А что у нас на ужин?
В школьной столовой висел плакат. «Ты то, что ты ешь» написал на нем кто-то. А вокруг огурцы, помидоры, сыры и мясо. Забытое всеми правило, выцветшее со временем. Как и акварельные буквы. Иначе не объяснить, отчего нас кормили одной лишь икрой на тонком кусочке серого хлеба. Баклажанной икрой, и даже без масла.
Нет, это не было закуской, чтобы подготовить желудки к настоящей еде. Горячей и сытной. Мы приходили к столу, где без тарелок лежало десять бутербродов знакомого цвета, рядом десять стаканов, граненых и старых, и это все. И даже этому я был очень рад.
Ты то, что ты ешь — означало совсем другое. Ты есть, пока ешь — так это звучало. И я ел, боясь исчезнуть. Исчезнуть — это очень страшно. Это неприятно. И начинается эта пустота в животе.
Забавно, что даже стульев нам не ставили. И мы ели стоя. Много лет спустя я читал — так можно съесть больше. Забавно.
В четвертом классе я начал волноваться, ведь всем было известно — в пятом кормить перестанут. В пятом ты вдруг становишься взрослым. И менее ценным. Опять же, позже я узнал, так происходит из года в год, до самой твоей смерти. Просто в пятом тебя вдруг перестают кормить, и ты не можешь этого не заметить.
Особенное, если больше негде поесть. Особенное, если папка твой алкоголик, а мама обещала быть с ним и в горе и в радости. Только нас, детей, они забыли спросить. Меня и моего младшего брата.
Так было не всегда. До моих восьми лет родители лишь баловались водочкой, попивая ее по выходным и праздникам. Потом отца сократили на рыбоперерабатывающем заводе, и выходных вдруг стало так много. Аж целых семь дней в неделю, и что ни вечер, то праздник!
Пили они тихо, так что по ночам спать мне мешала лишь яма в желудке. Очень хитрая яма, коварная. Она не хотела заполняться водой. Она требовала пищи. Летом, если дома не было даже огрызков сушеной воблы или черствых корочек ржаного хлеба, я шел в огород к соседям. Рвал с грядок помидоры, рвал огурцы. Все, как и велел мне плакат.
В такие вылазки, я помню, мое сердце хотело удрать. Я боялся, что поймают. Что не дадут больше кормиться. Но по счастливой случайности такого не происходило. По счастливой случайности иногда меня уже ждала миска с овощами у самого забора. И так же случайно там оказывался хлеб, а иногда и печенье. Его я относил брату. Маленькому Сашке.
Ты то, что ты ешь — в четвертом классе я готов был поверить в волшебство. В четвертом классе я сильно вытянулся, и с конца шеренги, в которую мы выстраивались на физкультуре, перескочил почти в самое начало. Конечно, родители, хоть и нечасто, но приносили домой еду. Ведь она нужна была и им. Поэтому, хоть и немного, но что-то мы все же ели. Однако этого всегда было так мало! И я удивлялся, как мое тело вдруг пошло в рост. Как? Откуда оно брало силы? Не иначе как из воздуха.
А может, и была причина. Та, которую я хотел бы не знать. Хотел бы забыть. Зимой соседские грядки были такими же, что и наши. Пустые и покрытые снегом. Где-то в подвалах, погребах, люди хранили плоды своих трудов, поэтому и полки у нас тоже были пустыми. Оставалось только плясать.
И в один из таких холодных дней наш пес Тузик принес домой пачку пельменей. Да, каким-то чудом, у нас была собака. Иногда я ей даже завидовал. Нет ничего плохо в том, чтобы побираться, будучи псом. Тем более, маленьким и милым, как наш Тузик. С его глазками-бусинками, с его висячими ушками. Даже делать ничего не приходилось — кто-нибудь да и накормит. И Тузик ел. Ел везде, кроме нашего дома. Но к нам он всегда возвращался. За любовью?
Не думаю, что ту пачку, нераскрытую и целую, ему кто-то подарил. Стояли морозы, и люди частенько оставляли во дворах под солтенкой продукты вместо холодильника. Чем и воспользовался расчетливый Тузик. Мне хочется верить, что он думал он нас. Обо мне и Сашке, когда тащил стучащие друг о друга пельмени к нам во двор. Хочется верить, но, скорее всего, он просто нес их в будку.
В тот вечер мы пировали. Я, мама, папа и Сашка. Все, кроме Тузика. Я помню, что хотел оставить ему тоже немного, но как только на язык попало горячее тесто с вытекающим из него мясным соком, я забыл о благородстве. Да какое это благородство! Я забыл о справедливости, о порядочности. Я забыл о собственном достоинстве. Я просто ел, ел и ел. Мама специально сварила пельмени в огромной кастрюле, чтобы было больше бульона. И даже от этих литров ничего не осталось.
— А что у нас на ужин? — спрашивал Сашка на следующий день.
Маленький и глупый, он вдруг решил — так будет всегда.
— Сегодня ничего, — ответил я.
И Сашка расплакался. Помню, папка тогда сполз с дивана и принялся его успокаивать. Он в целом был хорошим, наш папка. Добрым, просто слабым.
— Ну Сашенька, — гладил он брата по голове. — Может, завтра Тузик принесет еще что-нибудь? Давай подождем.
Пьяный бред. Только пьяный может сказать такое, и только пятилетний ребенок может в это поверить.
Но все так и случилось. К вечеру следующего дня я нашел в зубах у Тузика целлофановый пакет с непонятным содержимым. Покрытое инеем, там что краснело. Я занес подарок домой, положил в эмалированную миску и стал ждать.
— О, мясо! — воскликнул отец, стоя у меня за спиной.
Мы сварили суп. Где-то завалялась перловка, лавровый лист, и соль тоже была. Суп! Я не мог им надышаться. Это был фейерверк! Настоящий сенсорный фейерверк.
И я не мог поверить глазам, когда все повторилось вновь. И снова, и снова. Почти каждый день. На восьмой раз суп готовил я сам. Еды, хоть и стало больше, водку заменить она не смогла.
Это было несложно. В холодную воду я клал мясо, ставил на огонь. После ждал, снимая пенку. Добавлял перловку, заранее вымоченную. Солил, перчил. Лавровый лист.
В очередной раз готовя суп, я все не мог разрезать ребра. И может быть, поэтому я уделил куску слишком много времени. Достаточно времени, чтобы заметить.
Там, на поверхности гладких мышц, я увидел язву. Что-то на нее похожее. Круглое и пупырчатое.
Я промыл кусок водой. Хорошенько присмотрелся. И я наконец смог понять.
Как глаз, пронзительным взглядом на меня смотрел чей-то сосок. Смотрела правда, которую я отказывался принимать.
— Наверное, свиной, — уговорил я себя.
А в таких уговорах нельзя победить. Обычно, хоть и немного, но часть тебя все еще сомневается. Та, что уговаривает больше всего. Поэтому за ужином я ел без аппетита.
— Пап, — спросил я, — как думаешь, откуда Тузик это притаскивает?
Отец ответил не сразу. Он вгрызался в кость, соскребая зубами остатки вареного мяса. Они скрипели, а губы причмокивали.
— Да какая разница, — сказал он наконец. — Может, у соседей таскает.
— Но у них нет свиней, — заметил я.
И мне показалось, что воздух вокруг завонял.
Засыпая в ту ночь, я был уверен — никогда больше не стану есть это мясо. Пусть буду голодать, пусть меня снова жрет пустота, но никогда больше мой язык не коснется неизвестной мне плоти. Но в ту секунду я не голодал, я был сыт и на самом деле доволен. Поэтому через день, когда Тузик доставил нам очередную посылку, я уже и не помнил, что там себе обещал. Я сварил суп, и я его съел.
Кончилось и мясо. Помню, я вычитывал в газетах прогноз погоды, в надежде снова увидеть желанные минусы. Но на серой бумаге светило солнышко, и синоптики, довольные собой, обещали людям теплые деньки. А для нас снова настали голодные.
Но однажды Тузик все же принес что-то в зубах. В этот раз не в пакете, но по-прежнему красное. Блестящее и сочащееся.
Он подошел. Опустил на землю алый комок. Завилял хвостом.
Не знаю, почему люди рисуют сердечки. Рисуют их так, как мы привыкли их видеть. Два полукруга с заостренным концов. Нет. Настоящее сердце совсем не такое.
Снова попытался себя обмануть, но глаза заметили на подтаявшем снеге яркое конфетти. Алые кружочки, ведущие меня за собой.
Вперед, все дальше. Глаза обводили каждый из них, цепляясь за сочные ошметки. Я не глядел, куда иду. Я просто шел, надеясь, что ошибаюсь. Что мне просто кажется, и на самом деле капли ведут меня не к курятнику. Старому и давно забытому. Его постояльцы кончились больше года назад, и только блохи жили там с тех пор.
Но именно здесь и заканчивалась моя дорога. Она уходила следами Тузика в отверстие на покосившейся двери. Папа сделал его когда-то, чтобы куры могли гулять. Я открыл дверь, я вошел.
Глазам мало что осталось, но им хватило, чтобы я закричал. Нет, у свиней не бывает пяти пальцев. Не бывает ступней с красным пятками. И головы такой тоже. Не бы-ва-ет!
Мой отец, он в целом хороший. Добрый. Поэтому человека, зашедшего в курятник за моей спиной, я не узнал. Его лица, серого от злости. Его потухших глаз и раздутых ноздрей. Его кривого рта. Я боялся, что он скажет.
— Саша хотел есть, — наконец отворился он.
Я больше не ждал морозов, но газеты читал все так же. С упоением. Никто не терялся за последний месяц. Никто не пропадал. А может, просто никто никого не искал. Может, просто это был очень, очень одинокий человек.
Иногда мне кажется, что это всего лишь сон. Что я смешал его с реальностью, чтобы найти ответы. Заполнить пробелы. Но отчего-то я больше не ем мяса. И почему-то так настойчиво пытаюсь представить себя кораблем Тесея. Я читал, что клетки, выстилающие ротовую полость, желудок и кишечник требуют замены каждые десять дней. Клетки кожи тоже меняются — каждые двадцать. И даже скелет, но на это уходит около десяти лет.
А вот некоторые органы так полностью и не обновляются. Например, кардиомиоциты.
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram