Голодные
Глава ЧЕТВЁРТАЯ, в которой Галя совершает непоправимое
В отличие от дома, где они только что говорили с Тамарой, двор Полянских с самого начала производил неприятное, гнетущее впечатление. Как только они шагнули с мостика на другой берег, Галя сразу это почувствовала — но еще долго не могла понять, что же именно было не так. И чем ближе был синий, облупившийся на солнце дом, — тем сильнее росло ощущение, что здесь произошло что-то нехорошее.
— Тихо как, — сказал Шушенков.
Галя вздрогнула и замерла на тропинке, вынуждая остановиться и остальных. Она закрыла глаза и прислушалась.
— Тихо совсем, — подтвердила она. — Ни собаки не слышно, ни курей, ни прочей живности, — она открыла глаза и посмотрела на хлев. — Не выпускали никого что ли?
— Или сожрали, — подал голос Ветерок. — Точно говорю — все живое вокруг подчистую сожрали.
Галя, вздохнув, двинулась дальше. Пальцы в кармане поглаживали кобуру.
Двор встретил их запустением. Курятник был открыт настежь, но самих кур нигде видно не было. У покосившегося забора словно прыщ на губе краснела черепицей собачья будка, рядом с которой валялась цепь с разорванным ошейником.
— Крови нет, — сказал Шушенков, наклонившись к цепи. — Да и вообще — нигде ее не видать.
— Убрали, значит, — Ветерок мелко дрожал и постоянно оглядывался. — Вон тот дровник, где я прятался.
Галя посмотрела в сторону дровника, но в ту же секунду заскрипела дверь дома. Тонко вскрикнул Ветерок.
— Здравствуйте! — сказал высокий толстый бородач, улыбаясь им с порога. — В гости, или по делу?
— Здравствуй, Миша, — сказала Галя, не вынимая руку из кармана. — Мы с тобой знакомы. Я капитан Суворцева. В прошлом году с тобой москвичей в Храмцах искали, помнишь?
— Помню, — улыбнулся он. — Я ведь лесником работал, верно?
— Верно, — сказала Галя осторожно. — Да и сейчас вроде…
— И сейчас, конечно, тоже работаю, да… А вы по какому вопросу?
На Ветерка, спрятавшегося за спину Шушенкова, он даже не глядел. Галя не спеша побрела к дому.
— Да вот, поступила информация, что ты дичь из леса носишь, да семью свою ею кормишь.
Улыбка сползла с лица Полянского.
— Да вот непонятно — какую, и откуда у тебя она взялась. Охота ведь сейчас запрещена. Тебе ли не знать.
— А-а-а, лесная дичь! — он опять заулыбался. — Ну да, два дня назад был в лесу — поймал мужика одного. Он совсем немного с собой нес. Я его оштрафовал да мясо это отнял. Просто выкидывать его потом не стал — застеснялся.
— Да какой-то заезжий, не браконьер. Он и без ружья был, так — в лесу нашел подстреленного кабанчика, да уволок.
— Ну да… то есть, нет, — Полянский облизнул губы. — Падалью я бы кормить семью не стал, верно? Люди ведь падаль не едят?
Галя приблизилась еще на пару шагов.
— Да нет, не вопрос, — толстяк отошел в сторону и махнул рукой в темноту. — Хотите — зайдите, посидите. Водочки выпейте.
— А напомни свою должность и фамилию? — сказала Галя, становясь на первую ступеньку.
Глаза Полянского забегали. Он вновь облизнул губы.
— Фамилия моя — Полянский Михаил. А должность… Лесной я. Лесовой, то есть.
— Лесничий? — подсказала Галя.
Галя, поднявшись по ступенькам, заглянула в хату. В неверном солнечном свете, пробивающимся сквозь занавешенное окно, виднелся неубранный стол.
— А это там карта у тебя лежит? На столе? — спросила Галя.
Полянский обернулся и посмотрел в сторону стола.
— А не покажешь, где ты этого… падальщика встретил?
— Покажу, — Полянский посторонился, — Давай, заходи.
— Я за тобой пойду, — улыбнулась Галя. — А то тут темно, а дом незнакомый — боюсь споткнуться или провалиться куда…
— Ну тогда идем, — Полянский отвернулся и грузно зашагал к столу, отодвинул банки и вымазанные чем-то тарелки и ткнул пальцем в карту. — Вот тут я его встретил, ага.
Галя подошла к столу, посмотрела на его палец, прижатый к карте рядом с Минским шоссе.
— Понятно, — сказала она. — А куда он потом поехал?
— А вот сюда, — Полянский приподнял чашку с чем-то темным внутри и ткнул на город.
— Значит, встретил ты его рядом с Гагарином, а отправился он… в Минск?
— Ну да, — Полянский улыбнулся. — А хочешь, мясцом угощу?
Галя протянула руку и взяла со стола обертку от шоколадки.
— «Несквик», — сказала она. — Вкусная шоколадка. У меня дочка такие любила. А где твои девочки, кстати?
— Да в школе, — сходу ответил Полянский. — В нашей, ближайшей школе в Никольском. И соседская девочка, Рита Милядова — тоже там. На трехчасовом автобусе они возвращаются обратно. Все вместе. А жена за ними поехала. С Андреем Милядовым удвоих. А у тебя, Галя, сын был, а не дочь. Пропавший в лесах, - тут он улыбнулся. - И найденный там же.
Галя, продолжая держать обертку от «Несквика», долго, не шевелясь, смотрела в улыбчивое, добродушное лицо мужчины. Затянувшаяся тишина, казалось, его ничуть не смущала.
— Галя! — крикнул от порога Шушенков. — Все в порядке?
— Да, — Галя бросила обертку на стол. — Все в порядке. Только грязно очень.
— А это мы не успели убраться потому, что бабушка Аня заболела и мы ее в больницу отправили, — сказал Полянский. — Вчера вечером. Она самогонки выпила и отравилась. Плохая самогонка была. Я тоже отравился, и жена. Кошмары мучили всю ночь. Всех.
— И детей, — подтвердил Полянский.
— Они тоже самогоном отравились?
— Ага, — простодушно ответил он и вновь улыбнулся. — Дети ведь постоянно травятся.
— Постоянно, значит, дети травятся самогоном… — Галя улыбнулась и кивнула. — Ну, значит — тогда все в порядке.
— Вот и я говорю — все в порядке! Тишина и спокойствие!
— Тишина и спокойствие, — вновь повторила Галя. — Как на погосте.
— Как на погосте, — подтвердил Полянский и улыбнулся в этот раз особенно искренне.
— Ну тогда мы пошли, — Галя направилась к выходу. — Мы вообще пропавших ищем. Пашку со Светкой. Не слыхал, не видал?
— Не-а, их тут точно не было. Они вроде в город собирались.
— Значит, в город… — Галя вышла на крыльцо и спустилась на землю. Только тут она поняла, в каком напряжении находилась все это время. — Тогда — до свидания!
— Ага! — Полянский махнул рукой. — До встречи! А я пойду спать! Утомился очень!
И он закрыл дверь, оставив трех людей стоять посреди двора.
— Шушенков, — сказала Галя, подходя к собачьей будке, за которой теперь прятался Ветерок, — знаешь, что я поняла?
— Он читать разучился. Полянский. У него карта перевернута, а он не замечает. Ткнул наугад пальцем в Гагарин, будто он там лесничий. Точнее даже — лесовой, как он выразился. Но на все остальные вопросы он ответил точно. Значит, предупредила его жируха наша. Успела позвонить. А может, он поменьше наркоты принял, вот и рассуждает получше неё.
— Или он уже более опытный, — сказал Ветерок. — Он же, видимо, первый обратился.
Галя с Шушенковым посмотрели на него.
— А разве непонятно, — Ветерок шмыгнул носом. — В зомби. В живого мертвеца.
— То вампиры, то зомби, — злобно сказал Шушенков. — Хорош нагнетать.
— А разве не очевидно? Съели они мяса зомбячее — и сами стали зомби. А может, и не было никакого мяса из леса — а просто укусил его там кто, а он вернулся и здесь родных покусал, а те — соседей…
— Это неважно, — сказала Галя. — Он точно не зомби, потому как не гниет и говорить умеет. Тьфу ты, да и не бывает зомби! Только в фильмах.
— И в книгах еще, — добавил Шушенков.
— Хватит, — оборвала его Галя. — Смысл в том, что он соврал. В доме, помимо него, кто-то есть. Либо жена, либо бабка, либо — что лучше всего — одна из девочек. У него же две дочери? Плюс Рита соседская. Я точно что-то слышала. Поэтому — смотри сюда, — Галя шагнула к Шушенкову и перешла на шепот. — Беру ситуацию под свою ответственность. Ты, как младший по званию — слушай приказы и исполняй. Ты, — обернулась она к Ветерку, — задержанный гражданский, поэтому вообще ответственности нести не можешь. Будем проводить задержание. Шушенков останется здесь, будет смотреть, чтобы кто откуда не выбег. Ветерок — будь рядом с ним, а то вдруг чего. Я сейчас постучу в дом — и попрошу его выйти к будке. Будто бы мы кровь обнаружили. Пусть подойдет, заглянет — тут мы его и скрутим. Я скажу вслух: «здесь вот кровь на ошейнике, посмотрите» — и после этого — вяжем.
— Не слишком ли? — спросил Шушенков.
— Под мою ответственность, — ответила Галя. — В худшем случае — выговор получу. Но если девчонка соседская у него там связанная обнаружится — значит, выговора не будет. У меня подозрение на удержание ребенка против его воли и сведения о сексуальном насилии. Имею право проникнуть на территорию дома без разрешения. Быстро его повяжем — и тогда уже наряд вызовем, пускай остальных сектантов берут. Ясно?
— Ясно, — Шушенков кивнул. — Понял все, Галя. Вяжем пидора. И не жалеючи. Ты мое отношение к детям знаешь — ежели кто обидит...
— Да. Только без перегибов. Чтобы ничего непоправимого, понял?
Галя засунула руку в карман, вытащила пистолет из кобуры, затем передала ее Шушенкову.
— Вот, подержи у себя. Мешает.
Щелкнул предохранитель. Галя вздохнула и обернулась к дому.
— Я пошла. Помните — без кодовой фразы ничего самостоятельно не предпринимать. Понятно?
— Понятно, — сказал Ветерок. Шушенков просто кивнул.
Галя подошла к крыльцу, нащупывая в кармане спусковой крючок. Сердце ускорилось, но стучало все еще ровно и сильно. Она поднялась по ступенькам, протянула сжатую в кулак руку и, прежде чем постучать — кинула взгляд через плечо, на Шушенкова и Ветерка, стоящих спиной к собачьей будке, из которой выползала старуха в лохмотьях, сжимающая в руке сломанную штакетину с огромным торчащим гвоздем.
— Сзади! — закричала, разворачиваясь, Галя, и в этот момент дверь распахнулась прямо в нее, ударив по челюсти, бухнув в локоть и сбив с крыльца. Галя грохнулась на землю, рука сжалась — и на куртке в районе кармана вспыхнуло, прогорая, пятно выстрела. Пуля щелкнула в дверной косяк, рядом с головой улыбающегося Полянского.
Ветерок отпрыгнул сразу, не оборачиваясь, а Шушенков развернулся на пятках, отчего удар палки с гвоздем вместо затылка угодил ему в щеку рядом с носом. Старуха, скалясь и раскачивая головой на тощей морщинистой шее, рванула палку на себя, гвоздь натянул кожу щеки — и та лопнула до самой губы, заливая кровью подбородок участкового.
— Галушка, — сказал Полянский, спрыгивая с крыльца, — вы немного не вовремя.
Галя вскинула ноги и успела упереться ими в толстое пузо навалившегося на нее лесника. Его руки цепанули ее за волосы, поймали ухо — и рванули с такой силой, что из груди Гали вырвался тонкий, почти детский вскрик. Она завращала рукой в кармане и выстрелила еще дважды. Одна пуля улетела в небо, другая шлепнула толстяка в шею, и тот выпустил ее ухо, удивленно сев на задницу.
— Да что же это такое? — спросил он с осуждением. — Никак огнем?
Галя, перебирая пятками, отползла подальше и, вскочив на ноги, вытянула руку с пистолетом из дымящегося кармана.
— Стой на коленях, — закричала она. — Руки за голову. Шушенков! — она кинула взгляд через плечо. Участковый руками закрывался от старухи, которая продолжала бить его палкой. Кусок обломанной штакетины размером со спичечный коробок болтался на гвозде в районе его плеча. Шушенков подвывал, стараясь сплевывать кровь из рассеченного рта.
— Стой, говорю! — закричала Галя на вновь поднимающегося Полянского. Тот улыбнулся ей. Из толстой шеи мелкими быстрыми толчками текла черная, густая кровь, похожая на кровавые сопли.
— Зря ты это все, Галюш, затеяла, — его голос стал всхлипывающим, с приглушенным горловым бульканьем. — Не хватит у тебя огня на всех нас. Ляжешь в болото вместе с другими.
— Гражданин Полянский, я вынуждена открыть огонь на поражение, если вы немедленно не… — сзади вновь закричал Шушенков, и Галя, оборвавшись на полуслове, перешла на рычание. — А-а, н-нахер!
Она выстрелила трижды, скопом — в район груди, и толстяк повалился на спину, забился в пыли. Изо рта его хлынула красная пена, так много — будто из стиральной машинки. Лицо скрылось под хлынувшей гадостью, земля мгновенно потемнела.
Галя развернулась в сторону будки, вздохнула и, не обращая внимания на крики Шушенкова, досчитала про себя до трех, затем прицелилась и одним выстрелом снесла старухе затылок. Та повалилась вперед, из разбитого черепа на спину хлынула красная пена. Позади что-то замычало, и Галя, развернувшись, высадила сразу две пули в поднимающегося с земли Полянского — одна прострелила челюсть, другая вошла чуть ниже глаза, выбив позади головы здоровенный кусок черепа. Рука Полянского, на которую тот опирался, подломилась — и он, будто специально целясь, изо всех сил ударился о каменную дорожку окровавленным носом. Он больше не шевелился, и лишь пена, булькая, вытекала через дыры в его голове.
— Шушенков! Твою ж мать, Шушенков! — Галя подбежала к лейтенанту, подняла его за подбородок. — Это я, не бойся! Я это, Суворцева! Посмотри на меня!
Шушенков послушно поднял лицо.
— Ах ты ж… — выдохнула Галя. — Ни хера ж себе...
— Што там? Што ш лишом? — пробормотал он распухшими губами.
— Распидорасило, — сказала Галя. — Срочно надо промыть и зашивать. Поднимайся, поднимайся давай! — она потянула его за рукав. — Давай херачь к дороге, на ходу наряд давай… нет, сначала скорую… — Галя вытащила телефон, разблокировала его, поднесла к уху — и взвыла.
— Ссссука, — сказала она, когда перед глазами перестали летать белые мухи. — Он мне что, ухо оторвал?
— Угум, — сказал Шушенков. Он уже стащил с себя рубаху и прижимал ее к лицу. Вся спина, руки и левое плечо у него были в дырках от гвоздя, сочившихся красным. — Нашоолам…
— Напополам порвал, тварь… — Галя протянула сотовый Шушенкову. — Давай ты. Или давай со своего, только быстрее. Вызываешь?
Шушенков, роняя капли крови на экран, кивнул. Его палец медленно проехал по экрану, вырисовывая какую-то перечеркнутую галочку, затем его пальцы запрыгали по клавиатуре.
— Куда пишешь? — спросила Галя. В ушах у нее звенело и пульсировало. — Звони давай!
— Я шражу арьяду пифу, — Шушенков тяжело сплюнул. — Шкоро пудут...
Галя кивнула, услышав, как Шушенкову пришло ответное сообщение, и вдруг напряглась.
— Слышал? — спросила она. — Кто-то кричал?
— Ежерок… — пробормотал Шушенков. Он весь покрылся по̀том и, пошатываясь, держался рукой за собачью будку.
— Ветерок, — вспомнила Галя и посмотрела по сторонам. — Где ж он, тварь трусливая?
— Помогите! — раздался детский голос из дома, на этот раз — гораздо отчетливей.
— Черт, ребенок все-таки живой! — Галя заспешила к крыльцу, обойдя по широкой дуге тело Полянского. — Але! Тут, возможно, нужна помощь ребенку, или даже не одному… Ты меня слышишь? — крикнула Галя в сторону хаты, поднимаясь уже по ступенькам. — Ты там одна?
— Я одна… мне страшно, — раздался голос совсем близко. Галя сделала еще один шаг, а потом вдруг подумала — так ведь голос же приближался. Значит, она не связана? Значит, она идет к…
Галя выпустила телефон и потянулась за пистолетом, но в этот момент кочерга ударила ее чуть выше верхней губы, срывая кожу и ломая нос. Она выдохнула и осела, вцепившись рукой в дверной косяк. Перед ее глазами, на досках, лежал выпавший пистолет. Галя отпустила косяк, чтобы его поднять — но вместо этого повалилась вперед, во тьму и полное, окончательное безразличие.
Глава ПЯТАЯ, в которой Галя постигает красоту
Первым ощущением был жар на лице. Галя сквозь тьму чувствовала, будто что-то припекает его — и уже давно. Так бывает, если заснуть на пляже в самую жару. Или даже не на пляже, нет. В машине. Пару раз она засыпала в машине, когда приходилось долго ждать на выездах — и потом просыпалась в жарком, душном салоне, с покрасневшими кусками кожи там, куда на нее попадали сквозь приоткрытые окна солнечные лучи.
Мысль о машине всколыхнула и другие воспоминания — о магазине, портфеле, бардачке.
Тогда Галя с трудом разлепила глаза — аккуратно, чтобы в них не ударил слепящий свет солнца — но никакого солнца не оказалось. Вокруг была пыльная темнота, и лишь где-то вдали виднелись желтые косые полосы дневного света, прорывающегося сквозь щели между досок.
Галя тяжело вздохнула и попыталась сменить позу, чтобы пустить кровь к затекшим конечностям — но у нее ничего не вышло. Тогда она посмотрела вниз, на живот, залитый кровью, и еще ниже — где виднелись ее вымазанные в пыли ноги, примотанные длинными кусками проволоки к ножкам стула. Руки закололо от движений, и она наконец почувствовала, в каком неудобном, вывернутом положении они были связаны за спиной все это время.
Тут разом, без предупреждения, вернулась память, и она застонала: сначала от ужаса произошедшего, а потом — уже громче, от боли в лице, вызванной ее стонами. Ухо чувствовалось тяжелым, отекшим и горячим — и в нем постоянно пульсировала кровь, каждым толчком отдаваясь в голове. Нос и верхняя губа просто горели огнем — невозможно было различить, что именно там болит, Галя даже не ощущала свой нос как отдельную часть этой боли. В ее голове эта боль представлялась как плоская горячая крышка из расплавленного пластика, прилипшая к лицу и полностью отключившая все другие ощущения.
Галя сглотнула горькую пыльную слюну и, проморгавшись, осмотрелась вновь — но теперь уже привыкшими к полумраку глазами. Она находилась в дровнике, в самой его глубине, у дальней стены. Впереди слегка светилась вытянутой желтой рамкой входная дверь, через которую и пробивалась бо̀льшая часть солнечных лучей. Рядом с ее ногами, у стены, были свалены инструменты — лопаты, грабли, вилы, мотыга, топоры, молоток, пила и многое другое. Чудь дальше слева возвышалась огромная поленница, темная и хаотично-неровная, с торчащими то тут, то там палками. А перед поленницей, привязанный к ржавому железному креслу, вырванному из какого-то советского трактора, сидел Шушенков, свесив голову на залитую кровью грудь.
— Шуш… — Галя облизнула пересохшие губы и вновь зашептала: — Шушенков… живой?
Лейтенант тяжело поднял голову и уставился на Галю мутными глазами со слипшимися от крови ресницами. Галя тяжело выдохнула, увидев огромную, зияющую красным рану на щеке, которая уже настолько опухла, что нижняя ее часть свисала вниз тяжелым мешком, продолжая растягивать сочащийся порез, начинавшийся чуть ли не от виска.
Шушенков некоторое время смотрел на Галю, видимо, узнавая ее, а затем вдруг отвел глаза, повернул голову к двери, и еще дальше — в уголок рядом с выходом, где вдруг зашевелились, оживая, тени.
— Это ж надо! — раздался оттуда детский, звенящий голос. — Как же это, оказывается, интересно! Кто бы мог подумать!
Галя сощурилась — смотреть против света было тяжело. В темном углу, кажется, кто-то сидел на очередном стуле, стоящем напротив заваленного чем-то верстака. Голос был детский, и Галя постепенно смогла рассмотреть белую тонкую спину с трогательными завязками купальника между лопаток. Девочка зашевелилась и обернулась к пленникам, показав яркое, размалеванное косметикой лицо. Она счастливо улыбалась, демонстрируя измазанные в помаде зубы.
— Очнулась? Это замечательно! — девочка вскочила на ноги и вышла на свет. На вид ей было не больше пятнадцати, купальник был сильно велик и смотрелся несуразно на тощем теле, а на ногах красовались черные ботинки на высокой шнуровке, плохо сочетавшиеся с испачканными белыми шортами. — Мне как раз нужно было твое мнение по поводу всего вот этого, — она провела руками сверху вниз. — Скажи, я сильно красивая? Или так, средненько?
Галя посмотрела на Шушенкова. Тот безразлично отвел взгляд в сторону.
— На зайку этого не смотри даже, — махнула рукой девочка. — Он ничего выговорить не сможет, только слюной исходит. Да и мужское мнение я этой ночью уже получила. Мужчинам я прямо вот очень-очень нравлюсь. Прямо до текущих слюней. Не как у твоего дружка, а в хорошем, так сказать, смысле. Действительно — вчерашний меня буквально всю облизал! Я говорю — ноги облизывай, он и ноги лизать принялся. Слышала бы ты, что он при этом говорил! В любви признавался! — она подошла к Гале неловкой походкой человека, надевшего обувь не по размеру. — А вот женского мнения я еще не знаю. Вот скажи мне, как женщина женщине, — это тело красивое? — Она крутнулась на месте, показав шорты, вымазанные кровью в районе задницы. — Такое, чтобы прямо вау? Чтобы все с ума сходили?
Галя молчала. Тогда девочка присела рядом с ней и заглянула в лицо. Один глаз у нее был выкрашен черной тушью, другой — зеленым карандашом.
— Я хочу постигнуть то, что вы называете красотой. Хочу понять, смогу ли соблазнить кого угодно? Вот прямо — любого из вас. Как это работает? Вчера этому придурку сисечку показала, да в ухо лизнула — и он уже усидеть не мог, все потрогать хотел. Но он же упитый и старый. А на молодых и нормальных это подействует? У меня хорошая грудь? Зайке твоему показывала — он отворачивался… Хотя точно такое любит, уж мне ли не знать.
— Ты — Полина, — сказала хрипло Галя. — Дочка Полянских.
— Кого дочка? — брови девчонки удивленно поползли вверх. — А, лесника этого… Да, наверное — да. Какая разница? Смысл не в этом. Я же к ним не привязана, ну — то есть, буквально не привязана. У меня свое тело, у них — свое. Так какая тогда разница, если мы ничего не делим?
— Ты… тебя опоили чем-то, — сказала Галя. — Твой отец…
— Да что ты все про того лесника, — девчонка вскочила на ноги и зашагала к верстаку. — Он вообще уже дохлый на улице лежит. Славно ты ему голову-то раскроила. Да он бы долго и не продержался — он, конечно, получше этого мужика, который меня слюнями заливал, но все равно — старое мясо. Порченное. В нем уже черви завелись, в курсе? Обычно так рано еще не появляются, а тут — весь изнутри червивый. Как старый гриб в дождливое лето. — Она что-то натянула на голову, поправила руками — и вновь повернулась к Гале. — Смотри, а мне с белыми волосами лучше или хуже?
Галя, сжав зубы, сглотнула. Белыми эти волосы назвать было очень сложно — когда-то они были светло-русыми, но теперь все перемазались в крови, а красная, завернутая трубочкой кожа скальпа чуть выше Полининого лба была запачкана пылью и древесным мусором вроде крупных опилок и мелких сухих веточек.
— Да что ты вечно, — девочка сорвала с себя скальп и поднесла его к свету, рассматривая и перебирая, — с именами своими докапываешься. Пьяная девка здесь была. С нее и срезали. Мы ею, в основном, старуху подкормили, а сами не стали — уж очень она пропитая и больная. А старухе все равно — она и так только пожрать вставала, ни о чем другом и думать не могла. Старичье плохо справляется с голодом, знаешь ли. Это я ее придумала в будку засунуть — и как угадала! Славно она зайку-то твоего раскрасила, все польза какая вышла, — Полина кивнула на Шушенкова, потом обернулась к верстаку и бросила на него скальп. — Наверное, не подходит мне светлый. Не мое. А как вы вообще цвета выбираете? Они же все одинаковые… Или нет? Вот в чем разница между синим и этим, как его… — она поводила пальцем в воздухе. — Бежевым, во! Это ж и то, и другое — небесный цвет, не? Или вы их различаете, вот правда различаете, а не делаете вид?
— Если ты… если ты развяжешь нас, то обещаю… тебя вылечат, — Галя попыталась улыбнуться, но от боли лицо дернуло, и пришлось даже зажмуриться. — Тебя отвезут в больницу, — продолжила она, отдышавшись. — Там промывание сделают, а потом…
— Промывание, — засмеялась Полина. — Слово-то какое! Нет, знаешь, что я скажу? Если ты думаешь…
Дверь с грохотом раскрылась, и в проеме возник темный высокий силуэт. Подняв ногу, он переступил через порог и застыл, моргая и вращая глазами. Галя сразу узнала его — это оказался тот самый Пашка, которого они искали с утра. Если не считать грязной, замызганной темными пятнами майки, он был совершенно голым, и его хозяйство, поросшее кудрявыми черными волосами, также измазанное в пыли и крови, болталось между бледных ног. Лицо его, заплывшее и синюшно-фиолетовое, не выражало никаких эмоций — только тупое, застывшее безразличие.
— Да ты хотя бы оделся, придурок! — закричала Полина и, схватив за волосы скальп Светланы, несколько раз хлестнула им Пашу по лицу, на щеках которого появились тонкие красные полосы с мелкими точками брызг. — Ведь заметит кто издали — придут проверять! Идиот! Совсем дурак стал! Алкоголик, — она повернулась к Гале, разведя руки в стороны. — Ну что с ним поделаешь? А все водка эта. От самогонки такого не бывало никогда, а этот или пил слишком много, или уже башка набекрень была — а вот, полюбуйся. Голодным стал — даже солнце не зашло. Куда такого выпустишь?
Паша тем временем нащупал взглядом Галю, и вдруг замер, перестав раскачиваться. Его измазанный в крови и грязи член стал наливаться кровью, а на лице появилось подобие улыбки.
— Заме-е-етил, — разочарованно протянула Полина. — Теперь уж надолго оживился. Если не дать — рычать будет и кусаться… Да только не вовремя все это, ох и не вовремя, — она вздохнула. — Что ж с ним делать-то теперь?
Паша, тяжело ступая, направился к связанной Гале. Та попыталась отодвинуться, но стул лишь скрипел и гнулся, не двигаясь с места. Паша подошел к ней, рванул ворот, запустил руку под куртку и сильно, грубо схватил за грудь. Галя вскрикнула.
— Сейчас, погоди, — Полина склонилась над верстаком, копошась в каких-то инструментах. — Сейчас решу эту проблему… только найду…. как его там вы зовете… такие, с зубьями…
Паша тем временем наклонился и попытался развести Гале ноги, но не смог. Тогда он начал одной рукой отрывать проволоку с ее лодыжек, тяжело дыша и продолжая пальцами другой руки щипать Галю за грудь.
— Вот, нашла! — крикнула Полина и, подойдя к Гале, несколько раз щелкнула плоскогубцами. — Смотри, дорогая подруга! Это тебе на будущее, если вдруг захочешь мужика от себя отвадить. Лучше всяких бабкиных заговоров, я тебе говорю! Я таким образом той ночью лесника этого от себя отвадила, а то он тоже голодным оказался, а я двоих не потяну пока. Вот, смотри!
Полина присела на корточки за спиной Пашки, продолжающего возиться с проволокой. Галя опустила взгляд вниз — и увидела, как рука девочки с плоскогубцами вытянулась под раскачивающимися гениталиями, затем стальные лепестки раскрылись, пошли вверх — и, когда между ними оказалась болтающаяся плоть, девочка с неожиданной силой сдавила ручки плоскогубцев.
Галя отвела глаза в сторону, замычав сквозь зубы. Паша остановился и тоже посмотрел вниз, туда, где Полина продолжала работать плоскогубцами, однако не похоже было, что ее действия причиняют ему какие-то неудобства. Дровник наполнился приглушенным, чавкающим треском — будто бы кто-то с аппетитом разжевывал мягкие куриные крылышки.
Застонал, задергался привязанный Шушенков, а затем его вырвало — не сильно, лишь желчью, кровью и слюной. Он весь покрылся испариной и, кажется, что-то бормотал.
— Ну вот и все, — сказала Полина, поднимаясь на ноги и плоскогубцами вытаскивая из-под Паши что-то грязно-красное, свисающее на тонкой полоске кожи. — Видишь? Вот теперь он уже не голодный по этой части, — она поводила куском плоти перед его лицом, и Паша тоже поднялся на ноги.
Галя отвела взгляд, когда он выпрямился, стараясь не смотреть на красное пятно между его ног, и увидела валяющуюся под поленницей старую, замызганную кроссовку, которую она уже сегодня на ком-то видала. — Вот и все, теперь уже надо просто... — Полина подошла к двери, распахнула ее и выкинула оторванный кусок наружу. Паша, заворчав, почти бегом кинулся на двор, и Полина, закрыв за ним дверь, кинула плоскогубцы на верстак. — Вот видишь? Теперь тот голод пропал — и он смог сосредоточиться на другом. Голодные — они все такие. Могут думать только об одном.
За дверью раздались жадные, глотающие звуки. Галя попыталась склониться вперед, но все равно почти вся рвота попала ей на колени.
— Ну ты чего? — удивленно сказала Полина. — Я же тебе помогаю. Я тебя уверяю, если бы он за тебя принялся — в таком состоянии напрочь бы затрахал. Он еще любит драться, когда заканчивает, или душить. А как голодным стал — вообще без разницы, живая с ним баба или нет, — Полина вздохнула. — Одни проблемы от таких. Лесник тоже сначала таким был. Старуха с женщиной — те жрать полезли, а лесник — за мной всю ночь таскался, пока мне не надоело. А как пассатижи на нем опробовала — так и мозги у него гнить перестали, даже имена нужные вспомнил. Только вы-то все равно не обманулись, да? Нет бы уйти — оставить бедную семью в покое…
— Они тебя отравили, — Галя старалась говорить спокойно и не поворачивать голову в ту сторону дровника, где краем глаза улавливала движения теней. — Какой-то гадостью, которая…
Полина рассмеялась — веселым девчоночьим смехом, настолько жутким в пахнущем кровью и рвотой дровнике, что Шушенков, перестав бормотать, слабо заскулил.
— Да что же вы такое говорите, а! Опять, значит, мужика главным назначаете! — Полина схватила пассатижи и направилась к Гале. — Лесника с его бабой ведь я мясом тем накормила. Потому как я первая его попробовала. Его вообще собакам привезли. А я не знала. И наелась — оно отварное было. А потом уже и остальным подложила в тарелки, и старухе и всем вообще. Лесник первым сдался — он и до того на меня поглядывал, а как голод взыграл, топрямо при бабе своей на меня накинулся. А та плачет и жрет, жрет и плачет. Голод — штука такая… А как они смирились да стали слушаться — так я к соседям пошла. И тебя, дура ментовская, в дом завела да лицо тебе разукрасила. А ты сидишь и брешешь, — со злостью выкрикнула она, — Брешешь, что меня — МЕНЯ — спасать надо? От кого? От этих озабоченных, которым я вот этими пассатижами могу хоть все нутро разорвать — а они и пикнуть не посмеют? Или от остальных, которые без моего разрешения палец ни с чьей ноги сожрать не смогут? Они же мои, все они! Слышишь? Здесь, за лесом, я главная! Я это все, — она обвела руками дровник, — задумала и организовала. Это мое домашнее задание. Ты сейчас здесь сидишь — потому как я так решила! Могла бы тебя Пашке кинуть — и он бы тебя уже всю до крови своим хером истыкал! А зайку твоего — сунула бы жирухе-соседке нашей, уж очень он ей приглянулся. Своего-то она уже, поди, доела, а от зайки больше пользы никакой все равно не будет… А нет — вы сидите здесь, под моим контролем и заботой. Я стою напротив вас, я с вами говорю и вышвыриваю отсюда голодных — но жертва, по-вашему, все равно — я?
Она склонилась к самому лицу Гали и посмотрела ей в глаза с застывшей маской безумия и превосходства.
— А вот скажи, госпожа вшивая — все сейчас так думают? Что девчонка вроде меня — всегда жертва? Очень хорошо, если так оно и есть. Потому как я тогда такого наворочу, — она слегка присвистнула. — Знала бы ты про то, что такие, как я, в былые времена творили — поседела бы уже.
— Кто ты? — спросила Галя. Она, как ни странно, успокоилась. Спасать девчонку больше не хотелось — теперь Галя чувствовала лишь слабый, растворенный в боли и жаре интерес. — Откуда ты взялась?
— Откуда я… откуда Я взялась? Я?! — Полина несколько раз подпрыгнула на месте — так сильно ее переполняла ярость. — Да откуда ВЫ здесь взялись?! Вот в чем вопрос?! Вас здесь НИКОГДА сроду не было! Всегда лес! Всегда — мы! А теперь вдруг — везде вы! Как? Даже зверей не осталось, одни…. животные, — последнее слово она сказала с отвращением. — Ничего без вашего спросу не вырастет, не пробежит, не сожрет — ходите и по-ортите все, и землю роете, и своим навозом все покрываете… откуда я взялась? Да я всегда здесь была, — она ударила себя по голове, а потом прижала ладонь Гале ко лбу, — вот тут и вот здесь была. Откуда взялся голод? Когда появился? Он всегда был, всегда есть — и всегда будет. Вы его глушите, каждый день — по нескольку раз. Жрете, трахаетесь, спите, заставляете других делать то, что вам нужно — а потом вдруг — раз! И ничего нету. И тогда начинается вой да скулеж — откуда голод? Откуда кровь? Да всегда оно здесь, вокруг, просто вы ссыте на это взглянуть. Но вам придется. И тебе придется. Смотри, смотри!
Полина подбежала к Шушенкову, запрокинула ему голову и пассатижами раскрыла рану в щеке, обнажая внутренности рта.
— Смотри, родная! Для тебя стараюсь! Он же все мне рассказать что-то пытался — да я и сама все это знала. Пришлось ему язык помять, чтобы заткнулся! Видишь? — Пассатижи подцепили во рту участкового что-то темно-красное, почти черное, будто кусок отварной свеклы. — Для тебя старалась, чтобы он нам с тобой своими откровениями не мешал, — она вновь свела края раны и отошла от лейтенанта. — Я б его вообще грохнула, будь моя воля, да только с мужиками у нас проблема. Этот, — кивнула она на дверь, — от голода отупел совсем, соседа ночью сожрали, а алкаш убег куда-то. Только лесник был — да и того ты до смерти забила… Мужиков нехватка, сама видишь. Можно было бы тебя взять, да только голода в тебе маловато, непослушная ты. Убежишь, как течная псина в лес — и будешь там завывать по ночам. Бесполезная ты. Не знаю, зачем только бабке сдалась.
— Бабке? — переспросила Галя. — Какой бабке?
— Все тебе расскажи, — Полина улыбнулась. — Если ты…
Дверь опять раскрылась. На пороге стоял Пашка, держа рукой за волосы молодую девчонку в джинсах и порванной блузке. Галя сразу ее узнала — хотя утром, на дороге, на той еще была обувь и какая-то куртка.
— Куда, — замахала на него руками Полина. — Не сюда, идиот! К бабке тащи, в лес! Давай, иди, иди быстрее! А то нагрянут еще!
Пашка, повздыхав, поднял всхлипнувшую девушку на плечо — и, развернувшись, зашагал через двор. Полина закрыла за ними дверь. Пока она стояла к Галеспиной, та осторожно бросила взгляд на поленницу — и злобно сощурилась.
— Ну вот, понес пирожки бабушке… — Полина развернулась на пятках, широко улыбаясь. — Про бабку тебе ничего знать не надо. Она запретила тебя резать на мясо, и кормить тебя им — тоже запретила. Но если дернешься — вырву нос теми же пассатижами. Поняла?
— Поняла, — сказала Галя. — А ты правда хочешь это узнать?
— Что узнать, глупая? — спросила Полина, подходя к ней и щелкая пассатижами. — Что ты мне такое можешь рассказать, чего я не знаю?
— Красивая ты или нет, — сказала Галя, и Полина замерла. — Ты же сама не видишь, да? Не можешь постичь красоту людскую?
Девочка улыбнулась и пожала плечами.
— Ты ничего сама не видишь… даже людей ведь не различаешь, да? Для тебя — все они на одно лицо. Не отец, а лесник. Не бабушка, а старуха. Все одинаковые, хоть фломастером помечай. Тот — высокий, этот — старый. И читать разучилась. И цвета даже не различаешь…
— Ну отчего же? Есть солнце, есть небо и лес, есть снег, вода, земля и кровь. Различаем мы цвета. Все, которые есть. А вот те, что вы напридумывали — уже сложнее.
— Ты молодая, — Галя сплюнула горькую слюну прямо себе на колени. — Поэтому, видать, сообразительнее остальных. Сколько будет дважды два? — спросила она вдруг.
— Ну что за вопросы! Ишь, хитрая! Не знаю я — сколько. Хочешь правильный ответ? Будет! Дважды два — будет! Зачем еще что-то придумывать? Вот будешь ты от голода подыхать, найдешь какое мясо под ногами — ты что, его считать будешь? Еда — она либо есть, либо нет ее. Солнце или есть — или нет его. Человек или жив — или нет его. Вот ты сейчас — на сколько живая? На два, или больше? Или — сколько солнца в этом дровнике ? А неба на улице сколько? Или ты можешь прочитать где-то, сколько у тебя жизни осталось?
— Не умеете, — улыбнулась Галя. — Потому что не люди вы.
— А вот и ошибаешься, — Полина, не глядя, опустилась на колени связанного Шушенкова, продолжая смотреть на Галю. — Думаешь, когда изголодаешься — ты все подряд жрать не начнешь? Ну, хотя, ты-то, может, и не начнешь — просто сдохнешь, или сама себя жрать будешь. Но другие — начнут. Перестанут вам еду привозить, или водку — и тут же друг друга жрать станете. Или это уже не люди будут? Тоже есть какое-то число нужное, по которому один — человек, а другой — нет? Или как только возьмешь, что хочешь из другого человечишки — руку отгрызешь, или потыкаешь в него чем хочешь и куда хочется — и все, нет в тебе человека? Ну тогда тут в деревне этой твоей людей-то почти и не осталось. И все об этом знают. Кто чужое отгрыз, кто силой кого брал, кто каждый день гнобит и кровь пьет у тех же, кто с ним живет, и кто на стол общий жратву выставляет. Ты ведь лучше всех это и знаешь. Эти, пропитые — они же о тебе вспоминали. Говорили — за людей их не держишь, сгноить в застенках пытаешься. Значит — не считала их людьми, да? Особенно мужика. Потому как он чаще других голод свой утолял.
— Ты не понимаешь, — Галя улыбнулась. — Красоты не понимаешь. И человечности. И совести тоже. Но в первую очередь — красоты. Есть она не только… не только в лице или… в сиськах. Она — в поступках. Есть красивые, а есть…
— А есть мерзкие, — рассмеялась Полина и вновь вскочила на ноги, заставив Шушенкова сдавленно застонать. — Знаю я, знаю. Но мерзкие они — для кого-то, а для тебя — могут и красивыми быть, и ты знать о их мерзости ничего не будешь, пока горло твое под их пальцами хрустеть не начнет. Ну так что? Говори уже — я красивая? — она выпятила зад и руками подняла волосы. — Будут за мной мужики гоняться, если я в таком виде по деревне пройдусь? Или совсем голой лучше?
— Не вижу, — поморщилась Галя. — Встань на свет, чуть правее.
— Да не понимаю я! — топнула ножкой Полина. — Правее, левее — напридумывали! Куда встать?
— К поленнице ближе… но только боком ко мне, чтобы солнце на лицо падало.
— Спиной к дровам что ли? — Полина облокотилась на дрова, вывела вперед бедра и положила ладошки на живот. — Ну что? Хороша? Будут военачальники к моим ногам кидать головы? Или надо сиськи побольше?
— Чуть ближе ко мне, — попросила Галя. — На пару шагов. Чтобы видно было, как сиськи просвечивают.
— А они просвечивают? — Полина посмотрела вниз. — Круто! Значит — хороший этот… купальник же, правильно? Слово очень сложное, потому что глупое. Я ж не купаюсь сейчас — так зачем «купальник» говорить? Сюда? Вот здесь встать?
— Да, — сказала Галя. — Застынь вот так.
— Ну, — улыбнулась Полина. — И как я?
— Ты… — Галя откашлялась, продолжая тянуть время. — Ты была очень красивой девочкой, Полина. И могла бы вырасти в потрясающую женщину. Поэтому — мне очень, очень жаль…
— Давай, — хрипло приказала Галя.
Полина, видимо, в последний момент услышала позади себя шум и подняла вверх голову — как раз тогда, когда вспотевший от напряжения и попыток ползти бесшумно Ветерок опускал вниз руку с зажатым в ней тяжелым поленом. От удара голова Полины запрокинулась назад еще сильнее, и она, ударившись плечом о кладку, зашипела. Ветерок, уже не скрываясь, стал лупить ее поленом по лицу, вниз посыпались дрова. Полина свалилась на пол, но сразу попыталась подняться.
— Ах ты… — начала она, но спрыгнувший с поленницы Ветерок свалил ее с ног.
— Развязывай! — заорала Галя. — Давай, быстрее…
Ветерок, оставив трепыхающуюся в дровах девчонку, кинулся к ногам Гали, рванул проволоку на себя. Галя зашипела от боли.
— Руки! Руки сначала, — закричала она.
Ветерок бросился ей за спину и стал рвать путы на руках. Полина, шатаясь и сплевывая кровь, пыталась подняться на ноги.
— В жопу бабку, — сказала она плачущим голосом. — И всех остальных — туда же! Я тебя сама сожру! Не полностью — только сиськи! А потом зайку твоего развяжу и на тебя натравлю — чтобы до смерти тебя порвал! Будешь визжать и подыхать в этом самом дровнике!
Ветерок наконец справился с завязками, и Галя встала на ноги. Точнее — попыталась, но тут же повалилась на землю. В затекших ногах защипало, закололо, задергало.
— Нет, — крикнула Галя Ветерку, который кинулся к Шушенкову. — Его не надо! Пока не надо! Возьми топор!
Ветерок кинулся к груде инструментов, но в этот момент визжащая девчонка, размахивающая плоскогубцами, кинулась на него. Ветерок вытянул вперед кулаки, но девчонка скользнула вниз — и уцепилась рукой в его пах, продолжая колотить плоскогубцами по ногам и животу. Ветерок, застонав, сел на задницу, стараясь оторвать от себя Полину.
— Ты еще пожалеешь, что предал меня! — кричала Полина. Кровь тонкой струйкой вытекала на ее лицо откуда-то из-под волос. — Я думала тебя потом тоже к себе подпустить — а теперь оторву все заранее! Еще такому, живому да орущему! Выдеру у тебя все начисто, чтобы навечно голодным остался! Понятно?
Ветерок, подняв кулак, ударил девочку в лицо, затем — еще раз. Он вскрикивал и стонал, стараясь отползти от кромсающих промежность пальцев.
Галя поднялась на ватные ноги и, таща за собой привязанный к левой ноге стул, направилась к груде инструментов. С трудом вытянула оттуда вилы, взялась за черенок поудобнее.
— Будешь потом просить, — засмеялась Полина в лицо Ветерка, — а взять не сможешь! Даже если разрешу — чем ты брать будешь? А мог бы вчера остаться, и уже бы наелся досыта, взял бы все, что…
Когда вилы вошли ей в бок, она охнула — скорее даже удивленно. Посмотрела на торчащие между ребер зубья, оскалилась и попыталась отползти, но Галя навалилась на черенок всем телом — и вилы медленно, но верно погрузились в плоть. Кончики зубцов показались с обратной стороны спины, пройдя сквозь завязки купальника.
— Пусти! — закричала Полина. — Пусти, тварь! Не порти... красоту!
Купальник, проткнутый одним из зубцов, затрещал и лопнул. Грудь девочки выскользнула наружу — синюшная, вся в кровоподтеках и частых укусах, левый сосок отсутствовал напрочь. Пашка, как она и говорила, был вчера крайне голодным.
Ветерок отполз в сторону и теперь сжимал ладонями промежность, свернувшись клубком на дровах. Галя надавила на черенок — и, словно большой пласт навоза, дотащила Полину до дверей. Та уже не разговаривала — только часто и сильно била тонкими ручками по вилам, стараясь отломить черенок. Галя посмотрела направо, на верстак — и, отбросив в сторону скальп, вытянула оттуда кочергу.
— Знакомая штука, да? — спросила она. — Это ею ты меня?
— Думаешь, больно было? — засмеялась Полина. — Ничего, подожди пока голодным в руки не попадешься. Они тебя ею до самого живота затычут, как ночью — меня! Только не будут ждать, пока ты голодной станешь, а прямо сытую, теплую возьмут — и наденут на эту железяку, пока ты…
Галя, размахнувшись, опустила кочергу на лицо девочки. Та удивленно вскрикнула и посмотрела на участковую с невинным, детским выражением лица.
— Тетенька, зачем вы меня… железякой страшной…
— Меня дяди обижали, — Полина вдруг заплакала. Из раны под глазом, оставшейся от кочерги, запенилась темная кровь. — Меня папка родненький ночью любодействовал, а потом дядька еще сиськи обкусал! А я ма-а-аленькая! Мне стра-а-ашненько!
Галя, покачиваясь, посмотрела ей в глаза.
— Всю ночь они меня, всю ночь — вдвоем, не жалеючи!
— Сколько будет дважды два? — оборвала ее причитания Галя. Девочка замолчала. — Ну? — повторила Галя. — Сколько будет дважды два?
Полина еще некоторое время испуганно трепетала, а потом, разом прекратив дрожать, усмехнулась.
— Надо было в прошлый раз дождаться, пока ты сама ответишь, да? И запомнить. Сейчас бы ответила — а ты бы и поверила. Так что? Сколько оно будет?
— Начинай считать, — сказала Галя и опустила вниз кочергу. Потом — еще раз и еще. Штаны ниже колен на глазах покрывались мелкой россыпью темно-красных капель.
— Подожди, — Полина больше не видела одним глазом, а вскоре кровь затекла и во второй. Она подняла руки, стараясь закрыться от кочерги. — Скажи мне, я не вижу… Я сейчас не вижу, но… Я красивая сейчас? Я… красиво лежу? Красиво умираю?
— Нет, — Галя вновь размахнулась. — Нет здесь никакой красоты.
Следующие несколько ударов она нанесла уже в тишине. Тонкие руки со сломанными кистями упали вниз, череп девочки треснул от виска до самой брови — и тут уже хлынула наружу пена. Лицо Полины дернулось, исказилось — и стало очень мирным и спокойным, будто бы она заснула. Всхлипнув, Галя выпустила кочергу и привалилась спиной к кладке. Куда бы она не отворачивалась — перед глазами стояло мертвое лицо ребенка.
— Галя, — сказал позади Ветерок еле слышно. — Галя, погляди на него…
Галя, обернувшись, посмотрела на Ветерка, который не отрывал взгляда от Шушенкова. Лейтенант, повиснув на заломленных руках, судорожно дергался, опустив голову вниз. Ноги его были завалены дровами, сброшенными вниз вылезающим из своего тайника Ветерком.
— Он глотает, — сказал Ветерок. — Он его теперь глотает…
Галя тяжело подошла к лейтенанту, непослушными пальцами раскрыла ему рот и, подцепив язык, вытянула его из горла. Шушенков закашлялся, забрызгивая ее лицо своей кровью, затем выпучил глаза, отшатнулся, стараясь отползти.
— Это я, не боись. — Галя аккуратно развязала ему руки, затем — ноги. Шушенков все также таращился на нее испуганными глазами. — Что ты ей такого сказал, что она тебе язык… стой, куда?
Но Шушенков уже не слушал — лишь часто и сильно моргал, закатив глаза, а потом упал на дрова и, приоткрыв рот, замер, еле слышно и хрипло дыша.
— Черт, нашел время в обморок упасть, — Галя быстро проверила его карманы, вытянула телефон. — И не разблокируешь! Лишь бы сами перезвонили…
Снаружи что-то загремело, далеко и еле слышно.
— Жди здесь, — Галя силой оторвала со своей ноги зацепившуюся за штанину проволоку, потом подхватила кочергу и, переступив через тело Полины, вышла во двор. Сзади запричитал Ветерок, но она, не обращая внимания, побрела по пыли к залитому кровью крыльцу. Пока они сидели в дровнике, солнце скрылось за тучами и поднялся ветер, отчего стоящий рядом лес зашумел, задвигался и казался теперь живым.
Пистолет лежал там же, где она его выронила — на крыльце, в небольшой луже подсыхающей крови. В тот момент, когда она подходила к крыльцу, скрипнула калитка. Обернувшись, Галя увидела ползущую на четвереньках толстуху, которая, словно кошка, не сводила взгляд с участковой. Поняв, что ее заметили, она, неожиданно резво для такой туши, вскочила на ноги и бросилась к крыльцу. Галя не почувствовала даже отголоска страха и темп не сбавила. Нагнувшись, подняла пистолет, проверила предохранитель, прицелилась в бегущую Тамару и вогнала пулю ей в рот. Женщина кашлянула и, развернувшись, бросилась в сторону леса, выблевывая на ходу пену. Галя вновь прицелилась — но следующая пуля шлепнула по толстой спине. Тогда она прицелилась получше, выстрелила — и затылок Тамары раскололся, а она сама повалилась вперед, ломая штакетник.
Галя поднесла пистолет к лицу и прищурилась. Затем, выматерившись, бросила его в пыль.
— Сука жирная, — сказала она, сплевывая. — Последние патроны, твою мать.
Покачиваясь и продолжая материться, она вернулась к дровнику, перешагнула через труп Полины, схватилась рукой за черенок торчащих из девочки вил и с силой дернула на себя. Шушенков вновь ожил, пытаясь сесть.
— Шушенков, — сказала Галя сипло, прочистила горло и выкрикнула: — Лейтенант?
Шушенков замер и медленно поднял разорванное лицо на Галю. Глаза у него были удивленные, слезливые.
— Сколько… сколько будет дважды два?
Вместо ответа Шушенков раскрыл рот, промычал что-то непонятное.
— Покажи на пальцах, — Галя подняла вилы, перехватилась поудобнее. — Покажи пальцами, сколько будет дважды два.
Он медленно поднял руку с сорванной на запястье коже, поджал большой палец и показал «четыре».
— Слава богу, — сказала Галя. — Прости меня, лейтенант. Честно — прости. Надо было убедиться. Сидеть можешь?
Шушенков кивнул, не сводя глаз с Гали. В углу заплакал Ветерок.
— Ветерок, — Галя опустила вилы. — Вставай. Надо идти за девчонкой. Паша ее в лес потащил.
— Нет, — Ветерок замотал головой. — Хватит! Ты что, не видишь? А я предупреждал вас! Я тебе говорил!
— Вставай, Шушенков точно не сможет. — Галя потянула его за рукав, но тот закричал от боли. — Да что с тобой-то?
— Я же говорю — мне уже не до девок… давно… Галя, она мне… — Ветерок зашевелил пальцами, приподнимая рубашку. — Смотри!
Галя посмотрела вниз, увидела его живот и, отшатнувшись назад, схватилась за сложенные дрова, чтобы не упасть.
— Да грыжа это.. Паховая грыжа! Я же говорю — я не по этой части уже давно… А она мне пальца̀ми — усе наружу вывернула! Как ходить теперь, Галя? Как жить теперь? Я ее столько берег, нянчил… Ни тяжелого не поднимал, ни бегал, ни работал после девяностых ни разу… А оно все равно… Из-за этой… твари этой…
— Ладно, — Галя вздохнула. — Шушенков наряду написал сразу перед тем, как нас сюда затащили. Должны уже, наверное, в деревне быть где-то. Шушенков, они писали тебе потом? Слышь, я говорю...тьфу ты, — Галя сплюнула, увидев, что он вновь вырубился, уронив голову на колени. — Короче — сидите здесь с ним, ждите помощь. Я телефон с собой беру — если наряд перезвонит — отправлю к вам.
— Галя, — сказал Ветерок вдруг спокойным голосом, — я ж умираю.
— Я знаю, — не стала врать Галя. — У тебя кровь в брюшине скопилась. Значит, мышцы порвались совсем. Если кишечник лопнул — значит, хана. Если нет — то пару часов проживешь еще, а там уже врачи помогут.
— А ты? — спросил Ветерок. — Туда пойдешь? В лес?
— Ты же понимаешь, что мы наряду не объясним ничего сейчас? Даже если они двинутся в лес — то не будут знать, с чем имеют дело. И меня точно никуда не отпустят, когда в дровнике здесь найдут. Не по уставу. Мертвый ребенок и лейтенант полиции без языка. Меня хорошо если не свяжут. А пока объясню, они там, в лесу уже… — Галя и сама не знала, что «уже», но объяснять и не пришлось. Ветерок кивнул и вдруг улыбнулся, став сразу как будто моложе.
— Иди, Галька. Даже если не вернешься никогда — иди. Плохо, когда дети с лесу не выходят…Я ведь помню, как ты тогда по своему-то… — Ветерок опустил глаза. — Плохо, когда дети домой не возвращаются. Нельзя, чтобы так...
Галя провела рукой по лицу, но вовремя отдернула руку, дотронувшись до носа. Дышать теперь было чуть легче, но и боль была острее — отек от беготни немного спал, и чувствительность возвращалась.
Участковая подхватила вилы, засунула телефон в карман штанов — и, кивнув Ветерку, вышла на улицу. Посмотрев в сторону леса, вздрогнула — ей вдруг показалось, что на самом его краю, меж деревьев кто-то стоит.
Сверху, с неба, донеслись первые раскаты майского грома.
Галя зашагала к лесу, иногда опираясь на вилы.
Сообщество автора в вк
Предыдущая часть: «Цап-цап»
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram