ᅠ ᅠМИНИ-ЗАРИСОВКА
— Ничего не горю, нормально же всё
— А ну в постель быстро, я поищу градусник
— Сэт, блять, всё нормально.. Вечер, я после тренировки, нагрелся просто
— Кому сказала, быстро в постель!
...Холодное утро будто скользнуло под кожу, воздух был резкий, и в комнате ещё держалась ночная стылость, никак не желающая уступать осеннему солнцу. Кацуки, проснувшись, с болью в горле, засохшей слюной у уголка рта, почувствовал пустоту рядом, от чего беззвучно подался ближе, пытаясь нащупать что-то, что могло бы быть намеком на спящую Куроки. Но не нашел, и нехотя подняв голову, он удостоверился окончательно, что наглая задница встала с постели, пока он давал храпу.
С трудом сел, чувствуя непривычную слабостью в теле, и шмыгнув носом, Кацуки сунул ноги в тапки и шаркая по полу, потащился искать её. Сквозь зевок, полусонно и с раздражённой хрипотцой блондин протянул, — Сээээт…
На кухне тоже было прохладно. Слишком рано для того, чтобы нагревшийся чайник успел согнать ночной холод из углов, слишком тихо, словно весь мир ещё спал. Сэт же в это время стояла у плиты в тонком домашнем халате, помешивая тихонько бульон в кастрюле, пока на столике уже ждали чашки, а чайник вот-вот должен был зашуметь. Она двигалась неспешно, но уверенно, с той же размеренной точностью, с которой делала почти всё в жизни, но с отличием расслабленности в теле.
За спиной Куроки скрипнула дверь. Шаги тяжёлые, тянущиеся, будто человек шёл через липкую воду. Кацуки, проснувшийся позже обычного, выглядел так, словно его выдернули из горячего сна в холодную реальность. Лоб горел, дыхание было сбивчивым, а плечи невольно дёргало от знобящей дрожи. Его глаза, всегда острые, сейчас были слегка затуманены, но взгляд, как обычно, цеплял её.
— Сэээт.. — звук вышел больше похожим на жалобу, чем на обращение, и уже в дверях кухни он нахмурился, цепляясь взглядом за её силуэт у плиты.
— Чего ты встал, — ровно, почти без интонации бросила Сэцуко, не оборачиваясь. Она знала, что ему следовало оставаться в постели, но и с другой стороны мило, что пошел искать её по всей квартире с таким то состоянием.
Кацуки же ничего не ответил на вопрос, лишь подошёл ближе. Движения его были чуть неровные, не такие уверенные, как в обычное время. И вдруг, без предупреждения, обладатель жара уткнулся лбом в её плечо и обхватил руками сзади, крепко прижавшись всем телом. Ища хоть намеки на тепло любимой.
Сэцу ощутила, как от его кожи шло болезненно-жаркое тепло, будто в нём тлели угли, но вместе с этим его била дрожь, мелкая и неумолимая. А её тело, напротив, было холодным, словно впитавшим в себя ночной воздух. Контраст оказался настолько резким, что Кацуки вздрогнул всем телом.
— Чёрт… — глухо пробормотал он себе под нос, прижимаясь крепче, словно в попытке согреть её, а заодно и себя. Но его пальцы предательски дрожали, а дыхание срывалось.
Молчала. И эта её молчаливая неподвижность только злила его ещё сильнее. Ласки же хочет, даже если не будет говорить об этом вслух. Зарылся носом в её волосы, горячее дыхание скользнуло по её шее, и он уже почти сердито выдохнул, — Холодная…Не согреться.
И в этот момент девушка коротко и тихо рассмеялась себе под нос, чуть сдавленно. Смех был лёгкий, сдержанный, едва заметный, будто бы она не позволяла себе слишком много, но он всё равно прозвучал, разломавший утреннюю тишину. Услада для ушей болеющего.
Цуко не обернулась, не двинулась к нему навстречу, только на миг прикрыла глаза и позволила телу подчиниться внутреннему ритму. Дыхание стало глубже, чуть тяжелее; сердце толкнулось быстрее, и по венам медленно побежала теплынь. Кровь вновь разогнала вялую холодность, возвращая коже естественное тепло. То, что она обычно делает в резких объятиях.
Кацуки почувствовал это почти сразу. Его ладони, прижатые к её животу, уловили перемену. От ледяной неподвижности не оставалось и следа, вместо неё появилась мягкая, тихая живость, что разрасталась стремительно. Парниша вскинул брови, даже оторвал голову от её плеча, как будто хотел убедиться, что это не галлюцинация.
Сэцуко всё так же молчала, но её плечи чуть расслабились, а в уголках губ осталась тёплая, почти незаметная улыбка.
Чайник зашумел, но он не отпустил. Его знобило, его клонило обратно в постель, но в этот момент он нашёл тепло именно в ней, и это лучше любого одеяла. И, может быть, именно поэтому упрямо держал крепче, чем следовало, прилипая к её спине, пока из глубины кухни поднимался первый пар, обещая ему чашку горячего чая.
И в мгновение кухня наполнилась густым ароматом травы и зелёный чай с лёгкой горчинкой. Сэцуко разлила напиток в чашку, кивнув блондину в сторону стола, где уже стояла глубокая миска с лёгким бульоном: горячее, прозрачное, согревающее.
Кацуки нехотя отцепился от её спины, но сделал это неохотно, как человек, которого лишили главного источника тепла. Он сел за стол тяжёлым движением, со вздохом, будто его усадили силой. Ссутулился, уткнувшись лбом в стол, а плечи его всё ещё тряслись от внутреннего холода. Из носа упрямо вырвался короткий, влажный звук, и он тут же фыркнул, раздражённо шмыгнув.
— Твою мать… — пробормотал он угрюмо, будто простуда это предательство собственного тела. Голос был глухим, в нос. — Как же хреново..
Сэцуко молча пододвинула к нему чашку с чаем, после миску с куриным бульоном. Только стоило наклониться чуть ближе, чтобы подправить кружку чая, Кацуки неожиданно потянулся вперёд и лениво ткнулся лбом ей в живот.
Бакуго не смотрел на неё, глаза оставались закрытыми, дыхание горячим и чуть сиплым. Пальцы вяло сжались на краю её халата, будто он цеплялся неосознанно, как ребёнок, ищущий спокойствия.
— Тепло… — пробормотал красноглазый невнятно, почти нечленораздельно, словно из-под одеяла, а не сидя на кухне. Его голос был полон усталости и какой-то детской, непривычной для него беспомощности, — Не уходи, лады…
Сэцуко глядя сверху вниз на его растрёпанные волосы и хмурый лоб, спрятанный в ткани её футболки. Её губы едва заметно дрогнули, будто от тихой улыбки. Протянула руку и положила ладонь ему на макушку, не спеша, мягко. Тепло её пальцев скользнуло в его волосы, и Кацуки затаил дыхание, чуть сильнее прижимаясь к ней, как будто пытался утонуть в этом ощущении, тепла и ласки, там где он ощущал себя нужным, любимым.
А чай и бульон продолжали подниматься лёгким паром, терпеливо дожидаясь, когда болеющий всё-таки поднимет голову и станет принимать свою пишу. Но пока ему нужно было только это, её рядом, её ладонь, её молчаливое согревающее присутствие, хотя и молчание немного бесило, но так тоже хорошо.
Сидел какое-то время, всё ещё спрятав лицо у неё в животе, словно намеренно откладывая момент возвращения к реальности. Но запах бульона постепенно сделал своё дело: горячий, насыщенный, лёгкий, он манил так, как манит тепло после долгого холода.
Брюнетка мягко коснулась его плеча, и Кацуки нехотя отстранился, стиснув губы и бросив на неё хмурый взгляд, полный усталости и раздражения, которое он направлял не на неё, а на сам факт своей болезни. Взяв наконец ложку, уткнулся в миску и начал есть медленно, но жадно, будто организм требовал восполнить силы.
Она же сидела рядом, наблюдая за тем, как он склонился над миской, сгорбленный, с хмурым лбом и неизменно поджатым ртом. Его ложка гремела о стенки посуды громче, чем обычно, из-за неловкости и слабости. Временами Кацуки фыркал и шмыгал носом, с явным недовольством, будто мир позволил себе слишком много вольности, свалив его с простудой.
Когда миска была наполовину пустой, Сэцуко без слов достала кармашка своего домашнего халата электронный градусник и, едва заметно наклонившись, подняла край его футболки и халата сбоку. Металл пластиковой трубки холодно скользнул по коже, прежде чем устроиться в подмышке. Кацуки дёрнулся, нахмурился и недовольно скосил глаза на неё.
— Терпи, — тихо произнесла Куроки ровным голосом, будто констатацию, а не просьбу. — Допьёшь чай и обратно в постель. Я схожу в аптеку за лекарством.
На секунду в его лице мелькнуло что-то уязвимое и сразу же прорвалось наружу. Кацуки коротко, сипло завыл, совершенно по-детски, с надрывом, будто только что его вновь предали. — Чё-о-орт, ненавижу это, — голос был охрипший, глухой, а в нос, от чего слова звучали ещё более беспомощно. Он отбросил ложку в миску и запрокинул голову назад, смотря на неё, как обиженный мальчишка. — Не хочу я один валяться, слышишь?
Сэт молча посмотрела на него сверху вниз. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тёплая мягкость, едва уловимая. Она легонько просто провела рукой по его волосам, медленно и неуловимо ласково, и Кацуки замолк, стиснув губы, но не отстраняясь.
Градусник тихо пикнул, подтверждая её опасения. Она вытащила его, посмотрела на цифры, и угол её губ дрогнул, слишком высокая температура, чтобы спорить.
— Всё равно постель, у тебя температура 39, — сказала красноглазая так же ровно, мягким тоном, без возможности у блондина возразить.
Кацуки выдохнул, громко, почти рыча от бессилия, и снова уткнулся лбом в её живот, словно сдаваясь, но только наполовину. И всё же потянулся к чашке, неохотно, будто выполняя приказ, Куроки же терпеливо пододвинула её ближе, чтобы не пришлось тянуться слишком далеко.
Горячий чай обжёг губы и горло, но это оказалось не не приятно, а наоборот, вяжущая горчинка трав смыла сухость, а тепло разлилось по груди. Шумно втянул воздух носом, снова фыркнул и шмыгнул, но сделал второй глоток, потом третий, упрямо сёрпая, словно проверяя, достаточно ли крепко его согреют.
Выпил чай он быстро. Чашка опустела наполовину, болеющий снова наклонился к своей возлюбленной, устроился лбом у неё на животе. И тяжело выдыхая горячим воздухом сквозь забитый нос, устремил свою ладонь лениво к её бедру поверх ткани халата и пижамных штанов. Его пальцы чуть сжали её, ненастойчиво, но уверенно, словно он искал в её близости то, чего не мог найти ни в еде, ни в тепле чая.
— Не уходи ещё… — пробурчал сипло, почти неразборчиво, и снова прижался к ней, как будто это единственный способ справиться с лихорадкой и дрожью. Брюнетка же просто коснулась его плеча, разминая, гладя, приласкивая к себе, позволяя ему нежиться и греться, пока чай продолжал дышать паром на столе рядом.
— Ну тихо, всё, идем в постель, — Сэцуко встала со стула, подхватила его за руку и тихо потянула из-за стола. Кацуки пошёл неохотно, шаркая тапками, всё ещё горячий и сонный, словно потерявший половину своей силы. В коридоре он пару раз покачнулся, но удержался, только плотнее сжал её пальцы, будто без этого не мог бы дойти.
— Ложись, — коротко сказала Куроки, когда они дошли до спальни, и, придерживая его за плечи, помогла опуститься на постель. Одеяло шуршало, когда Сэт аккуратно заправляла его, а Кац тем временем уже успел закрыть глаза, вытягиваясь, и переворачиваясь в удобную полу на бочок, будто в одеяле наконец нашёл нужную вселенную.
Красноглазая легонько нагнулась, поправила выбившуюся прядь с его лба, и, прежде чем отойти, тихо поцеловала его в горячую кожу. Коротко, но с тем тихим теплом и любовью, что заменяет любые слова. Кацуки чуть улыбнулся, не открывая глаз, и пробормотал сипло, — Не уходи, а..
— Мне в аптеку, у тебя температура сильно поднялась, — шепнула Сэт, укладывая на лоб Кацуки влажный платочек, но он уже снова потянулся, слабо ухватив её за запястье.
— Ну Сэт.. — ладонь горячая, пальцы дрожат, а в голосе столько просьбы, что не оставалось выбора, только выдохнула и просто села рядом, положив ладонь ему на грудь, похлопывая мягонько.
— Минутку побуду, — тихо добавила брюнетка. Кацуки сею же секунду успокоился, сжал её руку, отпуская на мгновение, чтобы положить горячую ладонь поверх ее руки, и почти сразу дыхание стало ровнее, горячее, глубокое, уже на грани сна. Сэцуко осталась рядом, пока он не уснул окончательно, с теплом в душе от ее заботы и ласки.
