За кулисами твоей души. ГЛАВА 3
Максим
Вечер пятницы у нормальных людей — это тусовки, встречи с друзьями, выпивка или приятный романтический вечер в компании своего партнёра, однако мой вечер проходит за бездумным просиживанием задницы на диване и прожиганием взглядом экрана своего телефона. Не уверен, когда именно это началось, но, судя по ощущениям, я примерно полчаса собираюсь с духом, чтобы позвонить Наде и спросить, актуальна ли её помощь в съёмках видеоролика. Её репетиции, постоянное нахождение рядом с режиссёром и отсутствие нормальных диалогов постепенно запускают новую волну тревоги по телу, словно я снова теряю ту ускользающую возможность узнать её получше и наладить связь. Я будто снова теряю надежду несмотря на то, что нас больше не разделяют тысячи километров и разные страны. Честно признаться, я не столько хочу нагружать Надю дополнительной работой, сколько просто желаю услышать её голос и очаровательный смех. Мне не хватало этого на протяжении нескольких лет разлуки и тотального молчания, но сейчас, сидя перед телефоном, я никак не могу решиться просто ей позвонить с совершенно банальной причиной. Мои затянувшиеся размышления прерывает громкий рингтон айфона, я спешно отвечаю на звонок, прикладывая смартфон к уху.
— Макс? — Раздаётся на том конце провода голос, который так хотелось всё это время услышать, и моё сердце пропускает удар. Я не в силах что-то из себя выдавить, поэтому молчу непозволительно долго, из-за чего Надя озадаченно тянет в трубку. — Алло?
— Да, — выпаливаю на автомате и тут же неловко откашливаюсь. — Привет.
— О, ну слава Богу! — Облегчённо выдыхает Преображенская, и я слышу в её голосе улыбку. — Я уж подумала, что не тому дозвонилась. Решила, что ты номер сменил, а я не в курсе. — После недолгой паузы она добавляет чуть тише и, как мне кажется, немного интимнее, будто хочет, чтобы эти слова услышал только я: — Рада ошибиться.
— Я тоже… Рад, — голос дрожит и ломается, как у школьника.
— Слушай, — кажется, Надя даже не обращает на моё волнение внимание (оно и к лучшему), продолжая болтать в своей неизменной манере. — Я чего звоню-то? — В моей голове проносится тысяча и один желаемый вариант развития событий, но я предпочитаю их не озвучивать. — Ты говорил, что тебе нужна помощь со съёмками ролика, у меня завтра свободный день вроде как намечается. Паша планирует дрючить других на репетиции, поэтому мы могли бы… — Она делает короткую паузу, после чего продолжает: — Ну, знаешь, пересечься, прогнать сценарий и обговорить нюансы.
В эту секунду внутри меня зарождается какое-то непривычное чувство трепета. Надя решила потратить свой выходной на меня. Звучит слишком приятно.
— О, круто, — стараюсь не проявлять эмоции слишком сильно, напрочь игнорируя тот факт, что больше получаса не мог решиться позвонить сам. — Во сколько тебе будет удобно?
— Я бы немного отоспалась с утра, если ты не против.
— Конечно, нет проблем, — лепечу я с таким воодушевлением, будто выпил сразу три энергетика и не знаю, куда деть свой запас ресурса.
— Давай часика в четыре подъеду к тебе, — Надя говорит это с такой лёгкостью, что я даже не сразу осознаю смысл её слов, только через несколько секунд активного поддакивания понимаю, что это чертовски плохой план.
— К-ко мне? — Запинаясь на простых словах, нерешительно бормочу в трубку.
— Ну да, — совершенно спокойно отвечает она. — Сценарий у тебя с собой, нам никто не будет мешать, а ещё я надеюсь, что ты бесплатно напоишь меня чаем, — игривый тон проскальзывает во фразе так естественно, что я невольно улыбаюсь.
— Конечно, — неуверенно отвечаю я. — Как хочешь.
Мы прощаемся слишком коротко и резко, из-за чего чувство пустоты накрывает меня с головой в ту же секунду. У меня ещё куча работы по монтажу нового ролика, я надеялся доделать всё в субботу, но, кажется, придётся успевать за эту ночь и завтрашнее утро, если я всё ещё планирую встретиться с Надей. «Встретиться с Надей» даже звучит непривычно и трепетно.
Я заканчиваю последние правки по монтажу и нажимаю «Сохранить», когда в коридоре раздаётся звонок в дверь. Буквально пять минут назад Надя написала мне, что подъезжает к жилому комплексу и надеется, что я предупредил консьержа. Разумеется, это первое, что услышал мужчина лет сорока пяти, когда мы договорились с Преображенской встретиться у меня дома. Несусь как оголтелый ко входной двери, по дороге заглядывая в зеркало, чтобы пальцами наскоро расчесать спутавшиеся кудри. Домашняя футболка, спортивные серые штаны и тапочки. Надеюсь, выгляжу прилично, но не слишком «Я готовился к твоему приходу». На самом деле, я и правда готовился. Ну, кроме волос. Обычно растянутую чёрную футболку я заменил на недавно купленную в ТЦ. Без надписей, без логотипов, просто чёрная футболка. Шорты предпочёл сменить на любимые серые штаны, в которых мои ноги не выглядят, как две палки. Только вот волосы некогда было укладывать после мытья, поэтому они и торчат в разные стороны, как старая метёлка.
Открываю дверь аккуратно, чтобы не сшибить с ног гостью, но как только мои глаза сталкиваются со стоящей передо мной Преображенской, я застываю на одном месте с приоткрытым ртом и кое-как ловлю воздух, будто рыбка в аквариуме. Надя выглядит потрясающе в своей коричневой вельветовой мини-юбке, высоких ботфортах и молочного цвета свитере, лежащем на её плечах, словно пуховое покрывало или облако, на сгибе локтя у неё покоится коричневое пальто, которое она, видимо, сняла, пока поднималась на лифте. Надежда поправляет очки на переносице и улыбается так очаровательно, что я теряюсь на несколько долгих смущающих мгновений. Я уже успел забыть, насколько ей идёт почти что любая оправа.
— Привет, — произносит Надя своим нежным голосом, заглядывая мне прямо в глаза.
— Привет, — давлю из себя на выдохе и вновь окидываю её образ взглядом сверху-вниз и обратно.
— Что-то не так? — Обеспокоенно интересуется Преображенская, опуская взор на свой безупречный наряд.
Я лишь глупо хлопаю ресницами и, разомкнув губы, наконец отвечаю:
— Нет, всё в порядке. Ты отлично выглядишь.
— О, спасибо, — её улыбка становится мягче, теплее. Надя, играючи, делает маленький книксен и добавляет со всем своим артистизмом: — Я старалась.
К горлу подкатывает желание восторженно заявить «Я тоже!», но я моментально вспоминаю, что всё ещё одет в домашнее и моё «Я старался» не сравнится с её. Проиграв заведомо нелепую сценку у себя в голове, я наконец спохватываюсь и предлагаю войти. Стоит Наде шагнуть за порог моей квартиры, как она с интересом улавливает каждую деталь, попадающую ей на глаза.
— У тебя уютно, — заключает она, вздёрнув голову к потолку. — И просторно.
— Плюсы застройки — трёхметровые потолки, — я глупо улыбаюсь и чешу затылок, мысленно влепив оплеуху за неуместное подобие шутки. Надя улыбается уголками губ и мягко касается моей руки своими пальцами.
— Хороший выбор, — её ободряющий тон заставляет меня улыбнуться в ответ.
Принимаю из тонких рук пальто и аккуратно оставляю на вешалке в шкафу, предлагая пройти в гостиную, чтобы удобно рассесться на диване и с чашкой чая прогнать сценарий.
— Слушай, — откусывая небольшой кусочек печенья, вдруг произносит Надя, — если бы я знала, что у тебя такие интересные темы в роликах поднимаются, приехала бы раньше. — Не отрываясь от страниц сценария, заявляет она с набитым ртом. — Это ж так круто, — подсаживается поближе ко мне, сминая в руках перевёрнутую часть, — и жутко. Я даже не знала об этих квестах, — она вдруг вскидывает на меня свои округлившиеся от изумления карие глаза и смотрит невероятно проницательно. — Какую только хрень люди не придумают, — шепчет она с игривым озорством, не разрывая зрительного контакта. Я лишь молчаливо киваю головой в знак согласия и отвожу взор на дно пустой чашки из-под чая, пока внутренне сгораю от гордости и смущения. — Ты бы сходил на один из тех, что по жести? — Надя интересуется с таким детским интересом, что я невольно улыбаюсь, задумываясь над её вопросом.
— Наверное, нет, — пожимаю плечами как можно безразличнее. — То есть я люблю проходить квесты, но не ценой своей жизни.
— А если тебе предложат миллион долларов? — Не унимается она, и мне даже нравится этот плавно текущий отвлечённый диалог.
— О, ну тогда да, — с лёгкостью заявляю я, с трудом сдерживая смешок, когда Надя пялится на меня, вскинув аккуратные брови так, что на её лбу пролегают две параллельные друг другу морщинки.
— Серьёзно? — С недоверием хмурится Преображенская и глядит на меня так, будто способна прочитать по моему лицу все ответы.
— Нет, конечно, — не сдержавшись, хохочу я. — Я люблю деньги, но не настолько.
Надя несильно толкает меня в плечо и бормочет себе под нос что-то вроде «Tosser!», с чем я не могу не согласиться.
В этот момент план поработать над сценарием идёт крахом, потом что мы увлекаемся обсуждением всего на свете настолько сильно, что нарушать это состояние идиллии совершенно нет желания. Мы обсуждаем идиотские задания по актёрскому мастерству в академии, неловкие ситуации на мероприятиях и просто делимся всем, о чём так давно нуждались рассказать. Четыре года разлуки вдруг становятся такими незначительными и неважными, стоит только задержать взгляд на глубоких карих глазах напротив.
— Тебе не было больно прощаться со всем этим? — Вопрос своевольно вырывается из моего рта, разрезая приятную тлеющую тишину.
Надя подпирает голову ладонью и устало опускает взор на свои пальцы. В какую-то секунду её молчание затягивается настолько, что я начинаю жалеть о поднятой теме.
— Прощаться больно тогда, когда что-то чувствовал с самого начала, — тихо произносит она. Голос звучит так, будто сокрыт под сотней слоёв невысказанных проблем, страхов и недоверия.
Я аккуратно откидываюсь на спинку дивана и поворачиваю голову в сторону собеседницы, надеясь не увидеть пристального взгляда на себе. Глаза Нади опущены на собственные пальцы, неспешно наматывающие резинку для волос между фалангами, и я выцепляю непродолжительную возможность насладиться её красотой так близко: подрагивающие тёмные ресницы под стёклами очков, приоткрытые пухлые губы с давно стёртой от выпитого чая помадой, аккуратный прямой носик и пролегающую небольшую морщинку между бровями от смены эмоций.
— И я чувствовала слишком много, — она вдруг оборачивается и смотрит своими чудесными грустными глазами в моё растерянное лицо.
Я пытаюсь выглядеть понимающе, стараюсь не направлять слишком много внимания на её ответ, но у меня плохо выходит. Активно хлопаю ресницами, будто пытаюсь сморгнуть мешающую пушинку и вытягиваю шею по направлению к Преображенской. Хочу понять, не ослышался ли.
— Семья, друзья, мои педагоги, давшие билет в жизнь, и вот я снова здесь, — губы Нади, — её чувственные, чуть красноватые от покусывания, — снова поджимаются и начинают дрожать, пытаясь сдержать ещё одну правду. Проходит секунд десять, прежде чем она снова решает заговорить. — Я думала, что, оставив всё позади, смогу кем-то стать, смогу вырваться из этого круговорота однотипных лиц, — Надя начинает тараторить, сбивая дыхание и, кажется, я слышу лёгкую дрожь в нескольких словах, словно голос потихоньку ломается, дрожит и жалобно скулит от беспомощности. — А когда пришло время уезжать, я поняла, что остаюсь одна в чужом городе, чужой стране с чужим языком. И единственная причина продолжать бороться — актёрство. — Она делает глубокий вдох через нос и шумно выдыхает через рот, и я ловлю каждое микровыражение, каждый дрогнувший мускул на её лице. — В первый год было совсем туго, — моё сердце сжимается, когда она вспоминает то время. Время, когда мне казалось, что расстояние — не помеха и у нас что-то может получиться. — Адаптация к другому менталитету, знакомства, долгие учебные и отвратительно выматывающие дни. — Надя вскидывает на меня свои мокрые от подступающих слёз глаза. — Я тогда впервые начала задумываться о том, а правильно ли всё это? Переезд, другая страна, учёба. Я подумала: «Стоит ли актёрство того? Какая цена за мечту?».
— И какой был ответ? — С трудом нахожу в себе голос, чтобы прошептать этот вопрос. Не уверен, правильно ли, нужно ли, но я уже задал его, так что лети всё к чёрту.
Надежда растягивает губы в измученной улыбке, не оголяя зубы, прикрывает тяжёлые, полные слёз, веки и коротко кивает.
— Стоило. Весь этот опыт, вся борьба сделала меня... Мной. Репетиции, куча выученных сценариев, выступления, открытые возможности, признание — всё это было возможно благодаря моему труду.
Почему она говорит это, но не выглядит счастливой? Зачем на самом деле вернулась в Питер?
— Но я не смогла справиться, — задавлено бормочет себе под нос, комкая рукав своего свитера. — С пустотой. Рядом со мной было так много людей, и я пыталась заткнуть своё одиночество каждым из них. Мной восхищались, меня ненавидели. Много зависти, много веселья, но совершенно никакой любви, уважения и честности. — Надя звучно сглатывает слюну и шмыгает носом, плотнее сжимая колени, будто бы от неуюта. — Тео дал мне понять, — от этого имени её голос становится совсем хрупким и безжизненным, я осторожно протягиваю свою руку и бережно касаюсь дрожащих длинных пальцев, — чего я стою, а потом продал за бесценок.
Я с трудом заглядываю в её покрасневшие и мокрые от слёз глаза. В Надежде всё ещё плещутся отголоски той девушки, в которую я когда-то влюбился, но теперь она этого не видит из-за какого-то урода, разбившего ей сердце. Три года она не может залечить свои раны, скитаясь по разным компаниям, чтобы в итоге всё равно вернуться домой. У меня не хватит слов, чтобы поддержать её так, как она того заслуживает, поэтому я не спеша наклоняюсь к ней и шепчу нерешительно:
Надя удовлетворённо выдыхает сквозь приоткрытые губы и порывисто обвивает руками мои плечи, зарываясь носом в шею.
— Спасибо, что сам спросил, — мягко бормочет она куда-то во впадину над моей ключицей, щекоча горячим дыханием кожу. — Я подумала, что... — Её фраза прерывается, оставляя интригующее чувство недосказанности.
— Подумала, что? — Негромко интересуюсь я, сжимая податливое стройное тело в своих руках. Чёрт возьми, какая же она замечательная.
Чем плотнее она прижимается к моей груди, тем охотнее я верю каждому её слову. Если это «неважно», то пусть так оно и будет для неё, но я не смогу забыть. Точно не сейчас.
Этим вечером судьба вычитки сценария теряется на фоне бережных разговоров, тепла нежных рук и приятного молчания. Мы выпиваем ещё по чашке ароматного чая, болтаем, раскрывая новые грани друг друга, прежде закрытые от чужих глаз, и картина становится яснее, как и образ Нади у меня в голове. Проходит ещё час или два, когда на Питер ложится темнота. Больше никаких белых ночей, только огни города, напоминающие об утекающих сутках.
— Блин! — Надя заглядывает в свой телефон и раздражается от взгляда на экран блокировки. — Мосты скоро разведут, я не успею выехать.
Бросаю короткий взгляд на небольшие настольные часы на тумбочке и оцениваю обстановку. Время близится к половине второго ночи, нехило мы разболтались, но Кантемировский мост и правда вот-вот поднимут, перекрывая Наде возможность уехать почти до пяти утра.
— Переночуй у меня, — срывается с моих губ без единого промедления, словно я обдумал этот вариант задолго до ситуации.
Предложение переночевать виснет в воздухе между нами. Густое и многозначительное, как петербургский туман за окном. Я произношу это машинально, слабо задумываясь о неуместном подтексте, который может считываться в словах. В голове в этот момент вертится лишь сухая логика: уже поздняя ночь, до разведения мостов осталось меньше двадцати минут, а ехать на такси придётся практически через весь Питер, что определённо влетит в копеечку и потратит много времени. Стоит только короткой фразе из трёх слов слететь с моего языка, как нерушимая и вполне логичная установка испаряется, уступая место осознанию сюрреализма происходящего. Надя в моей квартире. На ночь.
Преображенская смотрит на меня с лёгким непониманием, и в её глазах мелькает тень той же неловкости, что комком застревает у меня в глотке. По ощущениям, между моим вопросом и её ответом проходит целая вечность.
— Да, наверное, ты прав. Так будет лучше, — наконец произносит Надя, и я чувствую, как камень падает с моих плеч, давая возможность спокойно выдохнуть. Никакого двойного дна, никаких лишних предложений. Только дружеская рука помощи. — Но не хочу тебя стеснять.
— Да брось, — я небрежно отмахиваюсь рукой и стараюсь придать своему голосу непринуждённость, которой нет внутри. — Диван раскладывается, я принесу чистое бельё, так что чувствуй себя как дома.
Потоптавшись на месте, Надя вроде даже старается мне довериться, хотя, судя по выражению её лица, что-то в глубине души до сих пор гложет, заставляя вести себя скованнее обычного. Я решаю не нагружать её лишними расспросами, поэтому ненадолго ухожу в комнату, чтобы отыскать нужные вещи. Выдаю ей свою самую мягкую, почти новую футболку с логотипом малоизвестной музыкальной группы и стопку свежих полотенец. Пока Надежда принимает душ, я мечусь по гостиной, как угорелый, пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. Сгребаю в охапку разбросанные по дивану страницы со сценарием и набросками для раскадровок, закидываю в стиральную машинку гору одежды, которую не удосужился постирать хотя бы вчера вечером из-за работы над новым видео, наскоро протираю пыль с кофейного столика тыльной стороной ладони. Абсурд. Как будто от этого что-то зависит.
Из ванной доносится звук стекающей воды, и я вдруг замираю, на мгновение представляя себе этот знакомый, но прямо сейчас такой новый и непривычный шум в моей тихой холостяцкой квартире. Сердце ускоряет свой ритм и отдаётся вибрацией в висках, стоит лишь на секунду представить Надю там, в моей душевой кабинке, её тонкую талию, обнажённое тело и трепет кожи, соприкасающейся с горячими каплями и моим гелем для душа. Встряхиваю голову и с силой сжимаю веки, стараясь прогнать мешающие фантазии, дающие прилив крови не к тому месту.
Вскоре вода стихает, и через несколько минут слышу, как тихонько скрипит дверь ванной комнаты. В это время я уже минут пятнадцать, как сидел на кухне, уставившись в экран телефона, но не видя ни букв, ни иконок. Весь мой слух сосредоточен лишь на том, что происходит за стеной: тихие шаги, шуршание ткани. Я неожиданно даже для самого себя представляю, как Надя ходит по моей квартире, разглядывает полки с книгами, небольшими украшениями в виде фигурок и искусственных растений в горшочках, останавливается около дурацкой картины, которую я рисовал по видео Боба Росса. Мне вдруг дико захотелось узнать, что она думает. Что видит. Видит ли она меня в этих стенах, окрашенных в серый, во всех вещах, расставленных по дому, или для неё это просто интерьер очередного неважного знакомого, едва названного другом?
Когда звуки прекращаются, я ещё несколько минут сижу в полной тишине, положив телефон экраном вниз, и вслушиваюсь во всё, что происходит в соседней комнате. Наконец прихожу к выводу, что Надежда, наверное, уже легла спать, и мне тоже стоит пойти. Шаркая тапочками, не торопясь прохожу в спальню, залезаю под одеяло и, чувствуя прохладу ткани, прикрываю глаза, но сон не идёт ни через пять минут, ни через двадцать. Мысли неустанно мечутся между сегодняшним абсолютно очаровательным вечером, смехом Нади, её серьёзным, местами даже печальным взглядом, когда она, возможно, впервые за последнее время говорила о чём-то сокровенном, и тем далёким прошлым, где мы оба были другими. В конце концов я сдаюсь под власть своей бессонницы и решаю вернуться на кухню за стаканом воды.
Проходя по тёмному коридору, я замечаю узкую полоску света под дверью своего кабинета. Моё сердце снова ухает в груди со смесью тревоги и непреодолимой радости. Она не спит. Она там. Я беззвучно приоткрываю дверь и застываю на пороге. Надя стоит спиной ко мне в моей просторной чёрной футболке. Её тёмные влажные после душа волосы собраны в небрежный хвостик, открывая тонкую изящную линию шеи. Она мягко скользит по ковру своими босыми ногами, разворачиваясь ко мне вполоборота и держа в руках шлем для VR’а. По её внимательному взгляду и сведённым и переносицы бровям складывается ощущение, будто она изучает его, как истинный археолог — древний артефакт. Надин взгляд скользит по полкам с камерами, объективами, затем — по монитору и рабочему столу, заваленному заметками для видео, флешками и проводами. Преображенская медленно поворачивается, и её пальцы легонько скользят по клавиатуре с подсветкой, как по клавишам пианино. И в этот момент она поднимает свои шоколадные в свете чуть желтоватой люстры глаза, замечая меня в дверях.
Мы оба на какое-то время замираем, стоя на тех же местах. В тишине кабинета отчётливо слышен только негромкий гул не выключенного системного блока. Надя не смущается и не пытается отпрянуть. На её лице застывает выражение лёгкой задумчивости, будто я застал её в самый ответственный момент важного умозаключения.
— Не спится? — Тихо интересуюсь я, слыша, как мой голос звучит хрипло от накатившего напряжения.
Надежда качает головой, и уголки её губ трогает слабая, едва заметная улыбка.
— Просто интересно, — её голос такой же тихий, интимный, каким раскрылся сегодня вечером во время наших разговоров. — Это твой мир, Макс. Место, где ты творишь. Где ты... Настоящий.
Она делает короткий шаг вперёд, и свет от настольной лампы мягко падает на её хрупкую фигуру, отчего моя футболку на ней кажется чем-то необъятным и увесистым.
— И как оно? — Я тоже делаю небольшой шаг внутрь комнаты, не желая больше скрываться в темноте коридора. Дверь едва слышно закрывается за моей спиной, будто бы окончательно отгораживая нас двоих от всего остального мира. — Соответствует твоим ожиданиям? Не слишком похоже на дом затворника?
Надя снова улыбается, но на этот раз шире, искреннее.
— Похоже немного, но в хорошем смысле. В нём чувствуется... — Она замолкает буквально на полсекунды, подбирая слова, — твой характер. Здесь всё, что нужно, ничего лишнего.
Мы стоим в двух шагах друг от друга, и расстояние между нами вдруг становится осязаемым, как реальный объект или живое существо. Воздух наполняется тишиной, но не неловкой или несуразной, а густой, насыщенной, в которой уже во всю эхом раздаются все невысказанные слова последних четырёх лет разлуки. Надя глядит на меня, и в её глазах я неожиданно замечаю не просто поверхностное любопытство, как к малознакомому человеку. Я считываю в этих бездонных тёмных океанах понимание и признание меня таким, какой я есть.
В этом кабинете, среди техники и кучи несуразной мелочёвки для настроения, она видит не только набор вещей. Она видит меня. И глядя на Надежду, стоящую на расстоянии вытянутой руки в моей футболке, босую и такую беззащитную в тусклом свете лампы, я понимаю, что те четыре года не просто стираются из памяти. Они стремительно сгорают дотла, не оставив после себя ничего, кроме хрупкого, трепетного и абсолютно нового настоящего.