Крафтовый конверт
Свеча погасла. Шторы задернуты. Комната проветрена, а значит, пора отходить ко сну.
Крафтовый конверт с написанным письмом улетает в стол.
— Высказала, — завершается лживый вывод после очередного «отпускаю».
Кофе снова выкипел, пока девушка бежала снимать турку с плиты.
Молодой человек пил свой, без доли внимания на происходящее, продолжая пролистывать смс.
Стоя спиной к высокому стану, переливая подгоревший кофе в кружку, она резко отшатнулась при касании теплых рук. Не оборачиваясь, она старалась наслаждаться нежным проведением рук по линии ее изгибов. Они переходили от контура скул и внутренней поверхности бедра, спускаясь и поднимаясь по направлению друг к другу, плавно, словно меняясь волнами. Обе руки встретились на одной вертикали по линии косточек, и резкий толчок упер девушку в кухонный стол.
Постаравшись перевернуться, — ее резко развернули обратно, ударом прижав обе руки к столу, где на блюдечке следующие 5 минут тряслась пустая чашечка из-под выпитого кофе.
— Сделаешь мне еще кофе, — прошептал к самому уху запыхавшийся и чем-то отталкивающий голос.
Девушка коротко кивнула, а сильные руки сжали ее за плечи, парень коротко поцеловал ее в щеку и ушел в душ.
Она так и стояла, упираясь ладонями в каменный стол. Минута. Другая. Тело не слушалось, по-тихоньку сползая вниз, словно слезинки, тихие,
Последние минуты душ успешно заглушал тихие всхлипы, раздающиеся из кухни.
Пока парень выходил из ванной она быстро привела себя в порядок: встала с пола, вытерла стол, смахнула слезы и начала засыпать в турку новый кофе.
— Ты что, не помыла турку? – донесся равнодушный голос из прохода, – она же горела у тебя.
Не поднимая глаз, девушка продолжила помешивать кофе металлической ложечкой.
— Я на балконе.
— Хорошо.
На улице было солнечно. Апрельские птицы разрывались в утреннем пении. Ее остывший кофе внушал что-то хорошее, пока тишину не нарушил тихий, намеренно басистый голос:
За минуту он допил свой кофе, а ее ожидала очередная история из детства и причина его разбитого сердца.
С какой стати ей вникать в его боли, но она слушала и поддерживала зрительный контакт.
— Ты особенная девушка… — ожидание почему-то шептало ей предчувствие новой сказки, — ты красивая, умная, домашняя. Ты идеальна для любого, – красивые руки поглаживали бедра и притягивали ее стул ближе к его. Он захватил кудрявые волосы, слегка оттягивая, для новой волны возбуждения, за которой последует стон и резкое отчуждение с медленным прояснением рассудка, которое придет не в это утро…
Слова красоты, ума и тем более «домашняя» никак не отзывались в ее сердце. Они скорее грубили ее пониманию своей ценности. Чего в целом может стоить человек.
Эти его поцелуи. Поглаживания. Оттягивания. Все, за чем следовало возбуждение, – единственное, к чему она стремилась, единственная ценность, которую он мог ей дать, – ощущение своей желанности, в которой и на минуту не задерживалась любовь. Каждым словом, действием, приходом в ее квартиру он давал ей повод надеяться, что из этого строится любовь. Что сам называл любовью, в которую телом она не верила; умом – не понимала.
Но она очарованно распахивала свои ресницы, запрокидывала шею и дарила свой неестественный голос, чтобы поощрить его эго, в котором она рассчитывала тешить свое.
В этой квартире никто не нашел своего счастья.
Ее съемные квадраты – были местом пребывания, где она рассчитывала построить свое счастье, или местом бегства от самой себя и тех, кто сюда захаживал. Ему этот дом так и не стал понятен.
Ветер хорошо обдувал балкон, но он был теплым, они могли просидеть там целый день.
— Я хочу поговорить.
Открывая разговор этой фразой, его глаза медленно уходили в экспозицию, где летали птицы, прыгали белки, бегали дети, где были любые смыслы, действия и персонажи, кроме нее. Туман затмевал весь рассудок и любую слышимость от ее голоса. Он не услышал. Вопрос повис. У него появились дела.
В том крафтовом конверте были смыслы, признания. Все, что рассчитывала отпустить и начать «новую», но
отпустила ли, если кофе снова выкипает и возвращает ее туда, где ноги подкашивались от боли в груди и животе. И вот, она снова протирает собой пол.
Что было важно ей и надежда, что будет важно ему. Пусть не сейчас. Пусть под старость. Хоть в старости пусть поймет бессмысленность своих слов, и даже тогда ей не станет легче… как много она ждала и сколько отдавала ради своих ожиданий.
Не станет легче, пока не полюбит то время, когда выбирала боль и того, кто ее причинял;
пока не станет сама выбирать счастье, те места, где ее называют по имени и тех людей, которых хочется любить без ожидания.