы на грязной земле исчезли. Вот только что — были здесь, а затем вдруг пропали, мазнув напоследок по колее вытянутым отпечатком ступни. Будто бы Паша запрыгнул куда-то, и дальше уже ногами земли не касался.
— Нет, — Галя заозиралась по сторонам. — Не может быть. Куда он…
Расстояние от грязи до того места, где начинался, собственно, лес, было огромное. Ни один человек бы не смог просто так перемахнуть несколько метров размытой, глинистой дороги так, чтобы не оставить ни одного следа. Галя, выругавшись, прошла по дороге еще метров двадцать. Ничего. Она вернулась, нашла последние следы. Воткнув вилы в землю, присела на корточки, уставившись на смазанный след босой ступни.
— Куда же ты упрыгал, сволочь? — Галя кинула взгляд на лес. — Не мог же обратно по своим следам пойти — босым бы не получилось…
Внезапно она поняла, что за ней кто-то наблюдает. Не было мурашек или холодка в затылке — просто все ее тело почувствовало чужой взгляд, которого раньше не было, кожей уловило чей-то интерес к себе. Мир вокруг изменился, стал более резким и холодным, будто кто-то убрал из него все теплые оттенки.
Галя медленно повернула голову и бросила взгляд за спину — туда, где сквозь просвет между деревьев виднелся далекий, приземистый деревянный дом, будто бы обрамленный ветками и сучками деревьев, которые сложились так, что ни одна линия не перечеркивала его силуэт. Не отрывая взгляда, Галя выпрямилась и, нащупав ладонью черенок вил, шагнула с дороги.
Под ногами хрустнули сосновые иголки, налипшие на измазанные глиной подошвы. Галя не смотрела вниз — она уже поняла, что под ее ногами не та дорога, что была раньше. Руку дернуло назад — вилы за что-то зацепились. Галя не обернулась — она откуда-то знала, что нельзя оборачиваться, и нельзя отрывать взгляд от дома вдалеке — даже моргать стоило с осторожностью.
Она сделала еще один шаг. И еще.
Позади нее вилы с треском ломали ветки каких-то кустов, которые Галя даже не заметила. Ладонь, сжимающая черенок, вспотела, участковая наклонилась вперед и шла теперь, склонившись к земле, будто бы ей в лицо бил сильнейший ветер.
— Не-е-ет уж, — хрипела Галя. — Вилы мне пригодятся. Раз уж сами пригласили — впускайте, как есть…
По бокам, в лесу, шумел ветер, которого она не чувствовала. Иногда в нем звучали обрывки слов — но языка, на котором они были произнесены, Галя не понимала. Пот заливал глаза, но участковая даже не смахивала его — когда дом приблизился настолько, что стали видны низкие, вытянутые окна, ей пришлось схватиться за черенок второй рукой и волочь за собой вилы всем телом, будто плуг по непаханной земле. Несколько раз она чувствовала, как что-то в них врезается — будто кто-то спотыкался о черенок и некоторое время тащил его вбок, но все это происходило в молчании и в полной тишине.
Вывернутые за спину руки начинали ныть. Галя понимала, что бо̀льшая часть дороги позади, но силы были на исходе. Несколько раз она видела перед собой грязные, влажные следы босых ног — но расстояние между ними было огромное, будто отпечатывался только каждый десятый шаг. Или будто Пашка летел сквозь лес, лишь изредка касаясь ногами земли.
Перед последними деревьями подошвы ее ботинок начали рыть мягкую глину, и Галя, склонившись почти до земли и не отрывая взгляда от дома, рванулась вперед, чувствуя, как начинают разжиматься пальцы. Теперь она точно, явно почувствовала, как кто-то тянет вилы назад — иногда немного раскачивая их влево-вправо, будто пытаясь понемногу утомить и так немеющие пальцы. Кто это был, и зачем ему Галины, вилы — узнавать не особенно хотелось, но она понимала, что разжимать пальцы нельзя ни в коем случае.
На лицо упала первая крупная капля дождя, позади чавкнуло — и Галя повалилась на траву, задыхаясь и пытаясь сплюнуть тягучую слюну опухшими, непослушными губами. Когда перед глазами прекратили плясать круги, она привстала на колени и, наконец, посмотрела через плечо.
Лес за ней разрезала глубокая, прямая канава — даже, скорее, неглубокий ров, покрытый зеленым узором высохшей ряски, а лес рос теперь гораздо выше: начинаясь от края рва, высохший, корявый и какой-то неправильный, он расходился вверх и в стороны, постепенно становясь зеленее и гуще. Присмотревшись, Галя поняла, что все деревья вдоль рва тянутся прочь, каждым своим изгибом стремясь в сторону «нормального» леса — будто бы деревья не хотели, чтобы хоть одна ветка росла над этой высохшей заболоченной канавой. Их стволы на несколько метров вверх от основания были измазаны тиной и высохшей грязью — так бывает, когда уровень болота то поднимается, то падает. Здесь и там наружу пробивались тонкие, изломанные бледно-синие ростки, напоминающие картофельные — но более ветвящиеся и мерзко-влажные, словно вчерашняя вермишель, вытянутая из холодильника.
Галя уже не удивилась, когда, посмотрев на вилы, увидела нанизанное на них железное, слегка заржавленное ведро, все смятое и грязное. Все еще лежа на траве, Галя уперлась в него ногой — и ведро с противным скрежетом слетело с зубцов, выронив на землю маленький клочок бумаги, который Галя автоматическим, инстинктивным движением убрала в карман. Она и сама не понимала, почему не оставила его валяться на земле, и часто потом, возвращаясь к этому моменту, гадала, что же в тот миг заставило ее так поступить. Но правда была в том, что ей просто не хотелось, чтобы на этой проклятой земле валялось хоть что-то нормальное, не несущее в себе печать окружающей, вывернутой наизнанку действительности.
Галя поднялась на ноги. Вытерла пот. Посмотрела на дом.
И встретилась глазами с улыбающимся Пашкой. Тот сидел на завалинке около распахнутой, висящей на одной петле двери. Поймав Галин взгляд, он помахал ей и улыбнулся. Галя приблизилась, выставив перед собой вилы.
— Где она? — Пашка, не отвечая, все так же смотрел на нее, улыбаясь. Между его ног пенилась, пузырилась черная рана. — Девчонка, которую ты унес. Она в доме?
Паша обернулся на домик и выдохнул:
— Бабка? Что за бабка? Она внутри?
Пашка оскалился и, уперевшись в полусгнившую скамью ладонями, попытался подняться на измазанные в иле, почерневшие как от огня ноги.
Галя выбросила руки вперед — и вилы погрузились Пашке под грудь. Зубцы вошли немного криво, справа — чуть выше, чем слева. Пашка выдохнул и сел обратно на завалинку. Продолжая улыбаться, он опустил руки и стал ощупывать торчащие из него зубья. Галя, напрягшись, всадила их еще глубже.
— Кто там? — раздался голос из дому. — Заходите, пока не полило, а то уже скоро...
Галя тяжело, мучительно сглотнула. Вытерла пот с лица, случайно задела рукавом ухо, и левый глаз мгновенно заслезился от боли. За распахнутой дверью виднелась лишь чернота.
— Ну что ты там? Намокнуть решила? Заходи, говорю, здесь твоя девчонка.
Пашка вновь попытался встать — и на этот раз она ему позволила. Отступила на пару шагов назад и рывком выдернула вилы. Пашка замер, разглядывая дырки в груди.
— В дом, — хрипло приказала Галя. — Вперед, шагай.
Пашка повернулся к дверям в пол-оборота, посмотрел на Галю и вдруг по-доброму, легким движением махнул рукой, будто бы приглашая ее в гости — а затем шагнул в темноту.
Галя прыгнула вперед и, всадив ему вилы под лопатки, затолкала внутрь.
— Лечь на пол! Всем лечь на пол! — заорала она. — У меня пистолет! Всем лежать!
— Нет у тебя ничего, — раздался старушечий голос, и Галя, пару раз моргнув и дав глазам привыкнуть к полумраку, все-таки увидела бабку, сидящую за столом у самой стены. — Только вилы с собой и притащила. С наганом бы пройти и вовсе не смогла — утянуло б с концами. Но даже то, что какое-то железо с собой приволокла — очень похвально! Умничка прям!
Галя быстро огляделась. В углу серело каменное брюхо русской печи в старой осыпавшейся побелке, рядом стояла низкая, приземистая скамья, на которой сидела совершенно голая Рита. Глаза ее, широко раскрытые и безучастные, смотрели вниз. Одна из досок в полу была вытянута и установлена на торец, а из черноты подпола торчали уже знакомые бледно-синие ростки. Сразу же за открытым подполом стоял стол, за которым и сидела старуха. Рядом с ней примостилась Любка Полянская, прикрывавшая лицо ладошкой и кидающая на Галю смешливые взгляды. Выглядела жена лесничего совершенно безумной — всколоченная, со вставшими дыбом поседевшими волосами и в домашнем халатике, небрежно завязанном под грудью.
Паша двинулся вперед, потащив за собой и Галю. Тяжело переступив открытый подпол, он направился к краю стола, поближе к печке, в которой еле слышно потрескивали дрова. Галя с облегчением разжала уставшие пальцы — и Пашка, задевая вилами стены, печку и стуча черенком по чугункам, уселся на заскрипевший под его весом табурет.
— Садись, милая, — старуха ткнула тощим бледным пальцем на противоположный от Пашки край стола. — Про вилы свои забудь. Пашка их ребрами теперь намертво зажал. Надо было припасти железо, вот что тебе надо было. А ты, как я и думала, первого же голодного им ткнула. Теперь — только слушать.
— Девочка, — Галя посмотрела на Риту. — Я за ней. От вас мне ничего не надо…
Любка прыснула в ладошку, косясь то на старуху, то на Галю.
— Ведь она еще ребенок, — сказала вдруг Галя. — Зачем она вам? В ней и мяса немного…
— Мя-ясо, — протянула старуха. — Много ж ты понимаешь. Садись, говорю.
Позади раздался то ли всплеск, то ли глухой удар. Обернувшись, Галя увидела стоящую в дальнем углу высокую деревянную бочку, еле заметно подрагивающую от каких-то скрытых за ее толстыми стенками движений.
— Ты туда не смотри, — вновь заговорила старуха. — Она взгляд-то чувствует, даже через дерево. Может и в ответ посмотреть… А ты пока не потянешь… Мы тут с Любкой давно уже ее ворочаем да подкармливаем. Скоро выйдет уж...
— Что там? — Галя отвернулась от бочки и, переступив через раскрытый лаз в подпол, шагнула к столу. — Кто там ворочается? Где младшая дочь Полянских? Это она?
— Сначала сядь, — старуха перестала улыбаться. — Поговорим немного…
Галя нащупала телефон Шушенкова в кармане. Работает ли он? Или дорога через это высохшее болото привела его в негодность? И если нет — то смогут ли ее здесь найти?
— Все равно ты ей уже ничем не поможешь, — продолжила старуха, видя, что участковая сомневается. — Говорю же — давно там сидит, дольше, чем тебе кажется. В бочке время-то по-другому идет. Придет час — сама увидишь, кто оттуда вылупится. И от тебя, родная моя, зависит, в какую сторону она жрать будет… садись, говорю!
Галя медленно опустилась на скамью. Лицо старухи было теперь прямо напротив ее собственного. Серое и высохшее, оно почти сливалось с заросшей паутиной стеной позади нее. И черные, изломанные узоры грязи на стене перекликались с древними, глубокими и темными в неверном свете печи морщинами.
— Как тебе дом? — старческие губы расплылись в усмешке. — Нравится? Я давно здесь живу… с войны еще…
— Я женщина. Мать. Сестра. Дочь. Как и ты. Как и все мы.
Любка вновь затряслась от смеха, затыкая рот ладонью и отворачивая от старухи лицо.
— Просто иногда… у нас всё это забирают, — продолжила старуха. — Подует войной — и ты уже больше не дочь. Приедет городской, выпьет лишка, да разъярится по-пустому — и вот ты уже и не сестра ничья, — она наклонилась к Гале, положила сухую руку на деревянную столешницу перед ней. — А пройдет кто-то чужой через двор, с темными голодом в глазах — и ты уже больше не мать…
— Заткнись, — Галя сглотнула. — Про это — ни слова…
Старуха убрала руку со стола, несколько раз кивнула, будто соглашаясь с чем-то — и вновь откинулась назад.
— Говори, не говори — а правду не укроешь. Мы слабы. Каждый, кто сильнее, может себе кусок нашей жизни оторвать. Растоптать, сожрать, закопать где подальше — а ты живи тем, что осталось. Сиди в доме, плачь, когда светло — и кричи, как стемнеет. Ночь за ночью. День за днем. А когда так долго кричишь — кто-то обязательно да услышит…
Бочка позади опять дернулась, ударившись краем о стену.
— И кто, — Галя отвела взгляд от бочки, — кто тебя услышал, что ты людей жрать стала?
— Сначала-то я услышала будто бы там, — старуха ткнула пальцем вниз, — ползает кто-то. Открываешь днем — никого, и даже следов нет. А по ночам — звуки такие, будто бы мышь в соломе возится да бормочет по-звериному. А потом — и голоса различать оттудова стала.
— Откуда? — вырвалось у Гали. Лицо у нее стало очень бледное и недвижимое, будто бы на старых фотографиях.
— А оттудова, откуда и ты слышишь, — старуха посмотрела вниз, за спину Гали, прямо на черноту открытого подпола. — Все оттуда идет, из землицы… Не мне тебе рассказывать. Ты ведь уже месяца два как с погребом-то говорить начала? Или раньше? Али пока только слушаешь?
Галя молчала и будто бы даже не дышала. Старуха несколько секунд глядела ей в глаза, а потом, будто что-то поняв, кивнула.
— Значит, пока только слушаешь… Ну вот и я слушала. Как мертвые со мной из-под пола говорят. Только слов не разберешь. Голоса вроде — их, а слова чужие, непонятные. Иногда как всхлипнет или вздохнет по-родненькому — так хоть сама в подпол прыгай да в землю зарывайся… Я и прыгала. Руками вот этими вот, — она подняла с колен ладони и потрясла ими перед своим лицом, — землю сырую разрывала, чтобы до голосов этих докопаться. Просила, молила все… чтобы или откопать уже — или совсем оглохнуть. А откопала кое-что другое…
— Что откопала? — Галя уже не смотрела по сторонам, не отрывала взгляда от ее лица. — Что там было?
— Ро̀сти, — старуха улыбнулась, будто бы извиняясь. — Думала, что поинтереснее скажу? Да нет. Обыкновенные ро̀сти, какие у всех по подполам да по сараям по весне пробиваются. Только простые ро̀сти из картошки тянутся, ее соками питаются — а эти черт знает, откуда шли. Сначала один нашла — так чуть ли не могилу целую в подполе вокруг него вырыла. Метра на полтора из земли вытянула — а он все не кончался. Потом второй пробился. А дальше они уж строем поперли, и все толще и толще… Пока сквозь доски не проклюнулись. Тогда все и случилось.
Пашка вдруг резко, сильно ударил кулаком по столу. Галя, вздрогнув, посмотрела на него. Пашка склонил голову вниз и мотал ею из стороны в сторону, будто пьяный.
— Не обращай внимания, — сказала старуха. — Это он с железом борется. Вскоре для него все закончится.
— А для тебя начнется, — пробормотала вдруг Любка, но под взглядом старухи вновь закрыла рот ладонями и склонилась голову на стол, трясясь от смеха.
— Ночью стали ко мне они приходить, — сказала старуха, опять повернувшись от Любки к Гале. — Вроде бы несколько их было, хотя я до сих пор точно не знаю — сколько. Просыпаюсь иногда — и чувствую, что кто-то рядом стоит да смотрит. А я уж совсем вымотана была — мне хоть кто приходи — не испугаешь. Тогда он на меня ложиться принялся. Не кривись, не надо, — заметила старуха Галину реакцию. — Я не про то говорю, про что ты там подумала. Они на меня не так ложились. Не как мужчина. А как снег на кладбище ложится. Как тень на лицо, или как пар на стекло. Веса совсем не чувствуешь — только запах сильнее, да кожа будто разом вся липкая такая. И слова, наконец, различаешь. А там такие слова, Галенька, — старуха мечтательно причмокнула, — никакого мужика не надо. И все понятно сразу — и что нужно сделать, и как куда повернуть, чтоб все у тебя получилось…
— Что получилось? — хрипло спросила Галя.
— А сама-то как думаешь? — Старуха широко, хищно улыбнулась, и Галя увидела, как дрожит ее нижняя челюсть, полная кривых, торчащих в разные стороны зубов. — Чтобы сволочей этих в погонах цветных — собаки их же погрызли, как я подушку грызла, когда они батю увели. Чтобы пьянь эту с города грузовиком об стену приперло, и он свое нутро несколько часов на железо выташнивал, пока совсем не издох. Чтобы подгнилыша этого, что Степку моего со двора…
Старуха сглотнула, опустила голову, несколько раз выдохнула — и вновь заговорила, не поднимая взгляд.
— Я все делала, как они велели. Слушала и послушАлась. Завязывала ро̀сти как велено, ломала их, где нужно, соком губы и соски свои смазывала, насыпала по карманам земли из подпола, даже воду стоялую пила… А потом, — старуха вдруг рывком подняла голову и рассмеялась, — потом он вернулся, пришлый этот… Обратно на двор явился, и будто не помнил даже, что уже здесь бывал… А я к тому времени все о нем знала… Что ходит по колхозам да элементов выслеживает. Что в кого пальцем не ткнет — всех куда-то уводят, да так уводят, что не возвращаются. Я его как гостя дорогого приняла, и чарочку поднесла, и спать с собой постелила — а перед глазами все Степка мой стоял, как живой. Прямо будто бы и не терялся никогда…
— И что? — Галя не отрывалась от ее лица. — Что ты с ним сделала?
— Ты, кажется, хотела узнать, когда я людей есть начала? — Старуха вытерла слюну, выступившую на губах. — Вот тогда-то и начала. Долго я его ела, месяца четыре. Держала в подполе и кусочки каждый день с костей его ножницами снимала. Его искать приходили, с винтовками. Он им из подпола орет — помогите-спасите, братцы! А они будто и не слышат. А я потом спускаюсь к нему — и продолжаю… Главное — слушать, что говорят, и делать, что велено… А как стены изрисовала — так и эти, с винтовками, приходить перестали. Разве что только сама их приглашала…
Галя подняла глаза на стену за старухой и прищурившись, вздрогнула. То, что она приняла за грязь и паутину, было на самом деле узорами. Ломаные, несимметричные то ли буквы, то ли символы покрывали все стены — где свежие, черные, а где — почти прозрачные от времени угольные штрихи. Один из них, встречавшийся особенно часто, показался ей смутно знакомым — но понять, когда она его видела, Галя не успела. Пашка вдруг резко вскочил на ноги, черенок позади него ударился о печь — и он с грохотом уселся обратно на табурет.
— Галя, — сказал он слабым голосом, а потом поднял вверх испуганное, дрожащее лицо. — Это ты здесь? Я что… я что, напился?
— Железо, — со злостью сказала Любка. — Гляди-ка, вытравило...
— Его там столько и осталось, вытравливать неча было, — проворчала старуха. — Все равно недолго уже. Успеем.
— Любка, ты? — вдруг спросил Пашка, часто моргая. — А где Мишка твой? Я у вас сижу?
— Что ты от меня хочешь? — спросила Галя старуху. — Я тут при чем?
— А при том, что стара я стала, — сказала бабка. — Не могу уже делать… что велено. И кого велено — тоже. Слышу их теперь с трудом, половину не разобрать уже, а переспрашивать без толку. Слова появились — все новые, я таких и не знаю. Вскоре и меня приберут. А им замена нужна.
— Это ты обо мне? — настало Галино время улыбаться. — Думаешь, я на твое место усядусь? В доме этом? Людей в подполе жрать?
— А где хочешь, там и усаживайся, — сказала старуха. — Можешь и у себя. Подпол-то и у тебя разговаривает? Вскоре и ро̀сти выползут. Та, что до меня их слушала — вообще на дереве жила. И не ела никого, только, — тут она усмехнулась, — выпивала да по ветвям развешивала. Что хошь делай, как угодно мсти за себя и за своих, за ребенка убитого да мужа, что пулю проглотить решился стылой осенью. Только дорога твоя — давно назначена снизу. Не зря ты меня нашла-то. И вообще — все не зря.
В кармане Гали еле слышно ойкнул телефон. Не удержавшись, она положила руку на карман, где он был спрятан — и лишь потом поняла, что этим себя выдала.
— Людей своих ждешь? — понятливо кивнула старуха. — Этих, с винтовками? В разноцветных погонах?
— Берет связь-то, — улыбнулась Галя. — А значит, и они до сюда дойдут. И тогда — за вас возьмутся…
Любка вдруг откинулась назад и расхохоталась во все горло, тыча пальцем в сторону Гали.
— Не берет, — сказала старуха, когда Любка, всхлипывая, замолчала. — Связь твоя. Не берет. Это они, те самые, к тебе обращаются. Поговорить с тобой хотят.
— А ты достань штуковину-то свою — и погляди. Авось поймешь чего-то…
— Как же она удивится, — опять засмеялась Любка. — О-о-о, это будет ну просто нечеловечески смешно! Лучшее воспоминание в жизни!
Галя вытащила телефон Шушенкова из кармана и посмотрела на засветившийся экран. Облизнула губы.
— Что это? — спросила она старуху. — Это откуда?
— А ты как думаешь? — спросила та. — Ты не бойся, посмотри…
Галя вновь посмотрела на экран, туда, где висела «всплывашка» с маленькой фотографией ее сына.
«У вас новое воспоминание. Вспомните, как это было».
Галя протянула палец и дотронулась до лица своего мальчика . Всплыл экран графического пароля.
— Не могу, — Галя попыталась унять дрожь. Не получилось. — Не могу посмотреть. Запаролено…
— Так рисуй же! — Любка вскочила на скамью и подняла руки к самому потолку. — Рисуй же его! Говори с ним! Дай ему знать, что ты готова!
— Давай, милая, — старуха наклонилась в сторону Гали. — Ты знаешь, что делать…
Галя посмотрела в злое, старческое лицо, а затем — на стену за ним.
И увидела его. Символ, десятки, если не сотни раз исполненный углем на обшарпанных стенах.
Ее палец задвигался по экрану, точно повторяя символ на стене. Рисуя знак, который она уже видела до этого — там, в деревне.
Точно как делал Шушенков, когда разблокировал телефон.
Экран вспыхнул ярче, и Галя наконец увидела фотографии.
— Посмотри на ее лицо-о-о, — бесновалась Любка, тыча сверху пальцем. — Ты бы только видела сейчас свое лицо! Он покажет! Он тебе ВСЕ покажет!
Любка зарычала, выплевывая слова, задрала голову в потолок. Бочка в углу ходила ходуном. Но Галя ничего не слышала и не замечала.
Он был там, ее мальчик. Маленький, счастливый. В лесу. Вместе с Шушенковым.
— Он же их сюда и водил, в лес этот, — сказала старуха, и Галя услышала каждое ее слово, несмотря на крики и грохот вокруг. — Твой уж и не первый был. Но в тот раз он ближе всего ко мне подобрался. Очень боялся, что уж своего-то сыночка ты даже под землею отыщешь. Раньше он все случайных подхватывал. В тот день ро̀сти сложились в слова, я их прочла — и поняла, что велено. А велено было с ним поговорить. И отпустить. А потом — ждать тебя.
Счастливых фотографий оказалось немного. Остальные были ужасны.
— Он оказался не из робких. Зверь в человечьем теле. Некоторые рождаются уже голодными, ты же знала? Вот и друг твой — из таких… Сначала меня убить думал. Я же вышла, когда он уж закончил его раскладывать по травке да пригорочку… А тут я. Он весь перемазанный, со спущенными штанами — к кобуре пополз. Да только я его быстро усмирила, когда накидку сбросила да во весь рост поднялась. Тогда он и понял все, и служить согласился. С тех пор — только мне их приводил, а я их в бочку складывала. Запасы делала. Вот, наконец — доделала...
Там были и другие фотографии. Оказалось, что муж соседки Шушенкова был вовсе не на вахте. И сама соседка оказалась там же — в этих фотографиях с верхнего ракурса, вся в красных тонах.
— Это их тебе подарок, — прошептала старуха. Она привстала, уперевшись кулаками в старый стол, нависая над Галей. — Их добрая воля… Прими ее — и получишь то, что хотела…
«Помощь не приедет, — поняла Галя. — Шушенков никому ничего не написал… И не ответ это был, а просто телефон ему так напоминал, что он когда-то творил...»
Галя посмотрела на старуху и вдруг увидела их, — те самые ро̀сти. Они оплели низ старушечьего тела, скрывались под старым, полуистлевшим платьем, вылезали сквозь дыры в ткани на уровне живота — и вновь врезались где-то под грудью. Ног у старухи вовсе не было — лишь густое, склизкое переплетение бледных, венозных ростков, уходящих вниз, сквозь проломленные доски — в самый подпол.
— Галя, — пробурчал вдруг Пашка. — А что это такое? Это вообще законно — вам такое творить? Я ж пожалуюсь… — он вдруг уронил голову, зацепился взглядом за свои ноги и, пробежав глазами вверх, увидел-таки то, что от него осталось. Раскрыв рот, Пашка издал тяжелый, нарастающий стон, который перешел в полный нескрываемого ужаса крик.
— Заткни его, — злобно бросила старуха, обернувшись к Любке. Та прямо по столу подошла к Пашке и, схватив его за голову, стала бить о столешницу.
Где-то за спиной зарыдала, приходя в себя, Рита.
— Вспомни его, — старуха, перебирая кулаками, продвинулась по столу еще дальше — будто бы ро̀сти толкали ее ближе к Гале. — Вспомни, как ты его любила. Это же не ушло никуда? Ты ведь не Любка, чтобы дитятко свое в бочку запихнуть, чтобы его без любви оставить и в тварь обратить. Ты его всю жизнь любила, как и я. А настоящая любовь никогда не уходит. Она навсегда. Только гнить внутри тебя любовь эта начинает — и сочится наружу. Будешь в себе держать — сгниешь. А ты выпусти. На других выпусти. На этого выпусти, из-за которого тебе сейчас больно. И не думай про ту дуру, что сзади ревет. Она уже мертва. Бочка откроется — и все. Она уж и не человек, а так — угощение, закуска. А ты, Галюша, останешься. И они останутся. И друг твой — он тоже останется, и будет здесь, пока ты их помощь не примешь — да не позволишь ему больше такого творить.
Галя выронила телефон на стол. Кажущиеся горячими, влажные ладони старухи поглаживали ее пальцы, успокаивали. Примиряли. Участковая подняла голову, взглянула старухе в лицо. Та улыбнулась — печально и зыбко, будто бы все уже решено. Галя медленно, тяжело кивнула.
— Это они тебе так сказали? — спросила она хрипло. — Что если не выпустишь — сгниешь?
— Они, милочка. Все, что знаю — от них узнала. И ты тоже, Галюша — узнаешь обязательно.
Пашка уже давно молчал. Любка с упоением продолжала бить мертвеца головою о стол.
— А я вот только сейчас поняла, — улыбнулась Галя и сжала руки старухи в ответ, — что не зубы у тебя во рту. А ро̀сти эти поганые. Наврали они тебе, дура старая. Ты давно уже вся сгнила.
Галя повалилась назад, рывком дернув к себе старуху. Раздался отчетливый, громкий хруст ломающихся ро̀стей.
— Стой! — старуха вылупила глаза. — Не так! Погоди, я объясню, как…
— Не нужно, — прорычала Галя, продолжая тянуть старуху. — Нет у тебя ничего.
На секунду платье старухи задралось, и Галя увидела, что под ним почти ничего не осталось — ро̀сти уходили прямо в обрубленный, полуразвалившийся живот, оплетали сизые внутренности и торчащие кости. Старуха билась, пытаясь вырваться, но Галя все тянула.
Бухнули по доскам сапоги. Галя посмотрела вправо — и успела лишь заметить летящую в лицо ногу. Удар выломал ей передний зуб, разрезал успевшие затянуться губы. Галя выпустила руки старухи, оставив ту верещать на краю стола, откатилась по доскам назад, подальше от вновь замахивающейся уже Любки — и провалилась прямо в открытый подпол.
В лицо ударил запах падали и болота. Ро̀сти под Галиным телом хрустнули и смягчили удар, но все равно — он был такой силы, что на секунду перехватило дыхание. Старуха не врала — глубина у подпола была не меньше, чем у свежей могилы.
— За ней! Сигай за ней! — услышала Галя и, набрав в грудь воздуха — поползла вперед, цепляясь за блеклые, но твердые, словно проволока, ростки. Позади бухнуло, раздался приглушенный смешок. Любка ждать не любила.
Галя ползла, задыхаясь от вони, в почти полной темноте, разрезанной косыми лучами света, пробивающимися между половых досок. Ползла туда, где ро̀сти сплетались и тянулись вверх. Туда, откуда капала густая старушечья кровь.
— Догони-и-и! — надрывалась сверху старуха, — не дай ей…
Галя приподнялась и, схватившись рукой за переплетение ростей, потянула свое тело вверх. Ро̀сти поддались, старуха взвыла — и сверху вновь полилась кровь.
— Останови-и-и, — старуха выла на одной ноте. — Не да-а-а-ай….
Галя лезла и лезла вверх, дергала и ломала, тянула и рвала. Лицо ее залила кровь, сверху иногда сыпалось что-то мягкое и теплое, а снизу, из темноты, рычала на чужом языке Любка, которая старалась следовать за Галей — но так, чтобы не повредить старушечьим ростям еще сильнее. В какой-то момент она схватила Галю за брюки, потащила вниз. Галя, уцепившись за рости, развернулась — и, раскачиваясь на них, как на тарзанке, несколько раз пнула Любку в лицо, ломая нос. Брови у Любки лопнули, струйки темной крови потекли в глаза. Халат распахнулся, показывая синие от гематом плечи. Она попыталась перехватить Галину ногу — но та ударила одновременно двумя, вложив в удар весь свой вес — и седая ведьма отвалилась, рухнула вниз, круша паутину ростков.
— Останови ее! — надрывалась старуха. — Повелеваю тебе их словами, их звездами и...
Галя нащупала дерево, вцепилась в него пальцами и одним рывком наполовину вылезла в дом, отплевываясь и тяжело дыша. Старуха лежала сверху, на столе, впившись окровавленными пальцами в тянущиеся из развороченного брюха рости, стараясь удержать внутри себя то, к чему они там крепились. Снизу Гале была видна старуха изнутри — она видела темное, сочащееся сердце, оплетенное ростками, за которые так цеплялась старуха. Галя приподнялась на локтях, вытащила из дыры ноги за секунду до того, как Любкины пальцы схватили под ними воздух — и прямо на четвереньках поползла к выходу.
— Не так! — закричала старуха Любке, которая пыталась вылезти вслед за участковой. — Через другой лаз иди! Не по мне!
Продолжая ползти на четвереньках, Галя бросила взгляд на выпрямившегося Пашку. Сначала она подумала, что тот опять пришел в себя, но потом по склоненной, окровавленной голове и заломленным за спину рукам поняла, что его кто-то держит. За ним что-то двигалось, будто бы дергая его туда-сюда, а руки иногда поднимались вверх — и вновь проваливались вниз, выламывая плечевые суставы. Галя проползла чуть дальше — и увидела силуэт за его спиной, который, вцепившись тонкими лапками в Пашкины запястья и разведя их в стороны, будто бы спрятал лицо в спине мертвеца. Рядом лежала, покачиваясь, перевернутая бочка, откуда выливалась темная болотная вода, неспешно убегающая в подпол. Фигура дернулась и вытянула окровавленную, лысую голову из Пашкиной спины. При неверных отблесках огня из печи Галя поняла, что когда-то оно было Райкой, младшей дочерью Полянских.
Тварь раскрыла тонкие окровавленные губы и, ощерившись торчащими вразнобой острыми зубками, проворчала:
— На хер иди, — Галя отвернулась и поползла дальше. — Не до тебя сейчас...
Существо, вылезшее из бочки, вновь погрузило окровавленную мордочку в разверстую спину Пашки. Галя с трудом приподнялась, схватила сидящую, безучастную ко всему Ритку и потащила ее к выходу.
— Сдо-охнешь, сука! — лежащая на столе старуха шипела окровавленным ртом, в котором шевелились рости. — Ско-оро уже!
Галя, волоча за руку отрешенную девчонку, выволокла ее под дождь, поскользнулась и грохнулась в грязь. С неба лило. Старуха, оставшаяся в доме, перешла на какой-то шепелявый, плюющийся язык с короткими словами.
— Что это было? — заплакала позади Рита. — Кто это был?
— Бежим, — Галя поднялась на ноги и схватила девочку за руку. — Смотри только под ноги! Быстрее!
Вокруг грохотало. Ветер срывал с деревьев не успевшие еще раскрыться листья и кидал их в лицо. Под босыми ногами скользила сырая земля. Галя бросилась к быстро заполняющемуся водой рву, продолжая тащить за собой Риту.
— Давай, давай, — Галя вновь поскользнулась, но на этот раз удержалась на ногах.
— Смерть за тобой! — закричала старуха, и Галя все-таки обернулась, встретившись с бабкой глазами. Любка, шагая в их сторону, держала ее на вытянутых руках — точнее то, что от нее осталось, — а влажные от крови рости волочились по сырой земле. Поймав Галин взгляд, старуха победоносно рассмеялась. — Тридцать три версты тебе осталось! Как только присядешь — так и жди, пока придет! Тридцать три версты — и сдохнешь!
Позади, из черного провала дома, выскочила тень, и старуха, перестав смеяться, закричала уже с ужасом:
— Отгони! Отгони девку! Она сейчас не понимает, кто…
Любка даже не успела полностью обернуться — тень напрыгнула на нее, вывернула ей руки, притянула — и вгрызлась в лицо. Огрызок старухи упал в грязь, и, скуля, пополз прочь. Та, что была когда-то Райкой, зубами отодрала нос от лица своей матери, проглотила — а потом, оттолкнув орущую Любку в сторону, бросилась к уползающим ростям. Схватившись за них, она подтянула верещавшую бабку ближе к себе, и, не слушая ее просьб о пощаде и приказов, наступила ногой ей на спину, вдавливая в грязь. Затем напряглась, потянула рукой — и разом вытянула из нее все рости. Галя успела увидеть, как старушечьи зубы, язык и даже часть лица провалились внутрь, — а потом Райка вытащила с другой стороны трупа клубок сочащихся, разноцветных органов, поднесла к морде — и прислушалась. В этот момент Галя с ужасом поняла, что оторванные, повисшие на окровавленных ростях старушечьи губы все еще шевелятся, продолжая упрашивать пощадить ее, а может, отдавая последние приказы… Так или иначе — тварь не дослушала, а вместо этого поднесла рости ко рту — и рванула вбок, зубами снимая с них старушечью плоть, словно горячее мясо с раскаленного шампура.
— Вперед, — Галя отвернулась от ставшего далеким силуэта, облизывающего пальцы и увидела, что дорога уже совсем рядом. — Нельзя останавливаться. Не сейчас.
Галя обернулась через плечо и увидела темно-серый, влажный силуэт, который как-то странно, вроде бы на четвереньках, но одновременно боком, ковылял по размытому рву. В этот момент сверкнула молния — и Галя увидела голодные, игривые, как у котенка глаза.
— Бежим, — Галя отвернулась, поняв, что еще раз она в ту сторону посмотреть уже не успеет. — Изо всех сил! Еще немного!
— Нет… Беги! Не говори! — Галя стала задыхаться и, хотя обещала себе этого не делать — вновь оглянулась через плечо.
Райка бежала на четырех конечностях, выгнув спину — но голова ее при этом была вдавлена меж лопаток, отчего она была похожа на вздыбившуюся кошку — только голую, скользкую и шевелившую всеми суставами одновременно.
Рядом завизжала Рита — и Галя выругалась сквозь зубы.
— Не смотри на нее! Беги! Не оборачивайся!
Деревья слились в одну сплошную темную стену. Сквозь грохот грома Галя услышала знакомый с детства звук — и бросилась в ту сторону.
— Бегом! — она толкнула Ритку в спину. — Давай, вперед! Туда, где собаки лают!
Они выбежали из леса в тот миг, когда особенно сильная молния осветила поле и бегущих по нему людей в форме. Люди ошарашенно замерли, а Галя, толкнув вперед Риту, остановилась и повернулась в сторону леса, на границе которого лежала, приподнявшись на тощих руках, Райка. Она раскрывала рот и будто бы звала кого-то, раз за разом, как жаба по весне. Лицо ее, плечи и вся грудь были перемазаны в свежей крови, стекающей вниз под струями дождя. Она затрясла головой, выгнулась, перекувырнулась и, шустро перебирая конечностями, исчезла в шумящей зелени.
Галя тяжело выдохнула и осела на холодную, мокрую траву. Позади бухали сапоги приближающихся людей.
Закрыв глаза, Галя в конце концов провалилась в обморок.
Глава СЕДЬМАЯ, в которой Галя отправляется к смерти
Игорь Константинович зашел, как всегда, аккуратно и неслышно. Галя подняла голову, только когда он начал говорить.
— Да, вроде… — она откинулась на скрипнувший стул. — Вроде бы да. Что-то еще надо заполнить?
— Нет, на сегодня уже все, — майор, как-то разом, за один день постаревший, опустился рядом с ней, держа в руках папку с документами. — Твое счастье, что я решил перестраховаться, да наряд к вам отправил. Иначе бы… — он вздохнул. — Я задам тебе пару вопросов — а потом уже отпущу домой, выспаться… если ты, конечно, не согласишься с тем, что врачи....
— Нет, в больнице не останусь, — Галя зевнула. — Больше я здесь торчать не буду. Тошнит от больниц.
— Не надо, — резко оборвала его Галя. — Не надо… Галюшей…
Игорь Константинович покосился на нее, но промолчал.
— Так вот. Ветерок в своих показаниях заявил, что сказать о краснодарских каннибалах попросила его ты сама. Это так?
— А в своих показаниях ты говоришь о том, что имел место некий… э-э-э… как ты там сказала? Токсин?
— Да. Что-то вроде природного наркотика. С сильными побочками.
— Который, как ты говоришь, вместе с водкой сводил людей с ума и вызывал, так скажем, какое-то невирусное бешенство с необратимыми последствиями…
— Но тогда почему заразился Шушенков? Как в него попал этот… токсин? И куда он в итоге убежал?
Галя опустила глаза вниз, на свои руки, лежащие на коленях.
— Они, наверное, в него насильно влили.
— И водку… не знаю. Может, с утра пил.
— И теперь он убежал в лес, чтобы есть там людей?
— Именно. А может — нет. Может, сдох.
Игорь Константинович отложил в сторону документы и, скрестив руки на груди, внимательно и долго посмотрел на Галю.
— Скажи мне правду. Хотя бы о том, куда делся мой сотрудник. И не надо своей чуши про токсины, — оборвал он начавшую говорить Галю. — Давай неофициально. Не под запись.
Галя посмотрела в его старое, печальное лицо, потом отвела глаза и покачала головой, будто примеряя что-то в своей голове.
— Ну что ж… имеете право знать, все верно. Они про̀клятое мясо съели, — она вновь посмотрела на майора и больше глаз не отводила. — Это мясо какой-то мудак в лесу нашел и потащил к себе, а Полянскому, лесник который, в качестве взятки ногу одну отломал. Сначала дочь его наелась, потом и семью накормила, и соседям отсыпала. И все они стали одержимыми. С виду — почти как люди, а внутри — только голод. Дикий, первобытный, когда ничего, кроме него, и не остается в человеке. У кого какой — кто до баб охоч, кто до насилия, кто пожрать. А охотник тот — повез остальную тушу куда-то к себе, и черт знает, где его теперь искать, и что дальше будет. А Шушенков… — она пожевала губами. — Ну да с ним все давно уже не в порядке было.
— Это да, — майор сглотнул. — Жаль, конечно, что телефон ты его в лесу оставила. Не думал я, Галя, что это он. Даже в голову не приходило никогда. Не мог вообразить. Они ведь теперь все на него и повесить хотят. И пропажи все, и смерти. В лесу и в деревне. В розыск его дали. И меня, наверное, — он щелкнул пальцами по звезде на правом плече, — снимут к чертям. А я и не против. Прошляпил. Под носом у себя такого людоеда прошляпил.
— В этом их сила, — просто сказала Галя. — Обычными казаться. Они этому всю жизнь учатся...
— А дом тот? — спросил майор после короткого молчания. Лицо его приобрело серый, болезненный оттенок. — О котором ты рассказывала… Он-то куда делся? Под землю что ли?
— Дом… — Галя покачала головой, — нет, не думаю. Ничего в том доме уже не осталось, трупы одни… Наверное, развалился в труху, или сгнил, как только я ушла. — Она случайно коснулась языком сломанного зуба, вздрогнула и медленно выдохнула. — Вы в ведьм верите, Игорь Константинович?
Майор опустил взгляд на ноги, помолчал.
— Уже и не знаю… В детстве наслушался много чего… от отца. Он рассказывал. Что в лесу, когда он там партизанил подростком — ведьма болотная людей кругами водила да к себе утягивала. Но это же сказки, да?
— Да, — Галя встала на ноги. — Я под следствием?
— Да, конечно… то есть — извини, но да.
— Пока это, — он развел руками над папкой с документами, — пока все это не превратится в отчет, который всех устроит.
— Иди, — Игорь Константинович помолчал, а потом окликнул Галю, стоявшую уже у двери. — Знаешь, Галь, если бы не ребенок тот, которого ты из леса вывела — ты бы сейчас в клетке, наверное, сидела. Потому как они там все ну прямо очень хотят все это и на тебя повесить. Превышение полномочий, состояние шока, помутнение рассудка… Так что ты хорошенько выспись, чтобы голова соображала — и завтра мы с тобой сядем и еще раз все показания запишем, а потом с Ветерком повторим. Хорошо, что свидетель есть. Будет попроще. А там, глядишь — месяц-два, и в должности восстановят. И пистолет, возможно, тоже вернут… но уже не на постоянное, конечно. А Шушенкова мы найдем. Даю слово. За все, падаль, ответит.
— Понимаю, Игорь Константинович. Спасибо, — Галя вышла в коридор, спустилась по лестнице — и вышла в холодную, бодрящую и освежающую ночь. Глубоко вдохнула воздух, пахнущий лесом и грязью, и направилась к своему автомобилю. Открыв дверь, она грузно, тяжело села на водительское кресло и наконец разрыдалась.
Вновь начал накрапывать дождь. Галя вытерла слезы, — аккуратно, чтобы не повредить свежие повязки над швами, захлопнула дверь и завела двигатель.
— Сядешь и двинешься, — вспомнила она. — К смерти своей.
Рука нащупала в кармане маленький клочок бумаги, найденный в ведре. Галя достала его, с легким удивлением вспоминая, зачем вообще его сунула в карман и, присмотревшись, увидела название поселка. Это был старый, полуистлевший билет на рейсовый автобус из Ярцева, датированный прошлым летом. Галя достала телефон, открыла навигатор и пробила название поселка. Навигатор, секунду поразмыслив, проложил маршрут.
Галя растянула пальцами карту, затем немного отдалила и с высоты взглянула на этот поселок, прижатый к самому краю того же самого леса, из которого она недавно вышла — но с противоположной его стороны. Затем она посмотрела на цифру над проложенным маршрутом — 35,2 километра. Открыла гугль, пробила «35,2 километра в верстах», подождала секунд пять и хохотнула, когда страница прогрузилась.
— Сядешь и двинешься, да, сука старая? Вот где вы, твари, снова вылезти собираетесь...
Галя поставила телефон со включенным навигатором на крепеж, торчащий из приборки, поправила зеркало и пристегнула ремень. Спать больше не хотелось. Дворники лениво размазывали капли дождя по лобовому стеклу.
— Ну что ж, — Галя протянулась к экрану и ткнула в него пальцем. — Поехали умирать.
— Маршрут проложен, — отозвался навигатор приятным женским голосом. — Конечная остановка — поселок Жданово.
Галя включила передачу и плавно, не спеша выехала на свою полосу. Через несколько минут она уже ехала по шоссе, тихонько напевая и раздумывая, согласится ли продавщица на заправке залить бензин в пятилитровые канистры, и есть ли круглосуточные магазины, в которых продаются топоры.
Ближе к трассе вновь начался ливень, и Галя включила, наконец, радио.
Сообщество автора в вк
Предыдущая часть: «Цап-цап»
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram