Голодные
Глава ПЕРВАЯ, в которой Галя ломает заборы
Галя, зевая, рассматривала гусей, которые занимались своими гусиными делами и никакого внимания на припаркованную у сарая машину не обращали. Шушенков с утра не торопился. Галя неуверенно дотронулась пальцами до клаксона и перевела взгляд на дверь шушенковского дома, выкрашенную когда-то давно зеленой краской, но уже облупившейся и свернувшейся на солнце в бахрому, похожую на новогоднюю мишуру. Сама дверь определенно была закрыта.
— Ну и где ты, черт этакий? — Галя, мгновение помедлив, надавила-таки на клаксон, и в ту же секунду распахнувшаяся дверь выпустила на улицу Шушенкова.
Небольшого роста, приземистый и всколоченный — сейчас он напоминал скорее тракториста, чем участкового. Сходство с колхозным рабочим усиливала недельная щетина и полуистлевшая сигарета в уголке рта. Он, не глядя, ногой захлопнул за собой дверь и не спеша, раскачивающейся походкой, приблизился к машине.
— Чего сигналишь? — спросил он, залезая на пассажирское. — Выходил ведь уже!
— Ты полчаса как уже выходишь, — Галя сняла машину с ручника и плавно, чтобы не задавить запаниковавших от звука клаксона гусей, вырулила на дорогу. — Вечно кота за яйца по утрам тянешь. И пепел в окошко стряхивай, машину засрешь.
— Кто бы говорил. Сама вся — будто из подпола выбралась.
Галя нахмурилась и посмотрела на колени, испачканные в земле.
— Это я действительно в подполе ночью лазила, мышей гоняла. Ползают, грызут чего-то — хрен уснешь.
— И как война с мышами окончилась? Победила?
— Пепел, говорю, в окно стряхивай! — Галя опустила окно со стороны пассажира. — Их не победишь. Только залезешь — а они уже по норам спрятались. И выходить не торопятся, и слов не слушаются. Прямо как ты.
— Ну ладно, — примирительно сказал Шушенков и выкинул окурок в окно. — Бланки взяла?
— Много? А то они там затупки те еще… Раза два переписывать будут, эт точно.
— Штук двенадцать, — Галя вновь зевнула. — Как выходные проходят — так одно и то же вечно. Месят друг друга по пьяни, а как трезвеют — заднюю врубают. Когда они упьются уже? Откуда здоровье-то?
— Такие не упьются, — хмыкнул Шушенков. — Этот хер, как там его… Светкин хахаль, короче — как с армии пришел, так и забухал. И батя его так же в свое время дембельнулся. И до пенсии дожить сумел. И инвалидность получил. А умер от гриппа. Вот так вот, — подвел Шушенков итог и с выражением посмотрел на Галю.
— Пашка его зовут, — сказала Галя и вздохнула. — Хахаля Светкиного. Получается, если судить по бате, то лет двадцать он еще протянет. Хотя — тогда и самогон другой был. Сейчас раньше мрут.
— Ну на самом деле — это снаружи они здоровые-крепкие, — Шушенков зевнул, пялясь на однообразную дорогу, сдавленную с обеих сторон туманными полями, заросшими бурьяном. — А внутри — может, там прединсультное состояние уже, или тромбы в каждом втором сосуде. Может и до восьмидесяти дожить, а может, сдохнет в любой момент. Пойдет в лес за грибами, вспотеет — и подкосится, да мордой в лужу. Я помню, лет семь назад так один мужик коней двинул. Если бы дома, глядишь, и откачали, а так — в луже захлебнулся… Правда, он толстый был, и не пил особенно…
— «Не особенно» — это значит, не каждый день?
— Ну — да, по выходным да праздникам… Не разгоняйся здесь, знак уже был…
— Если бы ты побыстрее собрался — и спешить бы не пришлось, — буркнула Галя, однако скорость все-таки сбавила. Деревня была уже совсем близко. — К тому же — говорю ж, сейчас всякой гадости в магазине — полки ломятся. Газированная спиртяга и все такое прочее. От этого и сердце встать в любой момент может. А самогон — другое дело, если свой. С него и травануться сложнее, и сердцу легче. Помню, девкой бегала за самогоном, туда вон, за коровник колхозный, так там прямо из-под ведра вытягивали, теплый еще был, а когда уже в нулевых решила…
— Девка! — заорал Шушенков, но Галя уже и сама увидела перебегающую дорогу фигуру и, нажав на тормоз, вывернула руль. Девчонка, перебегавшая дорогу, будто бы и не заметила их, с разбегу прыгнув с обочины и мгновенно растворившись в утреннем тумане.
— Вот же! — Галя распахнула дверь, отщелкнула ремень и выскочила на влажный поутру асфальт. — Эй! Иди сюда, коза мелкая!
— Да пусть ее! — Шушенков уже успокоился. — Полезай, ехать пора!
Галя, не слушая его, спрыгнула с обочины, зашагала по влажной густой траве и прислушалась. Впереди темнели ивовые кусты, чуть правее туман старался укрыть перепаханное поле. Шустрой девки уже и след простыл.
— Твою ж мать, — Галя полезла вверх по насыпи, выбралась на асфальт. — Только ботинки измочила новые...
— Это, кажись, Милядова! — подал из машины голос Шушенков, который уже успел опять закурить. — Дочка Андрея которая. Не помню только, как звать. Можно к ним заехать будет, спросить, чего это их девка по утрам вместо школы по дорогам носится.
— Если время останется, — проворчала Галя, усаживаясь в машину. — Ладно, бог с ней. Давай сначала с делами разберемся, а там — как получится. — Она поправила зеркало заднего вида и вздрогнула. Обернувшись через плечо, посмотрела на теряющуюся в тумане дорогу. — Там что ли еще кто-то пробежал…
— Кто? — спросил Шушенков, отрываясь от созерцания туманного пейзажа. От его сигареты в салоне клубились облачка пахучего дыма. — Обратно, что ли, побегла?
— Да нет, как будто… будто бы в ту же сторону… Только… — Галя помялась, закусив губу. — Ладно, может — показалось.
— А что такое? — заинтересовался Шушенков. — Знакомый кто?
— Да вроде нет… Просто показалось, что он на четвереньках был…
— Полз, что ли? — хохотнул Шушенков. — Тогда это явно Ветерок. Только он с утра по асфальту ползать может.
Шушенков перестал улыбаться и повернулся к Гале.
— Это как — бежал? На четвереньках бежал? Через дорогу?
— Говорю же — показалось, — ответила Галя и махнула рукой. — Ладно, проехали. Выкидывай сигарету и окно закрой. Сыро.
Они вновь тронулись по направлению к Мишино. Сама деревня показалась через пару минут — деревянные домики с шиферными крышами прижимались к асфальтовой дороге, будто однажды планировали запрыгнуть на нее — и укатить куда-нибудь подальше от этой усталой, серой смоленской весны с ее вечными туманами и чавкающей под ногами грязью. Чуть дальше разноцветные домики, будто исчерпав к дороге все доверие, отворачивали от нее прочь — и нестройной гурьбой облепляли несколько небольших озер и речку, убегающую в сторону виднеющегося вдалеке леса.
Галя свернула на грунтовую дорогу, ведущую от асфальта в сторону первого озерца и, отсчитав третий дом справа, припарковала машину у деревянного забора с несколькими заваленными в траву пролетами. Взяла свой служебный портфель, проверила, на месте ли шариковые ручки и бланки. Шушенков уже курил на улице, подтягивая штаны, висящие на внушительном пузике.
— Сыро-то как сегодня, и правда, — сказал он, смотря по сторонам. — А в Москве, говорят, жара уже… Плюс двадцать четыре.
— В Москве, говорят, и у девок жопы краше. — Галя выбралась из машины, натягивая ремешок от портфеля на плечо. — А ты все здесь, соседке своей голову по пьяни морочишь.
— Ну ты это, — Шушенков осмотрелся по сторонам. — Давай тише. Я ж тебе по секрету. Да и вообще — она от него уезжать вздумала, к тетке своей в Мурманск. Я ей вроде как с этим помогаю...
— Гляди — вернется ее мужик с вахты не вовремя, буду и на вас с ним бланки выписывать. Как здесь открывается? — Галя подергала калитку. — На веревке, что ли? Зачем они ее завязали так?
— Да какая разница? — Шушенков подошел к заваленному пролету и прямо по лежащему штакетнику направился во двор. Под его ногами захрустели, ломаясь, доски.
— Порча имущества же, — скривилась Галя. — Вдруг кто сфоткает? Потом в инете оправдываться будешь перед школолетками.
— Как говоришь? — рассмеялся Шушенков. — Перед школолетками?
— Ну да, — Галя посмотрела по сторонам. Деревня уже давно не спала, скотина была на полях, домашние птицы сгрудились у бережков озера, но их хозяева на улицу в такую сырь не торопился. — Ладно уж, давай по-твоему…
— Школолетки! Ха! Надо запомнить, как-нибудь вверну куда, по случаю, — Шушенков, улыбаясь, направился прямо к крыльцу.
Галя прошла по заваленному штакетнику вслед за Шушенковым, и на этот раз хрустнуло отчетливее.
— Вот черт! — Галя наклонилась к забору. — Верхнюю перекладину сломила. Теперь уж обратно не поставят.
— Да черт с ней, за два года не подняли — и сейчас не собираются! — ответил Шушенков, который уже забрался на крыльцо и стучал в дверь. — Эй, хозяева! Открывайте, милиция!
— Полиция, — поправила Галя, поднимаясь вслед за ним по крыльцу. — Опять ты милиция…
— Тьфу ты, да! Открывайте, полиция!
Галя, склонившись с верхней ступеньки крыльца, постаралась заглянуть в окно терраски.
— Кажется… — она сощурилась. — Кажись, нет никого…
— А куда они делись? — Шушенков спрыгнул с крыльца и, подойдя к окну, прижал к нему лицо, отгородившись от света ладошками. — И точно — нет никого! Обувь даже не стоит. И вон печка, видишь, открытая? Не топили сегодня.
— Там такие живут, — махнула рукой Галя, подходя к окну. — Могли и без обуви убежать, и в одежде вырубиться.
Некоторое время они рассматривали дом сквозь окно. Первым сдался Шушенков.
— Видимо, забухали, — сказал он неуверенно и отошел от окна. — Или где-то в дальней комнате оба дрыхнут, или у алкашей местных остались.
— Не вышло бы, — Галя тоже отошла от окна. — Я запретила.
— Ту-у! Бухать разве запретишь?
— Продавать запретила, — Галя протянула руку и хозяйским жестом вытащила из кармана шушенковской рубахи пачку сигарет. — Возьму одну?
— Да уж бери, — вздохнул Шушенков.
Галя достала из пачки сигарету и тонкую зажигалку, прикурила — и засунула обратно в карман коллеге все, кроме сигареты.
— Я позавчера, как приезжала, прошла по точкам всем — объяснила, что Козловым не отпускать. Ни ей, ни ему. А то в бланк их занесу, как подстрекателей и собутыльников. Вроде бы поняли. По крайней мере — лица у всех были понимающие.
— И не влом ходить было? — Шушенков достал свой айфон, проведя пальцем по экрану, разблокировал его. — Смотри. У меня вот тут чатик есть. Я сюда всех продавщиц добавляю. Чтобы если что — спросить сразу, видели кого, или нет… Ну, то есть, не всех, а так… самых прогрессивных.
— Прогрессивных? — Галя прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Как ты, что ли?
— Ну — хотя бы, как я. С современными смартфонами, так сказать, которые поддерживают мессенджеры, — сказал Шушенков с сильным ударением на первую «е», не замечая Галиной улыбки. — Вообще — очень помогает в работе, давно бы уже…
— Давно бы уже пятнарик на игрушку выкинула, ага. Если б она у меня вообще была, — Галя махнула рукой и посмотрела на деревню. — Где ж их искать-то теперь?
Утренний туман уже рассеивался. Солнца все так же не было видно за низкими облаками, но все равно — стало значительно светлее. Где-то загремела колодезная цепь, с другой стороны долетел приглушенный, незлобный мат. Деревня оживала.
— Думаешь, убегли? — спросил Шушенков.
Галя задумалась. Потом покачала головой.
— Не думаю. Он бы сам, наверное, и мог дернуть в город, с понтом — авось уляжется. А ей-то куда? Ей и здесь еле-еле жилось, с печкой и домом. А в город, за ним — сомневаюсь.
Они еще помолчали. Шушенков кинул бычок в траву, выдохнул остатки никотина и взглянул на Галю.
— Сильно он ее отмудохал-то? В субботу?
— Порядочно, — кивнула Галя. — На лице почти незаметно, разве что бровь опухла, а по ребрам ногами отходил — дай боже. Он же ее ногами, когда уже повалил… Прямо при собутыльниках. Три мужика взрослых сидели и смотрели. По-хорошему — их тоже надо притягивать, но без ее показаний — даже его не сможем. Светка в воскресенье даже слезть ко мне не в состоянии была, так и материлась на этого придурка с печки… Нет, не смогла бы она убежать сама — а он бы тащить ее на себе заленился. Он даже дров принести ленится, в холоде спит, не раздеваясь, а тут — баба целая. Что-то другое здесь...
— А я думаю — убежал, — Шушенков вновь поправил спадающие штаны. — Позвонил брату в город — тот и подскочил на четверке, или что там у него. Светку на заднее погрузили — и поехали. Месяц в городе по вокзалам, да у брата в общаге — а к лету и вернутся.
— Брат его в марте машину вскрыл. Хотел угнать — а в итоге доехал до соседнего двора, печку врубил — и уснул. Так теплого и взяли. Присел в том же месяце на четыре с половиной.
— Ты смотри! — Шушенков хохотнул. — Опять за угон! Уже в третий раз!
— Небось, холодно на воле в марте, — Галя тоже докурила и выкинула бычок в траву. — Ясно, что они свалили куда-то, но неясно — куда. Думаю, бухают у кого-то из местных. Или прячутся. Он же, было дело, уже уговаривал ее заявление забрать — в прошлом году, когда ухо ей сломал. Сейчас опять, наверное, уговорил…
— И как они вечно соглашаются? — Шушенков направился к машине. — Ни кожи ни рожи ведь….
— Пьющие, — просто ответила Галя. — На что угодно согласятся, если налить пообещаешь. Особенно — когда херово и тело ломит. Алкаши. Голодные до водки, хоть без штанов остаться готовы — лишь бы с чекушкой в зубах.
— Ага, — Шушенков уже пристегивался. — С голодухи — на что только не подпишешься, это да. Ну что, в город теперь?
— Рано еще, — Галя снова прошлась по валяющемуся на земле забору, на этот раз специально стараясь сломать побольше штакетин. — Сначала в магазин райповский заедем, спросим — не видел ли их кто. И к Милядовым потом.
— Не простила девку, — вздохнул Шушенков.
— Тут в год четыре человека давят, — буркнула Галя. — Из-за того, что прощаем.
— В основном — пьяных, — не согласился Шушенков. — Детей уж давно не сбивали. В четырнадцатом году Кулешову Юльку сбили — ну так она сама пьяная была, и вроде как сдуру под колеса бросилась.
— Ну и не будем портить статистику, — сказала Галя, сдавая назад. — Пропишем ей профилактическую беседу в школе. Посидит часа два с Игорем Константиновичем — он про ПДД рассуждать ой как любит…
— И школьницы ему нравятся, — ухмыльнулся Шушенков и, поймав взгляд Гали, пожал плечами. — А что такого? Он же их не трогает. Просто любит. По-отечески. Да и старый он для того, чтобы…
— Ладно уж, хватит, — Галя выехала на асфальт, включила поворотник и развернулась в сторону магазина.
— Нарушаешь, капитан, — вновь подал голос Шушенков. — Нет здесь разворота.
— Пешком пойдешь, — пригрозила Галя и закашлялась. Во рту был стойкий вкус сигареты — как всегда бывало, если покурить после долгого перерыва. Бросить полностью никак не получалось, но она периодически старалась. — Сейчас в райповский, оттуда к Миляшовым — и может еще раз к Светке. Авось, объявятся к обеду…
— Галь, — сказал вдруг Шушенков спокойным, мягким голосом. — А ты как вообще? Сама, то есть?
— Да просто… ничего, но сегодня ж день… Ну, понимаешь… Дата, то есть…
— Нормально все со мной, — Галя кинула взгляд на телефон в руках Шушенкова. — Это тебе бандура твоя напоминает, что за день сегодня?
— Нет, это я так… вспомнил вдруг, когда девчонка пробежала, — Шушенков придвинулся к Гале поближе. — Слушай, может, ну его? Поставим машину, возьмем винишка — пойдем на природе посидим, а? Я тут в леске такие местечки знаю — дух захватит! Уходить не захочется! Тишина, покой, люди все далеко, машин не слышно — только птички того самого, — он поводил рукой в воздухе. — Летают туда-сюда. Если что — прикроем друг друга, мол — в город катались, а там разъехались по своим делам кто куда, а?
— Нет, — Галя провела ладонью по лицу, будто прогоняя какие-то мысли. — Не хочу в лес. Сегодня — точно никаких лесов, птичек и всего прочего. Быстро сейчас все сделаем — и ты к своей соседке на вахту двинешься, а я — к мышам опять полезу. Чувствую, сегодня или найду их лаз — или дом спалю к чертям, — она вздохнула. — Да и не люблю я лес больше… После того, как… сам понимаешь.
Шушенков вздохнул, но спорить не стал. Так молча и поехали.
Глава ВТОРАЯ, в которой Галя внимательно слушает
Магазин стоял на краю деревни, у самой дороги, развернув вывеску «Брянское пиво на разлив» поближе к проезжающим автомобилям. Летом, правда, вывеску было почти не видно из-за разросшихся вдоль дороги деревьев, поэтому ближе к июню владельцы обычно выставляли раскладную рекламу прямо на обочину. Сейчас же ветки уже покрылись зеленью, но листья пока были мелкими и редкими, и вывеска с дороги все-таки проглядывалась. Где-то уже виднелись первые цветки. Лето было уже совсем рядом.
Галя перешагнула через порог и вошла в мягкий, уютный сумрак сельского продуктового, в котором пахло крупами, сушеной рыбой и свежим хлебом. За прилавком высокая худая продавщица доставала из коробок свежие сладости — пряники, вафли и какие-то темные, немного влажные пироженки.
— Здорово, Надь, — сказала Галя и ткнула пальцем куда-то вниз. — Ничего нового не появилось?
— Не-а, — продавщица наклонилась и вытащила из-под прилавка коробку с сигаретами. — Из импортных — только «Бонд» с кнопкой новый. Арбузный.
— Не, мне бы толстых, — Галя вздохнула. — Тонкие — только нервы треплют.
— Прямо как с мужиками, — сказал Шушенков с порога. — Привет, Надюх! Как твое ничего?
— А тебе какое дело? — лениво отозвалась женщина из-за прилавка. — Вроде держимся.
— Ну и то хорошо, — кивнул Шушенков, и его взгляд, пошарив по магазину, прилип к холодильнику. — Пива, смотрю, приезжало? Есть «Пшеничное» в бутылках?
— Рано, — оборвала его Галя. — Дело вперед.
— Ту-у, это я просто так... на будущее…
— Надь, давай мне «Петра» тогда, — Галя положила на блюдечко мятую купюру. — Синий лучше.
Продавщица положила перед ней синюю пачку «Петр Первый» и насыпала в протянутую ладонь сдачу. Галя не спеша сняла с пачки слюду, оторвала акциз и, заломив бумажный козырек, оторвала прикрывающую сигареты фольгу. Затем кинула все это в коробку из-под чупа-чупсов, наполовину заполненную пробитыми чеками и как бы меж делом, не обращаясь ни к кому, заговорила:
— Светка-то опять вроде запила…
— Вот шкура! — равнодушно сказала Надя, потом бросила взгляд на Галю и посерьезнела. — У меня она не брала, точно говорю. Ее уже три дня совсем не видать.
— Да я и не думала, что это ты продавала, — Галя вытащила одну сигарету и засунула ее в зубы. — Не видела ее? Или хахаля этого, или кого другого с города?
— Пашку? Пашку вчера видела, ага. Заходил за жратвой.
— В смысле — за закуской, или там макарон с маслом взял?
— Пряников взял, значит. Хлеба и консервов рыбных — кильки и сайры. Еще сигарет. Два пакета сока вот этого, кубанского. И сарделек полкило. Вроде все. А, нет, еще — шоколадку маленькую взял!
— Шоколадку? — Галя так и стояла с незажженной сигаретой в зубах. — Горькую?
— Нет, не горькую. Вообще — не плитку. Вот эту вот, батончик желтый. «Нестле» который.
Галя посмотрела под стекло, куда указывал Надин палец. Там, в окружении сникерсов и киндер-сюрпризов, желтел маленький шоколадный батончик с мультяшным зайцем на упаковке.
— Дорогой, — сказала Галя задумчиво.
— Где он дорогой? — нахмурилась Надя. — Нормальная цена. Дешевле — в город едь, в сетевики.
— Да нет, для алкашей — дорогой, — Галя махнула рукой и двинулась к выходу. — Не бери в голову, Надь.
— А что случилось-то? — крикнула ей в спину продавщица.
Галя вытянула сигарету из зубов и помахала ею над своей головой, показывая, что черт его знает.
— Увидишь Светку или хахаля ее — скинь мне звонок на сотовый, хорошо? Я тогда перезвоню.
— Да ничего особенного не случилось, — Шушенков подошел к прилавку. — Ты скажи лучше, чего ты чат редко так проверяешь? Я тебя раза три про пиво уже там спрашивал.
— А я тебе десять раз говорила — не смотрю я туда, — продавщица сложила руки на груди. — Сам наустанавливал чего-то, теперь написывает. Только зарядку жрет.
— Привыкнешь еще, — махнул рукой Шушенков. — Только заходить надо почаще. Потом сама будешь не понимать, как жила без них все это время. Ну ладно, я еще напишу, — он, улыбнувшись напоследок в сторону продавщицы, поспешил на улицу вслед за Галей. Та уже прикурила сигарету и теперь с кислым выражением лица выпускала дым через сжатые зубы, засунув обе руки в карманы и пялясь на подсохшую от солнца дорогу.
— Говно сигареты, — сказала она подошедшему Шушенкову. — А сто̀ят — жесть. Как «Винстон». Хотя и «Винстон» в последнее время — тоже говно.
— А шоколадка? — спросил Шушенков. — Чего ты до нее докопалась?
— Ты этого Пашку видел? — обернулась к нему Галя. — Он деньги только на бухло тратит и на то, чем можно закусить. Если бы он где коньяка упер и хотел шоколадкой закусывать — купил бы плитку горького за тридцатку, и грыз бы. Или вообще — конфет вроде «Ласточки». Зачем ему батончик за сорок три рубля? Да еще и молочный — после него слюна липкая совсем, даже коньяк в горло с трудом затекает. Если бы захотел шикануть — взял бы сникерс какой. А тут — мелкая шоколадка. С какой-то наклейкой еще. Нафига ему наклейка?
— Может, Светка попросила? А он виноватый — вот и побежал?
— Светка бы водки попросила. Ладно, неважно. — Галя сдавила пальцами выступающий изо рта фильтр и направилась к машине, продолжая часто и глубоко затягиваться.
— Куда теперь? — Шушенков поспешил вслед за ней. — Будем еще куда заезжать?
— К этим… — Галя кивнула в сторону домов. — У которых девочка… как их?
— Да, точно, — Галя замерла рядом с открытой дверью, рассматривая что-то на дороге. Дымящийся окурок так и застрял в уголке ее рта.
— К Милядовым, боюсь, рано еще. Андрей небось пашет у кого-то, а Тамарка на базаре. Она к трем обычно возвращается, когда детей встречать. Может, тогда сначала пожрать заедем? — Шушенков открыл пассажирскую дверь и взглянул на Галю. — Я просто не завтракал сегодня, если честно.
— Что? — спросила отстраненно Галя и взглянула на него.
— Поесть, говорю, надо. В пузе свербит. Голодный я — жуть.
— Слушай, а это не Ветерок ли? Вон там? — Галя кивнула на дорогу.
Шушенков обернулся и посмотрел в сторону дороги, на которой торчала квадратная остановка, похожая на деталь от старого советского конструктора. За ней, прямо по полю, спотыкаясь и озираясь, брел какой-то человек.
— Черт его знает… — сощурился Шушенков. — Вроде бы похож…
Человек вылез на дорогу, цепляясь руками за насыпь и, выпрямившись, огляделся по сторонам. Он будто бы не знал, куда он идет и где сейчас находится. Взглянул на остановку, потом повернулся и посмотрел туда, откуда пришел. Сделал два коротких, судорожных шага, будто отшатнувшись от чего-то и, развернувшись, заковылял к остановке. Подойдя к ней, человек наконец-то взглянул в сторону магазина — и замер, выпучив глаза.
Ветерка в округе знали все. Это был деревенский бездомный, прозванный так за уникальную способность в один и тот же день встретиться двум десяткам людей в десяти разных местах по всем ближайшим деревням. В поисках пропитания и выпивки он ежедневно обшаривал всю прилегающую местность, а жил в заброшенных дачниками домах, растапливая печи досками с пола или старой мебелью. За это его часто били. Иногда его били и просто так, чтобы не расслаблялся — или от скуки. Ветерок относился к жизни философски, и зла на обидчиков не держал — ведь каждый из них, при нужном раскладе, мог стать его собутыльником, надо было только верно подгадать момент, когда и где появиться. Поэтому он даже после серьезных побоев через день-другой вновь начинал бегать по домам в поисках свадьбы, дня рождения и особенно — похорон, а то и просто — проверяя бутылки в мусорке у остановок, в надежде, что местные школотроны не допили «Балтику девятку» или какой-нибудь засахаренный коктейль.
Но сейчас Ветерок не был похож на себя самого. Засаленная серая рубаха, которую он носил с марта по ноябрь уже лет пятнадцать, была разорвана на груди, штаны перепачканы землей и глиной, на одной ноге не хватало ботинка. Лицо его, обычно добродушно-отстраненное, сейчас было синюшно-бледным, приоткрытый рот подрагивал и кривился, а круглые и немного мутные глаза смотрели на мир с детским, беспомощным выражением ужаса.
Дотлевший окурок обжег губы, и Галя, чертыхнувшись, сплюнула его на землю.
— Ветерок! — крикнула она. — Сюда иди, быстро!
Ветерок сглотнул и попятился к остановке.
— Сюда иди, слышь! — закричал Шушенков и тоже захлопнул дверь. — Чего натворил, признавайся?
И тогда Ветерок вдруг всхлипнул, покачнулся и повалился на колени, подняв руки ладонями вверх, будто показывая их участковым, а заодно — и всему миру. Его лицо перекосило, он наклонил голову к одному плечу и беззвучно зарыдал, трясясь всем своим высохшим от водки телом.
— Да что за, — Галя вдруг почувствовала холодок внутри себя, но, усилием воли оборвав нервную дрожь, бегом бросилась к бездомному, тихонько матерясь. — Стой где стоишь! Не вздумай бежать!
Ветерок, и не думавший убегать, при ее приближении зашевелил губами, но из-за рыданий не смог выдавить ни слова. Галя схватила его за плечо и, силой подняв на ноги, потащила к остановке.
— Давай, придурок, шевелись, ну? — она обернулась через плечо к перебегающему через дорогу Шушенкову. — Кажись, натворил чего. Давай, сажаем его сюда… Бутылки только подвинь...
Вдвоем они усадили Ветерка на скамейку под навесом остановки, отодвинув в сторону пустую тару, оставшуюся, видимо, с чьих-то ночных посиделок. Бездомный все так же плакал, покачивая в воздухе грязными руками. Присмотревшись к его ладоням, Галя нахмурилась — руки были не просто выпачканы, они были все перемазаны в земле, грязь забилась под ногти и большими кусками прилипла к запястьям, покрытым мелкими царапинками и синяками.
— Ты что, картошку садил, что ли? — недоуменно спросил его Шушенков. — Что случилось у тебя? Опять отхватил?
Ветерок все это время глядел в лицо Гали — жадным, ищущим взглядом, не обращая внимания ни на что другое. Наконец Галя, осмотрев его ладони, подняла голову вверх — и их глаза встретились. В тот же момент она окончательно и бесповоротно поняла, что произошло что-то очень и очень нехорошее.
— Рассказывай, Борис, — под удивленным взглядом Шушенкова она взяла бездомного за руки. — Постарайся говорить четко и понятно. Что произошло?
— Они… — Ветерок задергал шеей, глотая рыдания и стараясь говорить членораздельно. — Они меня там съесть хотели.
Галя вновь посмотрела на испачканные в земле руки. Несмотря на царапины, крови на них не было.
— Кто-то пострадал? Откуда ты пришел?
Ветерок втянул воздух сквозь зубы и вдруг наклонился к Гале, горячо и быстро шепча ей в лицо.
— Они меня съесть хотели, Галя! По-настоящему съесть, всего! Отварить и сожрать, представляешь? Или еще чего хуже! Хотели меня обдурить сначала, а когда я не обдурился — то в дровник загнали! Они не люди совсем! — видимо, на этом его силы закончились, и он опять начал трястись, постоянно сбиваясь на полуслове. — Я сначала подумал, что… что люди, а они… они людей едят, они совсем… другие совсем. Они ненастоящие, только кажутся… они… просто ловят… и жрут… а если не жрут, то… то еще хуже, чем… чем если бы…
— Так! — Галя сильно сжала его руки, до боли — и Ветерок замолчал. — Хватит! Как ребенок себя ведешь! Как там Сашка-то? Кудриков который? Не трогает больше тебя? — спросила она внезапно совсем другим голосом, спокойным и мягким.
— Сашка? — Ветерок облизнул губы и слегка нахмурился. — Сашки там не было…
— А в магазине сегодня был? Не видел случаем — «Пшеничное» не завозили? А то Шушенков его уже месяц ждет. Только обязательно в бутылках.
Ветерок посмотрел на Шушенкова, затем — вновь на Галю.
— Да вроде не должны были… Его ж вместе с энергетиками возят, в первых числах. Наверное, в прошлый раз просто не привезли, одни энергетики были. Теперь ждать…
— Вот и отлично, — сказала Галя, не обращая внимания на разочарованный вздох коллеги. Ветерок, отвлеченный ее вопросами, перестал дрожать и задыхаться. — А теперь — я буду спрашивать, а ты отвечать. Усек?
Ветерок кивнул. Глаза его не отрывались от лица Гали.
— Оттуда, — Ветерок махнул рукой в сторону домов. — Галенька, они там людей едят!
— Кто людей ест? Имена можешь сказать?
— Полянский Мишка… и семья его! Все они людей жрут!
Галя посмотрела на Шушенкова. Тот пожал плечами, кивнул на Ветерка и покрутил пальцем у виска.
— Знаю, что вы думаете, — обмяк вдруг Ветерок. — Думаете — упился Борька. Чертей гонять стал, да?
— Ну — была такая мысля, — хмыкнула Галя.
— А может, и правда свихнулся, а? — спросил он с надеждой. — Отвезете меня тогда в больничку в город? Может, они посмотрят и скажут — здесь вот и вот здесь спятил, и таблетки пропишут. Только прямо сейчас везите, хорошо? Я здесь оставаться не стану.
— Так что произошло? — Галя присела на корточки рядом с Ветерком. — Ты как у этих Полянских оказался вообще?
— Они сами позвали, — с готовностью ответил он. — Меня Мишка встретил у колодца вон того, который за озером. Говорит — хочешь выпить водки? Я говорю — да кто ж ее не хочет! А он тогда денег дал мне, пять сотен — иди, говорит, за водкой и остальным всем — и приходи…
— Чего-о? — Шушенков подошел поближе. — Мишка? Пять сотен тебе сунул — и к себе бухать пригласил?
— А я вот и подумал тоже — странно! — закивал Ветерок. — Еще что странно — он сначала полтинник тянул. Я думал — издевается. Смотрю на купюру — и не беру. А он весь такой улыбается, да спрашивает — что, не хватит? Может, вот эту дать? И уже пятисотенную протягивает. Тут уж я и взял…Лучше бы в лицо ему плюнул...
— И что, часто тебе так деньги-то дают? — спросила Галя.
— Нет, никогда, — вновь замотал головой Ветерок. — Но я подумал — наверное, жена от него ушла, или что-то вроде того. Иногда людей защемляет внутри — и они срываются, как оголодавшие. В такие запои уходят — страсть!
— Ну а ты — тут как тут, — хмыкнул Шушенков.
— А я — тут как тут, — медленно кивнул Ветерок и вдруг, схватившись руками за голову, завыл: — Это мне за грехи мои, за пьянство мое безбожное!
— Окстись, идиот, — Галя силой опустила его руки обратно на колени. — Так что, сходил ты в магазин в итоге? Чего купил?
— Водки, да еды всякой, — ответил Ветерок, не поднимая глаз. — Потом к нему пошел.
— Дошел? — спросил Шушенков. — Или по дороге так уработался?
— Дошел… лучше б не доходил… У него там дома и Любка сидела, и мать его, баб Аня, на печке вот так лежала, только ноги видно, и дочка старшая еще потом прибегла. Забыл, как зовут. Но она тоже участвовала! Младшую только не видал… наверное, съели уже.
— В чем участвовала? — спросила Галя, решив не переспрашивать пока про «съели».
— Какой еще вакханалии? Там вакханалия была?
— Потом уже… — Ветерок вдохнул. — Когда Светка с Пашкой к ним дошли. Оказывается, Мишка и их встретил где-то и тоже позвал…
Галя с Шушенковым переглянулись.
— А когда они туда пришли? Пашка со Светкой?
— Вчера, да… И они тогда начали мясо предлагать. Я-то не стал…
— Погоди, — поморщилась Галя. — Я уже запуталась. Значит, дома были все Полянские — Мишка с Любкой, баб Аня и старшая дочь. Младшей только не было. Кто кому чего предлагал?
— Полянские предлагали. Только дочка их позже подошла, я ж говорю, — он облизнул губы. — Я как только в дом вошел — почуял неладное. Они всю еду, какая была, на стол выставили. Из холодильника, и не только. Даже банки всякие из подпола, которые после зимы остались. Мишка их как раз вытягивал — и радостно так, будто праздник какой на дворе. Тягает банки — одну за одной, и смеется. Картошка по полу везде рассыпана. Я говорю — у вас что, холодильник сломался? Или переезжаете? А они смотрят, лыбятся да кивают. Любка вся такая вежливая, за стол посадила и ну мне тарелку с мясом каким-то предлагать. А из тарелки уже ел кто-то, и вилка грязная в ней лежит. А мясо — вроде тушенки, жирное совсем. Я говорю — я пока не голодный, только трубы горят. А она ржет — это, говорит, ты пока не голодный, и все подталкивает мне тарелку. А я вижу — еда вся на столе, на скатерке зеленой стоит — присмотрелся, да только не скатерть это, а карта лесничая… Я подумал — чего это Мишка на картах своих жрет, не жалко ему? Там все пометки лесничьи его. Спросил — а он только захохотал из погреба да смотрит на меня поверх досок отваленных…
— Так, подожди, — оборвал его Шушенков. — Ты ж нам про Светку с Пашкой рассказывать начинал.
— Ну так вот я и говорю — сел я, начал пить. Пару рюмок опрокинул — вроде полегче стало, и хозяева напрягать перестали. Ну — странные сегодня немного, может, случилось чего. Подумал в голове у себя — вдруг в лотерею квартиру выиграли? Бывает же такое, случается...Любка со мной за стол уселась — и тоже пьет, да только не закусывает ничем, одним хохотом сыта, как мать моя покойница говорила... А я только лучком в майонезе водочку перекладаю, с перепою — самое то вообще. И тогда Светка с Пашкой заваливаются — Светка синяя вся, опухшая, а Пашка песни распевает. И еще жратвы несут — вот мол, купили, что заказывал… Любка засуетилась, давай все купленное туда же, на карту выставлять. А Пашка в то время галоши сымает и говорит — а чего это баб Аня на печке валяется? А Люба ему и отвечает — мама, говорит, накушалась, теперь ждать надо. Как будто это что-то значит особое, для чего им ее ждать. Только ждать вообще не стали, сразу за стол уселись, и Любка ему мясо это, которое я жрать не стал — раз и пододвигает, на, мол, с ходу — опробуй. С охоты, говорит, принесли… Пашка и сожрал…
Ветерок облизнул губы, тяжело вздохнул.
— Светка не ела ничего. Как и я, видать, похмелькой измучалась. А Пашка все это мясо сожрал, только сала кусок оставил. И повеселел еще больше — песни начал тянуть… Светка уже с трех стаканов нажралась — и прямо на скамью голову опустила — и заснула. Я тогда до ветра вышел, и в дверях как раз с дочкой их старшей столкнулся — та с подружкой привалила. Улыбаются, здравствуйте, дяденька, говорят — а вы куда? А я говорю — а я до ветра. А мы с вами. Тут подружка ее говорит — ты дурная, куда с ним? И не пустила. Один я пошел. И когда уходил — там бабка на печи заелозила. Пашка еще расхохотался, он уже пьяный был. Говорит — во, еще одну рюмку готовить надо. А сам на дочку их смотрит исподтишка. Нагло так. А она на него. Тоже нагло. Размалевана вся, как шлюха — и улыбается так же.
— Давай ближе к вакханалии, — Галя слушала заинтересованно, но иногда поглядывала на Шушенкова. — Когда там уже?
— А почти сразу и началась после этого, — сказал Ветерок. — Я даже вернуться не успел. Я зашел за будку собачью — поссал, да назад побрел. Тут смотрю — лежит что-то у будки той. Присмотрелся — песель их лежит, дохлый да в крови. Я подумал — задрал кто-то его, псина какая бродячая или волки. Подумал еще — странно, давно вроде задрали — даже кровь уже совсем присохла, и темная такая. Смотрю — а он без лап совсем — отрезал кто-то, не отгрыз даже — а именно что отрезал. Ровенько так. А потом, как к дому подходил — там у них такой уступчик под окном… Не знаю, зачем, но я на него ногой уперся, приподнялся — и заглянул в окошко, что на кухне. А там дочка их, старшенькая, уже на коленях у Пашки сидит, а он ее за зад мнет…
— Полина? — резко спросил Шушенков. — Которая в седьмом учится?
— Ну да…Лет четырнадцать ей вроде...
— А родители ее куда в этот момент смотрели?
— А на нее и смотрели, и смеялись тоже… Одна девчонка эта, соседская — та не смеялась. Сидела рядом со Светкой спящей и молчала. Перепужалась сильно. Я тут уж подумал — что-то грязное намечается.
— Но не ушел… — мрачно подытожил Шушенков. — Решил посмотреть.
— Не успел я, — Ветерок повернулся к нему. — Потому что потом бабка пришла.
— Какая бабка? Баб Аня? Матерь Мишкина?
— Наверное… только я не узнал ее. Она от печи шла, медленно так, раскачиваясь, будто задумавшись… Пузо толстое, — во! — он показал руками. — Я ее одним глазом сначала заметил, повернулся — и прямо дыхание сперло. Потому как она на свет вышла. А лицо у нее — темное, и движется… ну, как будто она жует чего-то, вся кожа с морщинами туда-сюда, только она не жевала ничего, а скорее языком, знаешь, зубы чистила… А потом вот так тьфу — и зубы выплюнула.
— Какие зубы? — не поняла Галя.
— Вставные, — просто ответил Ветерок. — Не нужны они ей больше стали. И давай тогда улыбаться — а во рту прямо рядком — зубы торчат.
— Как у вампира? — Шушенков махнул рукой. — К черту тебя, напридумывал… Упыри ему по пьяни мерещатся…
— Обычные зубы, — помотал головой Ветерок. — Вот прямо совсем обычные, как у старух бывают — желтые такие, мелкие. Я потому разглядел, что она еще постояла, пооблизывала их. Будто примеривалась. А девчонка их, Полина, вдруг засуетилась — и потянула Пашку вглубь дома. Глядь — а у нее уже рубашка-то расстегнута, и давно уже — мне просто с улицы до этого не видать было. Пашка за ней убег, разве что не облизываясь. А Мишка с Любкой сидят, улыбаются, да на бабку эту смотрят. А бабка — на Светку. Тут мне так страшно стало — не передать. Стою, руками в подоконник вцепился — а взгляда отвести не могу. Я тогда уже понял, что они Светку съесть хотят. Как будто молнией ударило — сожрать удумали! Сначала хотел кричать, на помощь звать — да только девчонка мелкая, соседская, тоже сообразила, что к чему, да давай трясти Светку за плечо и рыдать, мол — просыпайтесь, тетенька, но Светка пьяная была, только отмахнулась. Девчонка тогда вскочила — и к двери. И тут бабка… — Ветерок сглотнул. — Бабка тут... прыгнула. На Светку.
Он замолчал. Галя почувствовала вдруг холодок внизу спины, и поняла, что куртка на спине задралась вверх, позволяя сырому весеннему ветру гулять по пояснице. Она поправила куртку, не отрывая взгляда от Ветерка.
— Не знаю… я только успел подсмотреть, как девчонку ту соседскую Мишка с женой обратно в хату затащили. А я побежал до сарая. Думал там спрятаться. Только в итоге — в дровник нырнул. Он открыт был.
— От кого спрятаться? От Полянских?
— От бабки. Светка там орать начала, но это когда я уже почти в дровнике был. И кто-то наружу выскочил — не знаю, кто. Бегали, меня искали… А я на кладку залез — и за нее занырнул. Там меж дровами и стенкой пространства — как раз для меня. Так и лежал. Слышал, как они… беснуются.
— Что точно слышал? — Галя не отводила от него взгляд. — Подробнее давай.
— Они бегали по двору и гавкались, как животные. То девчонка запищит, то Мишка завоет. Потом начали говорить, но так, знаешь… как сплевывали. Тьфу, тьфа, тьфо — вот так вот. Как шепелявили. Но друг друга понимали. Потом, слышу — Светка опять орать начала. Они ее на улицу выволокли — и рвать начали. Я точно знаю. Я не видел, конечно, я тогда вообще зажмурился, но звуки… Руками ее прям рвали, да смеялись…
— А почему же никто не услышал, — грубо спросил Шушенков. — Соседи что, тоже упились?
— Отчего не услышали… — Ветерок вдруг улыбнулся. — Еще как услышали. Там, правда, вблизи них только одни соседи и есть — с другой стороны речки. Полянские-то совсем у леса живут. Дальше уж совсем далеко, не услышишь — хоть из ружья пали… Хотя, ружье, пожалуй что…
— Так что соседи? — перебил Шушенков. — Которые рядом?
— Соседи крики, видать, услышали. Пришли к забору, от забора кричат — чего у вас случилось? Потом дочь звать начали.
— А потом что? — спросила Галя, когда молчание затянулось.
— Потом… Потом Мишка забор открыл и впустил их. В дом звал. Только они не пошли. Кричать вдруг начали. Наверное, Светку во дворе увидали. Или дочь свою. И недолго совсем покричали — так, пару вскриков — и тишина опять. Потом остальные бегали, меня искали. Сначала — просто рыскали, потом стали ласково так звать. Любка с крыльца кричит — Ветерочек! Иди сюда, милый, водочка стынет! А я слышу, как муж ее на четвереньках у забора ползает, да рычит иногда. Я тогда уж осмелел немного — в щелочку в стене поглядывал. Весь двор не видно, но кровь на земле я точно видал. Трупов не было уже… Потом они дочку свою выпустили во двор, Полинка которая. Та голая совсем ходила, да меня звала… Обещала всякое, предлагала… только я не дурак, я не вылез никуда… Да и не нужно мне этого, я уж лет семь как… — он запнулся, потом махнул рукой. — Импотент, в общем, чего скрываться… По здоровью. Водка свое дело сделала. А девка их походила, а потом на отца тявкать стала, недовольно так, будто отчитывала его за что. И еще за ночь несколько раз выходили, искали. А так — все внутри сидели, копошились да посудой звенели до самого утра… Жрали небось…
Некоторое время все молчали. Потом Шушенков вдруг сплюнул под остановку и громко выругался, заставив Ветерка вздрогнуть.
— … какого-то напридумывал, хрен старый. В башке у тебя все сгнило видать, как и между ног. Какие-то бабки-упыри, какие-то...
— Соседи, — оборвала Галя. — Кто рядом с ними живет? Какая у них фамилия?
— У женки не помню, они вроде и не расписывались… а у него — Милядов.
Шушенков подавился очередным ругательством и уставился на Галю. Та медленно поднялась на ноги и, продолжая смотреть на Ветерка, но уже сверху вниз, заговорила четким, спокойным голосом.
— Если я все это на бумажке напишу — подпишешь? Что Полянский с семьей людей убивает у себя и тушенку из них готовит?
— Что подписать? — Ветерок испуганно заозирался. — Мне ж, наверное, показалось. Вы в больницу обещали отвезти.
— Мы сейчас с тобой к Полянским заглянем, и тогда уж… стой! Вадик, лови его!
Шушенков кинулся наперерез Ветерку и ловким ударом сбил бездомного с ног. Тот рухнул на асфальт и сразу разрыдался.
— Не пойду! Не пойду-у-у я к ним! Не уговаривай! Они вас сожрут, и меня потом тоже!
— Ты ж говорил — почудилось! — Галя наклонилась и дала ему две пощечины. — Смотри на меня, говорю! Зубы сейчас вышибу! Заткнись! Слушаешь? Слушаешь меня?
Ветерок кивнул. Зубы он попытался сжать, но они колотились под губами с глухим, деревянным звуком.
— Ты только что рассказал, что Полянские удерживают в доме чужого ребенка, правильно? Ведь девчонка соседская у них осталась?
— Мы же ее сегодня... — начал было Шушенков, но под взглядом Гали осекся.
— Ну! — она вновь повернулась к Ветерку. — Видал соседскую девчонку?
Ветерок не ответил, но скривился и попытался отвернуться.
— Значит, у нас чужой ребенок. В чужом доме. Удерживается силой. Похищение. Киднепинг, как сейчас говорят. Подпишешься под этим?
Ветерок что-то пробормотал. Галя тряхнула его сильнее.
— А если мы туда придем — а там все живы-здоровы? Может, ты меня разыграть думал?
Галя разжала руки и, выпрямившись, кивнула на Ветерка.
— Вадим, пригляди за ним. Я до машины.
— Погоди, ты чего… ты чего, ему поверила? — удивился Шушенков. — Да он же… он и не такого напридумывает!
Галя, не оборачиваясь, перебежала через дорогу, подошла к машине, распахнула дверь и, заглушив двигатель, вытянула ключи из зажигания. Затем подцепила портфель, вытащила оттуда телефон. Некоторое время смотрела на него, потом — на Ветерка. Рассказанная история сидела в голове. Люди. Тушенка. Бабка. Соседи.
В итоге, выругавшись, она сунула телефон обратно и повесила портфель ремнём на плечо. Перебрав ключи, нашла самый маленький и, наклонившись над сиденьями, раскрыла бардачок. Вниз вылетело несколько листов и бумажек, но Галя, не обращая на них внимания, подцепила пальцами маленький кожаный ремешок и вытянула наружу тяжелую кобуру. Сноровисто отстегнула все ремешки, бросила их на сиденье и засунула кобуру с пистолетом в правый карман куртки. Затем вылезла, захлопнула дверь и нажала на брелок. Дождавшись, пока машина моргнет фарами, почти бегом вернулась к остановке. Подошла к Ветерку, присела на одно колено, вытащила из кармана руку — и поднесла к его носу кобуру.
— Видишь? — спросила она. — Знаешь, что это?
— Это пистолет Макарова. Табельный. Двенадцать патронов. А я, как участковый по Мишинскому и Третьяковскому поселению — могу и обязана применять его в случае опасности для жизни, или чтобы предотвратить убийство. Понятно?
— И если, когда мы туда придем, твои друзья-алкоголики на меня выпрыгнут, — продолжала Галя, не обращая на Шушенкова внимания, — ну знаешь, попугать там, или поржать над глупой бабой-участковой — я их тогда застрелю. Понятно?
— Потому что я сейчас на нервах. И могу не понять, что вы шутите, — Галя улыбнулась. — Но даже если пойму… Все равно шмальну. Понятно? И меня оправдают. Потому что Шушенков твою историю про похищенного ребенка тоже слышал. И я действую согласно уставу. Понял?
— Ничего ты не понял. Я говорю — если подшутить над участковой удумал, то я это сразу пойму и всех постреляю, а мне за это ничего не будет. Потому как я при исполнении. Закон такой. Понятно?
Ветерок кивнул. Он больше не дрожал.
— Так что — их смерть будет на твоей совести, ежели что. Понял?
— Понял, Галочка, — сказал Ветерок. — Я согласен. Пойдем. Только обязательно сразу стреляй, хорошо?
— Да что за твою, — Шушенков подошел к Гале, тронул ее за локоть. — Ты что, серьезно? В кого ты стрелять удумала?
— Я удумала найти девчонку Милядовых, — сказала Галя. — Как найдем — домой уедем, протоколы составлять. С этим вот. Ты ствол с собой не брал?
— У тебя не на постоянном? — спросила Галя.
— Ни у кого не на постоянном, — зашептал Шушенков. — С февраля уже все сдаем, Галенька. Кто тебе вообще разрешил с собой возить? Да еще перед людьми трясешь.
— Если один дурак из табельного застрелился — что же теперь, всем остальным тоже стволы сдавать? — Галя наклонилась к Ветерку, плечом оттолкнув Шушенкова. — Подъем, на ноги! Вставай давай! — она потянула его за грязный рукав, и бездомный поднялся на ноги. Галя обернулась к Шушенкову. — К тому же у меня бардачок с сейфовым замком. В таком разрешается хранить. Разве что — не ночью.
— Галя, что ты… Ведь ты сама же Димку нашла в лесу том...
— Давай-давай, Вадик! — Галя уже переходила дорогу, держа Ветерка под руку. — Быстро туда-сюда сходим — и будем потом год вспоминать да прихохатывать. Ну! Чего стоишь!
— Сначала надо проверить. Дом Милядовых рядом — если там никого не будет, тогда сообщим о пропаже ребенка. А то вдруг они дома чай пьют.
— Так, может, Игорю Константиновичу позвонить? Предупредить хотя бы…
Галя недовольно посмотрела на Шушенкова, но затем, вздохнув, кивнула. Мысль была здравая. Напарник у нее был слишком осторожный в таких вопросах, но это приносило свои плоды — за все годы службы никаких взысканий и нарушений у него не было. А вот у Гали — случались постоянно. Как и у Димки в свое время. Тоже всегда на рожон лез.
За то и полюбила в свое время.
— Сейчас, — она достала одной рукой телефон, быстро ткнула в экран — и поднесла к уху. Через несколько секунд гудки прервались.
— Товарищ майор, — начала она формально, чтобы сразу обозначить характер звонка. — Поступило сообщение о удержании несовершеннолетней в одном из домов. Деревня Мишино.
— В смысле? — Игорь Константинович, видимо, не так давно проснулся. — Кто-то ребенка украл? Опять?
— Не то чтобы украл… — Галя осеклась и замерла на месте. Ветерок остановился рядом, преданно заглядывая в глаза, как уличный пес. — В смысле — опять?
— В Мишино уже пропадали… Давно, до тебя еще. До твоего случая, то есть, а не... — он осекся, потом продолжил уже другим голосом. — Известно, кто украл?
— Известно, где она находилась вчера ночью.
— Пока выясняем. Возможно, тоже не в порядке. Сейчас как раз направляемся к ним.
— Понятно, — голос майора стал спокойным и сухим. — Помощь нужна?
— Пока что… пока что не можем вызвать наряд, потому что никакого подтверждения не…
— Я понял, — прервал ее майор. — Тогда как только подтвердится — сразу сообщай. Или если не подтвердится. Ехать из города минут сорок минимум, сама понимаешь. Даже если наряд не на вызове каком уже.
— Да, понимаю… тогда сообщу сразу, как получу информацию.
— Принято, — майор помолчал. — Осторожнее там.
— Я взяла табельное, товарищ майор, — осторожно сказала Галя.
Майор вновь помолчал, затем вздохнул.
— Хорошо, понял. Выпишу тебе вчерашним вечером. Но на будущее — кончай везде ствол таскать. И постарайся ни в кого не стрелять сегодня, хорошо? Понимаю — дети, и все такое… С твоей-то историей... Но достаточно в воздух разок пальнуть — и они все обосрутся. Такие, что детей воруют — обычно пугливые до ужаса. Не бери на себя все это. Если кого подранишь — будешь потом два месяца с объяснительными да по судам таскаться. А если, не дай бог, насмерть — будет расследование внутреннее. В любом случае будет, понимаешь? Даже если самозащита.
— Понимаю, Игорь Константинович, — сказала Галя. — Устав.
— Он самый. Ладно, иди давай. Я пока оружие тебе выпишу. Только ты сразу после того, как все решишь — дуй сюда, надо будет в ведомости расписаться.
— Тогда — давай, с богом там… и поосторожнее, Галя. Постарайся, чтоб… чтоб ничего непоправимого, хорошо?
— Так точно, — тихонько сказала Галя в трубку, и отняла телефон от уха. Глянув на Ветерка, улыбнулась.
— Ну вот и все, — сказала она. — Пора и в гости.
Глава ТРЕТЬЯ, в которой Галя идет в гости
Чем дальше они удалялись от асфальта, тем больше становилось расстояние между домами. Когда закончилось озеро, вместе с ним пропала и четкая структура поселка — дома теперь были хаотично разбросаны по всему полю и склону, все реже и реже — вплоть до самой речки, тонкой синей линией отделявшей деревню от раскинувшегося на другом берегу леса. Участковые шли неторопливо, Галя вела под руку Ветерка, слегка хромающего без одного ботинка. Деревенские жители заинтересованно провожали их взглядами, но быстро теряли интерес. Ветерка знали все, и то, что его, оборванного и в одном ботинке ведут под локоть участковые, никого не удивляло. Лишь одна бабулька, на самом краю озера, охнула и вдруг перекрестила их всех сухонькой рукой с желтой кожей — однако со своего крыльца не спустилась и вопросов никаких не задавала — лишь провожала их долгим подслеповатым взглядом, пока ее коза, вертевшаяся рядом, пыталась вытянуть кусок хлеба из хозяйкиного подола.
— Тихо сегодня, — сказал Шушенков и рукавом утер пот. — И жарко вроде даже теперь.
— Сам же говорил, что в Москве жара. Может, и до сюда добралась, — Галя, сощурившись, посмотрела на небо. — Но может и надуть к обеду.
— Может, — легко согласился Шушенков. — Грозу на этой неделе обещали.
— Хорошо бы, — вздохнула Галя. Грозы она любила. — Но надеюсь, я к тому времени уже дома буду.
Они, наконец, оставили озеро позади и зашагали по разбитой тракторами дороге через поле, спускаясь со склона, в конце которого бежала небольшая речка. Две пятнистые коровы, пасущиеся тут же, при виде людей подняли головы и, не переставая жевать, проводили их скучающими взглядами. Затем отвернулись, опустили рогатые головы — и вновь принялись тянуть лежалое сено из покосившейся копёшки — неспешно, но со строгим спокойствием, будто бы зная заранее, что они съедят здесь все — и им ничего за это не будет.
— Вон тот дом Милядовых, — вытянул руку Ветерок. — Который почти у речки, но на этой стороне.
— А Полянские, значит, сразу на другом берегу, — сказал Шушенков. — Видишь, Галь? Вон тот дом, ближе к лесу.
Галя прищурилась. Домик на том берегу речки был грязно-синего цвета, стоящий в окружении раскидистых яблонь, а позади него, вдоль горки, протянулся огород с черным пятном недавно вспаханного картофельного поля. Выше по склону, ближе к жилому дому, располагались многочисленные пристройки — хлев, дровник, шОха и парочка поменьше — то ли курятники, то ли кроличьи клетки — отсюда не разберешь.
— Пойдем, не бойся, — Галя потянула начавшего упираться Ветерка, который при виде дома Полянских опять начал дрожать. — Сейчас день, да и мы теперь с тобой. Ничего не случится, обещаю.
— Вы их не видели, — Ветерок не отрывал глаз от дома на другом берегу речки. — Там все не так, как у людей...
Галя покосилась на него, затем на Шушенкова, но промолчала. Однако Ветерок больше уже не упирался и зашагал вперед уже будто бы бодрее.
Через несколько минут они наконец подошли к дому Милядовых. На первый взгляд, ничего необычного — дом был свежепокрашен и выглядел весьма прилично, забор желтел свежим штакетником, посреди двора на длинной веревке сушились наволочки, окна в доме были раскрыты настежь, а перед крыльцом валялись разноцветные галоши всех размеров, намекающие на то, что вся семья сейчас в сборе.
Калитка скрипнула, открываясь — и Шушенков зашел во двор. Галя и вновь начавший упираться Ветерок зашли за ним следом.
— Посмотри за ним, — сказала Галя, догнав Шушенкова у самого крыльца. — Сначала я загляну, а то мало ли что.
Она поднялась по ступенькам и прислушалась. В доме явно кто-то был — из-за приоткрытой двери долетала приглушенная возня. Галя подняла руку и несколько раз ударила по двери. Звуки в доме мгновенно стихли.
— Эй, хозяева̀! — крикнула Галя. — Есть кто дома?
Ветерок тяжело дышал сзади, постоянно оглядываясь на реку. Даже Шушенков выглядел беспокойным.
— Кто пришел? — раздался, наконец, голос из глубин дома, и из темноты выплыла дородная фигура. — Малая, ты?
Галя кинула выразительный взгляд на Шушенкова. Тот кивнул, показывая, что понял, какую «малую» она имела в виду.
— Нет, это капитан Суворцева! Участковый ваш! А вы кто? Хозяйка?
— Хозяйка я, ага, — женщина распахнула приоткрытую дверь и вышла на крыльцо, заставив Галю отступить на одну ступеньку ниже. — Живем здесь с мужем.
— И с дочерью? — подал голос Шушенков.
— И с дочерью, — с готовностью кивнула женщина. На ее толстом лице сияла яркая, дружественная улыбка. — А что случилось-то?
— Представьтесь, пожалуйста, — попросила Галя.
— А что представляться? Меня здесь все знают… Я тут уже столько лет живу — ух!
— Вы — жена Милядова? Антона Милядова?
— А фамилия ваша — как у мужа?
— А то! — Тамара Сергеевна, улыбаясь, смотрела то на Шушенкова, то на Галю. — А что такое?
Галя внимательно смотрела ей в лицо. Затем, кивнув, опустила взгляд вниз, раскрыла портфель и вытащила оттуда блокнот. Что-то в поведении женщины вызывало в ней неприязнь, будто бы та одним своим выражением лица что-то уже нарушала. Шушенков называл такое чувство «ментовской чуйкой». Начальство обычно называло «предубеждением».
— Дочь ваша… Регина Антоновна, так?
Галя ещё раз заглянула в пустой блокнот, будто бы что-то проверяла. Но она и так уже вспомнила настоящее имя девочки.
Маргарита Андреевна Милядова. Рита. Не Регина Антоновна, и никогда ею не была.
— Ну так наверное — где и обычно в это время… Не возвращалась еще вроде.
— В школе? — спросил Шушенков. Взгляд его был хмурым, недружелюбным. Он поглядывал то на Галю, то на хозяйку. — Или еще где бегает?
Галя бросила на него злобный взгляд и несколько раз нахмурила брови, чтобы он замолчал.
— Ну да, а где ж еще! В школе и есть!
— Значит, в школе, — Галя продолжала смотреть на чистый лист в распахнутом блокноте, будто бы что-то читала. — В шестом классе она сейчас?
— В какой школе учится? В городской или в Молоченево?
Шушенков позади открыл было рот, но под взглядом Гали поперхнулся и замолчал.
— Да в ближней, где все, — ответила женщина. — А что-то случилось?
— В Молоченевской школе, значит… в шестом классе… То есть, возвращается обычно в пять вечера, да?
— Да, именно так! Вот ждём ее…
— С мужем, да… Только его нет. Он ее встречать пошел…
— Понятно… А когда прибавление ждете?
Женщина, улыбаясь, смотрела на Галю и хлопала глазами. Галя, не отрываясь от блокнота, указала пальцем на ее живот.
— Я смотрю, вы ребенка ожидаете?
— Какого ребенка? — Тамара посмотрела вниз, на свой распухший живот. — А-а-а, ну да, конечно. Скоро уже будет.
— Да точно не знаю, — растерянно улыбнулась женщина.
— Ну примерно? — Галя тоже улыбнулась. — Два-три, наверное?
— Примерно два. Да, два года — и тогда рожу, — закивала Тамара. — А что такое?
Позади Шушенков громко вобрал в себя воздух ноздрями.
— Да так, ничего… просто ночью соседи какой-то шум слышали, — Галя убрала блокнот и улыбнулась. — Тогда, если все на месте и никаких заявлений не будет — доброго вам дня!
— И вам доброго! — Тамара отступила в дом и прикрыла дверь, выглядывая сквозь щелочку. — А вы сейчас куда пойдете?
— Пойдем еще соседей ваших спросим, может, кто чего слышал, — сказала Галя.
— Ничего никто не слышал, — Тамара почти закрыла дверь, и лишь ее толстые губы и подбородок с застывшей на них улыбкой торчали в проеме. — Точно вам говорю! Спали все.
— Как убитые? — спросила Галя.
— Ага, — кивнула Тамара и улыбнулась, показав крепкие желтые зубы. — Как убитые.
И закрыла дверь. Галя прислушалась, но шагов в доме не услышала. Женщина все еще стояла за дверью.
— Ну вот видишь, товарищ лейтенант, — сказала Галя нарочито громким голосом. — Значит, врут люди. Ничего не произошло.
Она мотнула головой в сторону реки. Шушенков кивнул и, взяв Ветерка под локоть, потащил его к калитке.
Перед тем, как выйти со двора, Галя, не удержавшись, бросила взгляд через плечо. За стеклом крыльца, у самой двери, маячил за занавеской крупный силуэт. Галя улыбнулась и помахала ему рукой. Ответного движенияне последовало.
— Вот же тварь, — пробормотала Галя, улыбаясь, и быстрым шагом догнала Ветерка с участковым.
— Это что за фигня была? — спросил Шушенков. — Что это значит?
— Ветерок, — сказала Галя. — Ты, кажется, говорил, что Милядова Андрей зовут?
— Ну вот, а я ошиблась — Антоном его назвала. А она и не поправила, — Галя посмотрела на Шушенкова. — А потом вы уже сами видели. В каком классе учится — не знает, когда из школы приезжает и где школа находится — тоже.
— Не местная? — понял Шушенков. — Прикидывается?
— Нет, — Ветерок покачал головой. — Это Тамарка. Узнал я ее. Только вот — она уже и не Тамарка совсем, а как эти, — он вновь посмотрел на дом за рекой. — Говорю же — они не такие, как мы. А как инопланетяне, — тут он вздрогнул. — А если вдруг…
— Нет никаких инопланетян, — поморщилась Галя. — Значит, ты ее узнал, говоришь? Я тоже ее вроде видела… Когда в школе выступала перед родителями, в январе вроде. Значит — она уж точно в курсах, и где ее дочь учится, и когда занятия заканчиваются. Получается — либо врет с перепугу…
— Не похоже, — сказал Шушенков. — Держится уверенно, улыбается, не дрогнула ни разу, не смутилась, хоть мы и внезапно нагрянули.
— Значит, и правда позабыла, как дочь зовут и где та учится… Да и беременность эта…
— Мне показалось, это она уже над нами издевалась, — грубо сказал Шушенков. — Просто зубоскалит в нашу сторону. Рожать она через два года собралась…
— Это они так нажираются, — сказал Ветерок, и оба участковых повернулись к нему. — Говорю же — людей они жрут. И вообще — все подряд жрут, пока не распухнут. Не могла же она и правда забыть, как детей рожают!
— Это да, — сказала Галя, помолчав. — Она же не идиотка. Должна знать, сколько детей вынашивают. Сама ведь рожала когда-то. Хоть и подросла уже дочь — а помнить должна. Такое не забудешь. Значит, остается повреждение ума…
— Какое повреждение? — не понял Шушенков. — В смысле — сотрясение?
— Нет, скорее — психика. То ли одурманили ее чем, какими-нибудь наркотиками или грибами гальцугенными, то ли — мозги в секте промыли. Я смотрела — в Москве не так давно какой-то жирдяй набрал старух и заставил их поклоняться своему попугаю. Бог Кузя вроде. Здесь, может, то же самое произошло. Или и то, и другое. Наркотики — и секта какая… не знаю. Но баба эта — явно не в себе.
— Значит, наряд вызываем? — спросил с надеждой Ветерок.
— Рано еще, — сказала, подумав, Галя. — Не можем пока что, нет ни заявления о пропаже, ни явных признаков похищения. Просто, может, баба самогонки паленой с дихлофосом хлебнула — и позабыла, как дочь зовут и где она бродит. Такое опека решает, а не наряд. Надо сначала за реку зайти, к Полянским…
Ветерок вдруг бухнулся на дорогу, потянув на себя Шушенкова и замычал сквозь сомкнутые зубы.
— Не пойду! Хоть убейте — не пойду!
— Давай, — Шушенков потянул его за руку, но Ветерок начал упираться. — Иначе неподчинение пропишем!
— И прописывайте, — выкрикнул Ветерок с внезапной злобой. — Везите в отдел — и пишите, хоть неподчинение, хоть кражу, хоть бродяжничество — только не туда! Говорю же — не понимаете вы ничего, эта сейчас одна была и прикидывалась! А когда много их будет, да улыбаться перестанут… — он вдруг разрыдался, с ходу и громко. — Вы ж меня обратно к ни-и-им тащите, на убо-ой! Не пойду, и все! — он перестал плакать так же резко, как и начал. — И не имеете права силком тащить. Я на вас нажалуюсь тогда. Уволят обоих, — добавил он уже не так уверенно.
— А и не иди, — сказала Галя. — Оставайся здесь или чеши обратно. Авось пропустит тебя эта жируха, не погонится за тобой.
Ветерок, раскрыв рот, глядел на Галю. Та посмотрела ему в глаза и ухмыльнулась.
— Если повезет — дойдешь до дороги. Если, конечно, Полянские сейчас дома, а не бегают по деревне, тебя не ищут. И тогда — жди на остановке автобуса трехчасового, потому как тот, который на двенадцать, ты уже пропустил. Авось, за пару часов не увидит тебя никто. Только вот — один будешь, без нас. И не поможет никто… Оставь его, Вадик. У нас дела…
Шушенков неуверенно выпустил руку Ветерка, но тот ее не опустил, а так и сидел, с задранным выше головы локтем.
— Галенька, — пробормотал он жалобно, — что ж ты делаешь, а? Живого человека ведь сгубляешь!
— Я не сгубляю. Я спасти пытаюсь, — грубо ответила Галя. — И не тебя, а детей в том доме… если они все еще там, конечно. А ты только о своей шкуре думаешь. Подумал бы о девчонке этой, как там ее… Милядова которая. Рита. Сколько лет-то ей? Кто ей поможет, если ты, мужик престарелый да поживший, в кусты сбегаешь, когда помощь нужна? Пойдем отсюда, Вадим, — она тронула за плечо Шушенкова, смотрящего за реку. — Он пускай здесь остается… Вадим? — она заглянула ему в лицо и вздрогнула, а затем повернулась в сторону реки. — Ты чего там увидал?
— Люди, — сказал Шушенков хриплым голосом. — Во дворе там — он кивнул на дом, — люди были.
— Кто? Взрослые? — спросила Галя, вглядываясь. Возле дома никого не было. — Сколько людей?
— Не знаю, — сказал Шушенков. — Не понял.
— Как не понял? Высокие, низкие?
— Да не знаю я, — ответил он со злостью. — Нельзя было понять… они это… на четвереньках…
Галя отвернулась от дома и посмотрела на участкового. Тот ответил ей улыбкой, но вымученной, пугливой.
— Там что, люди ползком ползли? Через двор?
— Нет, — сказал Шушенков. — Не ползли. Бежали. Споро так, быстро. От сарая вон того — к дому. Двое, или даже трое. Я еле заметить их успел.
Галя вновь повернулась к реке. Солнце бликовало на заплатках из нержавейки на крыше, изламывалось на поверхности реки и терялось в мелкой холодной ряби.
— Я с вами, — сказал Ветерок позади. Галя повернулась в его сторону. Ветерок стоял на ногах, сжимая тощие кулаки. — Доведу и покажу. А потом — сами уже. Я только покажу. Согласны?
Галя кивнула ему, затем посмотрела на Шушенкова.
— Вадик, — сказала она. — Расслабься и дыши. У нас, кажись, психи. Зайдем и проверим, но в конфликт вступать не будем. Главное — определить, где дети спрятаны, понял?
— Если они живы, — сказал Шушенков и вздохнул. — Надо было тоже ствол на постоянное брать. Да кто ж знал…
— Ничего, — сказала Галя, нащупывая в кармане успокаивающую тяжесть кобуры. — Я сегодня ни в кого стрелять не собираюсь. Пошли уже.
И они пошли в сторону тонкого деревянного мостика, переброшенного между берегами. Галя, с рукой в кармане — впереди, следом за ней — хмурый Шушенков, и позади всех — Ветерок, который постоянно оборачивался на казавшийся уже игрушечным дом Милядовых со странной толстухой внутри.
Оставшиеся вдалеке коровы почти одновременно задрали рогатые головы к майскому небу и жалобно, протяжно замычали — то ли предрекая скорую грозу, то ли почуяв что-то в ветре, долетающем со стороны реки, от самого леса. К сену они больше не тянулись.
Сообщество автора в вк
Предыдущая часть: «Цап-цап»
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram