Завершил 12 летний психоанализ — обзор и наблюдения о методе

Пока русскоязычное терапевтическое сообщество знакомится с классикой психоанализа в лице Нэнси МакВильямс, о которой мы писали 2 года назад, я закончил психоаналитическую терапию. Провел в этом формате 12 лет, посещая аналитика обычно 2 раза в неделю. Это огромный срок, требующий оговорки — в процессе было несколько перерывов, последний из которых занял 3,5 года.

Расскажу про этот опыт, чтобы помочь увидеть более широкую картинку всем, кого так или иначе интересуют психоаналитические методы

Новый хайп психоаналитических методов

Сегодня разворачивается свежая волна популярности аналитической терапии, и я приветствую этот тренд. Анализ, в отличие от многих современных протокольных методов, особенно таких как КПТ, является глубинным методом и работает с фундаментальными процессами психики. Например, с объектными отношениями, сформированными в детстве - с базовыми настройками, через которые мы воспринимаем реальность. Осознание и изменение этих схем действительно освобождает. И поэтому кажется, что глубинную терапию важно проходить каждому, кто стремится к подлинной аутентичности.

Анализ, безусловно, качественно продвинул не только способности к само-осознанности и рефлексии, не только в мета-позиции. Не только в поиске, но и реальном обретении зрелости и аутентичности на пути. Я в значительной степени благодаря годам этой практики перешел на ту версию жизни, где появляюсь "Я" в гораздо более спонтанной и присутствующей версии, нежели чем это было возможно в стандартной упаковке культуры, общества и представлениях предков.

Такое очень конкретное и понятное освобождение, на мой взгляд, и является ключевой задачей глубинных методов внутренней работы. Об этом хорошо размышляют авторы книги Психоанализ и революция, которую горячо рекомендую всем терапевтам и аналитикам.

Ограничения психоаналитической терапии

Психоанализ, как знают те, кто был в таком опыте, сильно завязан на личность конкретного аналитика. Поскольку предмет анализа — это отношения между вами, здесь важна континуальность, и годы конкретных отношений имеют свою особую ценность.

Вся эта конфигурация в виде меня, метода и конкретного аналитика в какой-то момент словно наткнулась на предел своих возможностей. Однако, возникшее фундаментальные противоречия здесь, как и следует в старой школе анализа, интерпретировались как мой процесс и мое сопротивление. Но уже 5 лет назад я не был готов видеть процесс в таком ключе, ощущая больше субъектности и авторства, чем был ей наделен в методе.

Возник сначала один большой перерыв на год, потом второй — уже более длительный.

В последнем полугодовом заходе мы практически не обсуждали мою фактическую жизнь и довольно мало соприкасались с темами, которые в реальности имеют для меня большое значение. Это удивительно! Вместо этого почти все время было посвящено исследованию вопросов власти, проекций, интерпретаций, доверия — в целом того, как устроены эти конкретные отношения.

Это звучит странно — и, честно говоря, для меня во-многом, так и ощущалось, хотя есть большая ценность в отношениях, где возможно такое осмысление внутренних динамик между вами. И благодаря такому увеличительному стеклу и огромной инвестиции в изучении того, что за ним скрыто — в эти полгода я довольно ясно увидел границы конкретной версии психоаналитической терапии, которая перестала мне подходить на этом этапе.

Психоанализ и регуляция нервной системы

Хотя ты точно не хочешь обратно — свобода и аутентичность, которой поспособствовал анализ ранее, не несет с собой автоматически более радужную и счастливую версию жизни. В ней появляется нечто уникально ценное, но идет это в комплекте с местами временно увеличивающимся одиночеством, нестабильностью и трудностями. Свобода — это сильное состояние, которое еще надо вынести. Развернувшийся в моей жизни переход, наложившийся на большие события, привел меня к огромной и перманентной перегрузке на годы, с которой были утрачены многие важные ценности. Я возвращался в анализ, чтобы, с одной стороны, разобраться в чем мы застряли ранее. А с другой — чтобы вернуть себе ту глубину рефлексивности и способ мировосприятия, которые для меня особенно ценны, но во многом ослабли в последние годы.

Однако, снова убедился, что психоаналитическая терапия плохо работает с состояниями дезрегуляции, которые занимают существенную часть человеческого спектра в эти годы перменентной турбулентности и угроз.

Когда тебе плохо, когда ты находишься в состоянии сильной дезрегуляции, терапевт просто присутствует. В классической логике анализа он не должен спасать человека, должен сохранять нейтральность. Но в современной этике и понимании нервной системы это может закреплять чувство беспомощности. Активная холодность в ситуации сильной дизрегуляции — хронического или интенсивного стресса, травмы, горя — никак не помогает человеку отрегулироваться. Хотя рядом есть фигура, на которую ты опираешься и которая должна помочь, ты остаешься в страдании. И это становится дополнительным опытом беспомощности, который закрпляет травму.

Инсайт vs Холдинг

Так возникает большая разница между тем, что клиенту нужно, и тем, что дает терапевт. Это влияет на доверие и чувство безопасности, как в терапевтических отношениях, так и в жизни. Ровно из-за этого бага анализа и нарушенного на физиологическом уровне ощущения доверия в моей личной истории, на новом витке терапии огромное количество времени ушло на обсуждение того, как вообще работают наши отношения. А кроме того, возник и другой этический вопрос — все это было крайне затратным с точки зрения ресурса, времени и денег, но насколько это служило на пользу клиенту?

Психоанализ и власть

Одной из главных проблем была теснота, которая возникла в отношениях, где меня интерпретируют, а попытка уточнять и адаптировать эти интерпретации между нами как будто часто воспринимается как сопротивление. В таком виде процесс превращается в бесконечную игру, в которую ты играешь не с равным человеком, а с фигурой власти, которая при этом вступает в отношения не как человек, а как зеркало. Сам метод не предполагает перевода аналитика в более равную позицию и попытка обратиться к нему, как к таковому [живому], воспринимается как угроза всему контейнеру. Аналитик обычно выбирает сохранить роль и контейнер в ущерб реальному процессу и потребностям клиента.

Если ты уже являешься обладателем властных линз и просто принять происходящее, не предавая себя, уже не получается, то возникает постоянный диссонанс в виде интерпретаций, которые становятся гораздо более "сверху", чем это возможно принять. И тогда, на определенном уровне субъектности, надо либо бороться, чего нет желания делать, либо оказаться в эхо-комнате, где динамики власти как будто все время ускользают от прозрачности, а добиться контакта, который на этом уровне воспринимается, как живой и настоящий - сложно.

Исторические хвосты

Для меня все эти вопросы неизбежно связаны с историей самого психоанализа: в какой среде он появился и что из этой среды донес до настоящего момента.

Ранний психоанализ формировался в жестком патриархальном обществе конца XIX – начала XX века. Среди пациентов Фрейда было много женщин, и в их рассказах вскрывался значительный травматический материал — в том числе переживания сексуального и эмоционального насилия. Изначально Фрейд рассматривал реальность этих травм всерьез — достаточно вспомнить его «теорию соблазнения». Однако позже фокус теории сместился с буквальной травматической реальности к внутрипсихической динамике.

Это смещение стало одним из самых обсуждаемых и спорных моментов в истории психоанализа. Уже внутри самого аналитического сообщества, а позже — в феминистской, реляционной и интерсубъективной традициях — возникла серьезная критика избыточной редукции социального и структурного контекста к индивидуальной психике.

С тех пор психоанализ многократно пересобирался. Современные его версии гораздо чувствительнее к контексту, травме и власти. И все же в некоторых модальностях, включая ту, в которой находился я, ощущается инерция исходной логики: тенденцию интерпретировать происходящее прежде всего как разыгрывание внутреннего мира клиента — с меньшей готовностью учитывать культурные, исторические и реальные межличностные измерения происходящего.

В терминах Кена Уилбера это выглядело бы как фокус на внутреннем квадранте при недостаточном внимании к межсубъективной и социально-структурной реальности, которая не менее подлинно разворачивается одновременно с психической.

Я приветствую интерес к глубинной терапии

И вместе с ним напоминаю себе и другим, что в ней есть спектр. Клиенту одновременно важно быть внимательным как к ограничениям анализа в целом, так и, особенно, к конкретной версии анализа, с которой он соприкасается. Этот метод требует большой зрелости от аналитика, а психология в целом просит постоянных апдейтов. Но не все аналитики готовы к этим апдейтам, когда есть приверженность школе. Многим сложно выйти за рамки той модальности, в которой они сформировались.

Мне кажется важным выбирать те версии анализа, которые учитывают современную теорию травмы, привязанности и нервной системы. Потому что есть состояния, в которых нас не нужно анализировать — там нужен холдинг. У нас бывает нет ресурса на инсайт, но очень нужны отношения. Есть состояния, в которых на уровне физиологии важна не нейтральность, а теплая субъектность терапевта.

Так же важно выбирать те формы, которые учитывают современную теорию власти и переосмысляют отношения между аналитиком и клиентом, чтобы не воспроизводить репрессивные структуры. Это сложная задача и возможно кому-то вообще не очень понятна ее значимость. Но она принципиальна для тех, кто идет по пути внутренней работы ради подлинного освобождения. Иначе анализ — как и любая терапия — рискует стать механизмом адаптации к насилию, а не способом выхода из него.

Все это постепенно встраивается и учитывается современными школами, и это прекрасно!

Cпасибо за прочтение и подпишитесь на deep mind в TG.