TCHUR: коллективная память и «подделка» истории

О TCHUR вы предлагаете думать в двух измерениях. Что это за проект на самом базовом уровне?

— Если говорить кратко, о TCHUR действительно можно размышлять в двух измерениях. С одной стороны, это глубоко личная история: через проект я выстраиваю собственное отношение к тому, что принято называть «русским кодом». Моё восприятие российского наследия противоречиво и амбивалентно: в нём переплетаются принятие и отторжение, интерес и усталость. Мне важно разложить это наследие на составные части, всмотреться в него, понять его внутренние механизмы и научиться с ним жить.

С другой стороны, TCHUR становится медиумом — способом говорить через эстетические образы о том, что невозможно до конца уловить рациональным мышлением. Цель проекта, если попытаться её сформулировать, это пробудить в зрителе желание всматриваться в прошлое, задавать вопросы истории и не воспринимать её как застывший музейный экспонат.

Если говорить ещё точнее, своими вещами и образами я пытаюсь показать, как современный человек мог бы вообразить людей, живших в начале XX века, если бы он потреблял совсем иную, отличную от нашей информацию. Так я стараюсь продемонстрировать, насколько искажена наша визуальная память и как сильно она зависит от актуальных представлений о прошлом.

Вы постоянно возвращаетесь к формулировке «культурный код». Как вы понимаете это понятие?

— Важно оговориться: устойчивого определения культурного кода не существует. Как и любое социальное понятие, он подвижен и изменчив. В наиболее нейтральной формулировке культурный код это совокупность символов, ценностей, норм, традиций и моделей поведения, формирующих мировоззрение и образ жизни определённого сообщества. Он передаётся из поколения в поколение через язык, религию, искусство, обычаи и культурные практики, объединяя людей и поддерживая их чувство общей идентичности.

Из этого определения следует его тотальность, всеобъемлемость и одновременно абстрактность, эфемерность. Его трудно артикулировать напрямую. Он присутствует повсюду, но его невозможно «схватить за руку». Именно поэтому визуальный метод работы с культурным кодом кажется мне особенно точным. Он позволяет говорить о нём не напрямую, а через образы, атмосферу, интонацию — передавать его интуитивно, минуя рациональный анализ.

При этом сегодня разговор о «русском коде» часто сводится к набору клише: кокошник, народный костюм, сказочная царевна. Всё это действительно часть культурного ландшафта, но лишь его самый внешний, туристический, поп-культурный слой.

В ваших работах много иронии и гротеска. Почему вы выбираете такой язык?

— История нашей страны чрезвычайно тяжела. Чтобы научиться с ней жить, нужно быть немного шутом. Возможно, поэтому в моей работе так много мотивов смеховой культуры, дурачества, гротеска. Юмор для меня не поверхностное украшение, а один из глубинных пластов культурного кода, способ выживания и самообороны перед травматичным прошлым.

Дурачество, шутовство и юродство — важная часть русского культурного кода. Русский человек может быть одновременно предельно серьёзным и склонным к озорству, иронии, абсурду. Мне интересно работать с этим контрастом. Мои вещи часто строятся на намеренной деформации исторических образов. Иногда это выглядит как кривляние, насмешка, порой болезненная и неудобная. Но подобное «кривляние» происходит вокруг нас ежедневно, мы привыкли к нему и перестали его замечать. Чтобы увидеть это, не нужна учёная степень просто достаточно внимательности и привычки думать.

В одном из текстов вы называете 1917 год точкой разлома. Что для вас важно в этой точке?

— 1917 год действительно стал точкой разлома в российской истории. Для кого-то это давно прошедшая дата из учебника, но на самом деле она продолжает звучать в нашем настоящем, определяя способы мышления, поведения и существования.

И это заметно до сих пор: в нашем обществе сохраняется жёсткое разделение на «красных» и «белых», на жертв и палачей, на «своих» и «чужих». Пока существуют такие глубокие линии раскола, говорить о полноценном гражданском обществе крайне сложно. История остаётся не пространством диалога, а полем конфликта.

При этом я отдаю себе отчёт, что для полноценного ответа на многие вопросы о памяти и исторической политике необходимо заниматься серьёзной научной деятельностью. Я же ставлю перед собой другую задачу — попытаться прожить и принять прошлое своей страны на личном уровне.

Как у вас рождается вещь? Вы писали, что она начинается с персонажа.

— Чаще всего каждая новая вещь действительно начинается с персонажа. Я воображаю человека, который мог бы её носить. Его «биографию», страхи, привычки, внутренние конфликты. Мне важно, чтобы образ рассказывал историю не напрямую, а намёками, деталями, интонацией. В последнее время я всё чаще работаю с культурными персонажами — фигурами, у которых уже есть своя биография, характер, набор узнаваемых черт и поведенческих паттернов.

Такой подход напрямую влияет на процесс создания одежды: наряд собирается под конкретного человека, под конкретные размерные признаки и пропорции. Поэтому большинство моих работ существуют в единственном экземпляре, как уникальные фрагменты чужих жизней, зафиксированные в ткани.

Иногда, впрочем, всё происходит наоборот. Материал сам диктует форму, вещь возникает первой, а уже потом из разрозненных фрагментов складывается характер, судьба, голос.

Откуда вы берёте материал для этих персонажей — источники, наблюдения, детали?

— Я много читаю, и иногда меня задевают странные, точные, неожиданно выразительные описания. Я стараюсь их фиксировать, сохранять и затем использовать в работе. Например, один из авторов подробно описывает наряд заключённого монаха Соловецкого лагеря. Он носил рясу и будёновку с отпоротой звездой.

Материал для своих персонажей я собираю постепенно, из разных источников: художественной литературы, дневников, воспоминаний, исторических исследований, кино, живописи. Так, образ юродивого Никитки во многом вдохновлён персонажем романа Евгения Водолазкина «Лавр».

Вы используете старые ткани и ручные техники, но подчёркиваете: это не реконструкция. В чём разница?

— Использование старых тканей и ручных техник для меня — не цель, а инструмент. Это способ выстроить диалог между временами, нащупать тонкую связь между прошлым и настоящим.

В моей задумке вещи существуют так, будто они были случайно найдены: забыты в сундуке, на чердаке, в архиве, на дне старого шкафа. Как будто их создали сто лет назад и носили тогда же, в другой эпохе, другие люди, с иными страхами, надеждами и ритмом жизни.

Я сознательно стремлюсь создать ощущение историчности: лекала начала XX века, старинные ткани, антикварная фурнитура, большое количество ручной работы действительно позволяют убедить зрителя, что перед ним подлинные вещи той эпохи. Но при этом мои работы не реконструкция и не попытка воссоздать «как было на самом деле». Скорее, это сознательное подделывание, имитация памяти, игра с исторической достоверностью.

Я комбинирую крой, материалы и предметы так, что в реальности подобная конфигурация была бы невозможна. Эти вещи не могли существовать именно в таком виде. Зритель, как правило, этого не замечает и это нормально: у большинства людей сегодня нет глубокого визуального опыта взаимодействия с культурой начала XX века. В этом смысле проект сознательная попытка показать, что при отсутствии знаний человеку можно «продать» практически любую версию реальности. Особенно в сферах, напрямую влияющих на наше будущее, таких как история и историческая память.

Важная часть TCHUR — съёмки. Почему вы избегаете стандартного fashion подхода?

— Съёмки для меня почти всегда остаются импровизацией. Я редко заранее знаю, каким будет результат. Чаще всего просто доверяюсь интуиции, позволяю процессу разворачиваться сам по себе.

Я сознательно избегаю стандартизированного «модного» подхода к съёмке. Для меня принципиально важно создать особую атмосферу, именно её требует моя концепция. Мне хочется, чтобы фотографии выглядели живыми, будто к моим персонажам однажды подошли на улице, попросили их сфотографировать и эти снимки случайно сохранились, а спустя много лет были найдены в архиве или старой коробке.

Поэтому в моих съёмках нет репетиций и чётких сценариев. Классический fashion подход неизбежно унифицирует результат. На выходе получается просто «красивая модная съёмка» лишённая внутренней жизни. По той же причине я никогда не использую профессиональных моделей, их отработанная пластика и позирование разрушают хрупкую магию образа.

Сейчас я всё ещё нащупываю собственный язык съёмки. Мне хочется добиться ощущения аналоговости, телесности, присутствия — чего-то живого, немного несовершенного, даже «сырого». Самое трудное это удержать баланс и не скатиться в просто плохие фотографии. Такие снимки у меня, конечно, тоже есть: они часть пути, неизбежные следы поиска.

Вы подчёркиваете: это не «носимое искусство», а одежда. Почему это принципиально?

— Я сознательно избегаю формата «носимого искусства». Меня не интересуют вещи, существующие лишь как объекты для выставочного пространства. Мои работы это повседневный гардероб: брюки, рубашки, жилеты, пиджаки, пальто. Одежда, предназначенная для жизни, движения, времени.

Для меня принципиально важно, чтобы эти вещи носили. Чтобы они старели вместе со своим владельцем, впитывали его привычки, маршруты, жесты, следы повседневности. По моей задумке, мои вещи это одежда когда-то живших людей, их материальный след во времени. Природа одежды — быть носимой. Это её modus operandi. Когда вещь лежит на полке и превращается в экспонат, она перестаёт быть одеждой в полном смысле слова и теряет свою сущность.

Люди редко покупают просто одежду. На самом деле они приобретают символы, смыслы, ощущение причастности к истории, которая им близка. Вместе с вещью они получают доступ к определённому нарративу, к пространству смыслов и ассоциаций. Сегодня я уже могу сказать, что мои клиенты — это люди, которые не просто носят мои работы, но и искренне интересуются тем, что стоит за ними: контекстом, источниками, внутренней логикой проекта. Иногда между нами возникает диалог, выходящий за рамки покупки и продажи.

И последний вопрос: что дальше? И какое чувство вы хотите вызывать?

— Говоря о будущем, мне бы хотелось больше работать с повествовательной стороной проекта — точнее и глубже передавать свои идеи через образы, сцены, персонажей. Пока что мне кажется, что эта часть требует серьёзной доработки и внутреннего роста.

Если попытаться описать TCHUR в двух словах, то для меня это размышление о том, что происходит с нашей памятью и историей, когда мы перестаём ими интересоваться. В таком состоянии они легко превращаются в инструмент манипуляции и пропаганды.

Какое чувство мне хотелось бы вызывать в зрителе? Наверное, прежде всего — любопытство.