Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 7

Моё тело отчаянно борется за право отдыха. Каждая минута, проведённая в тёплой мягкой постели, отзывается тянущей виной из-за того, что я не рядом с отцом, и одновременными отголосками наслаждения. Я пытаюсь расслабиться, пытаюсь крепче сжать веки, но тревога, сковавшая по рукам и ногам, до конца не отпускает, поэтому, когда телефон, оставленный на прикроватной тумбочке для зарядки от расположенной рядом розетки, вдруг ревёт на всю комнату из-за входящего звонка, я машинально дёргаюсь и пулей вскакиваю с места, путаясь ногами в одеяле, да так резво, будто только-только сомкнула глаза и ещё не успела провалиться в глубокую фазу сна.

— Алло? — Спросонья хриплю я в трубку, прижимая телефон плотнее к уху, словно на том конце провода мне вот-вот собираются поведать невероятно секретную информацию, которую никто, кроме меня, не должен услышать.

Вместо ответа я разбираю лишь сдавленные женские всхлипы, переходящие в громкие рыдания и стоны скорби. Отчаянные, прерывистые, искренне ужасающие. Отстраняю сотовый от щеки и вглядываюсь в имя контакта на экране.

— Мам?.. — Непонимающе бормочу себе под нос, хлопая ресницами пару раз и вновь всматриваясь в дисплей телефона, чтобы убедиться, что я не схожу с ума. — Мама, что-то случилось? — Сама не замечаю, как собственный голос становится совсем надрывным и опасливо сиплым. К горлу подступает огромный ком, затрудняющий дыхание и отрезающий любые попытки сказать что-то ещё.

— П-папа, — шепчет она. Я настораживаюсь, слыша её севший голос, будто мама долго-долго кричала и теперь не может разговаривать, как прежде.

— Что с папой? — Резко вспыхиваю, подползая ближе к прикроватной тумбе, сбавляя натяжение провода от зарядки. Мне в моменте даже в голову не приходит рассоединить их во время разговора. — Ты в больнице? — Знаю, что в критических стрессовых ситуациях возможно три варианта реакций человека: бей, замри или беги. Кажется, даже в тотальном непонимании происходящего, проспав от силы пару часов за последние двое суток, я готова бить, крушить и топтать всё, что способно разрушить или хоть как-то пошатнуть мой хрупкий мир. — Мне нужно приехать? — Решимости мне не занимать. Но даже остатки боевого духа меркнут где-то в глубине души, когда в ответ я слышу тихое дрожащее:

— Папы не стало.

Пугающе, как одна фраза из трёх коротких слов может выбить почву из-под ног, воздух из лёгких и всякое понимание происходящего из головы. Я застываю на месте на долгие десять секунд, которые кажутся мне целой вечностью. Вечность в тотальной тишине и неразберихе. Боюсь принять сказанное, сложившуюся неизбежную реальность и свою всеобъемлющую боль в груди. Кончики пальцев неприятно покалывает, сердце ускоряет свой ритм, а дыхание тем временем сбивается. Я с трудом заставляю себя сделать вдох и едва двигаю веками, чтобы попытаться сморгнуть белую пелену перед глазами. Ничего не помогает, взгляд замыливается лишь сильнее, я на ватных ногах подползаю к краю кровати и валюсь прямо на пол, больно ударяясь коленями. Телефон остаётся где-то на подушке, я даже не удосуживаюсь сбросить вызов, просто ползу к двери на дрожащих конечностях и стараюсь не захлебнуться собственными слезами и переполняющими меня эмоциями. Грудную клетку сдавливает в металлические тиски, поэтому я вынужденно притормаживаю где-то у двери, чтобы отдышаться, но вдруг понимаю, что доступ к кислороду перекрыт. Предпринимаю отчаянную попытку вдохнуть — ничего не выходит. Тело устало заваливается на бок, не оставляя даже возможности удержаться на ногах. Кулаком бью себя по рёбрам и животу, будто физическая боль поможет перекрыть душевную.

В телефоне, оставленном где-то в районе кровати, начинается странное шипение и неразборчивый шёпот. Голова кружится и ноет от распирающих мыслей. До моих ушей лишь через несколько мгновений доносится собственный удушливый вопль, вырвавшийся изо рта последним отголоском живой плоти. Руки немеют, пока по щекам неустанно струятся горячие слёзы. Шум в трубке телефона становится громче, сливаясь в единую какофонию с моими вскриками и громким плачем, среди которых я с трудом улавливаю стук тяжёлых ботинок о паркет. Шаг, второй, третий — и снова тишина. Оглушающая, медленно высасывающая из лёгких последние крохи воздуха и обжигающая глотку, словно струящаяся и обволакивающая внутренности горячая лава. Что-то сильное хватает меня за плечо и тянет вверх, я поддаюсь этому движению, приподнимаясь с пола, словно тряпичная кукла. Плечевой сустав ноет и болит, но я не обращаю на это внимание. Крупный объект в темноте заставляет встать на ноги, я безвольно повинуюсь, сама не понимая, по какой причине. Внутренняя боль напрочь перекрывает животный страх, я поднимаю заплаканные глаза на незнакомый силуэт, чтобы заглянуть в лицо, но вместо чёткого образа человека вижу лишь смазанные черты, отдалённо напоминающие отца. Поседевшие волосы, отросшая жёсткая щетина, плотно сомкнутые обветренные губы, а вместо родного взора голубых омутов — впалые глазницы с чёрной тлеющей пустотой внутри. Чертыхаюсь в чужих мощных руках, понимая окончательно, что это не мой отец и не может быть им, но пальцы, с силой сжимающие мои плечи, не выпускают меня. Дёргаюсь, хнычу, прошу меня освободить, но всё тщетно. Фигура в темноте меня не выпускает, а лишь растягивает губы в хищной ухмылке.

Леденящий душу оскал вдруг сходит с лица незнакомца, а глазницы, до этого чёрные и безжизненные, приобретают человеческий вид, но в этом хаосе я даже не успеваю разобрать схожесть. Медленно склоняю голову набок, подавляя внутри оглушительный крик, рвущийся наружу от ощущения незащищённости, тревоги и глубокого страха, как вдруг лёгкое, почти невесомое прикосновение к запястью заставляет вздрогнуть и на мгновение вынырнуть из поглощающего каждую клеточку моего тела ужаса.

— Вероника, пожалуйста, — до боли знакомый голос стучится в подсознании. Я не сразу реагирую на раздражителя, но всё моё естество отчаянно тянется на этот звук, будто он — моя единственная возможность на спасение из этого кошмара, мой маяк в кромешной темноте. — Проснись! — Эта фраза будто ударной волной прокатывается по моим позвонкам. Какая-то необъяснимая сила заставляет широкую фигуру, удерживающую меня перед собой в крепких руках, медленно рассеяться.

Я распахиваю веки в панике и с чётким ощущением в груди, что какая-то часть меня безнадёжно исчезла, сгорела, была выкорчевана под корень и выброшена на помойку. Сердце бешено колотится — это я чувствую явно пульсацией в груди и вибрацией, отдающейся в шею. Взор кое-как цепляется за образы вокруг, беспокойно мечется по поплывшей в глазах комнате, в которой я засыпала совсем недавно с надеждой на простой отдых, пока окончательно не останавливается на Максиме, лицо которого искажено маской тревоги и неподдельного страха. Его карие глаза блестят в свете уличных фонарей, пробивающихся настойчивым бликом в плохо завешенное окно, я с трудом фокусирую взгляд на знакомых чертах лица. Моё тело всё ещё пробивает крупная дрожь, я чувствую, как горячих щёк касается слабый поток прохладного ветерка — то ли дыхание Тарасенко так бережно накрывает мою влажную от слёз кожу, то ли небольшой сквозняк забирает в свои объятия смесь горечи, слабости и ужаса, охватившего каждую клеточку, каждую мышцу и нервное окончание.

— Всё хорошо, родная, — его голос смешивается с пульсацией в моих ушах, но даже так я отчётливо слышу, как он дрожит, но всё равно старается держаться ровно. Нежное касание пальцев холодит вспотевшее тело, вероятно, я металась по постели, пока спала… Максим осторожно откидывает прилипшую к моему лбу прядь волос и неспешно заправляет за ухо. — Я здесь, рядом с тобой, — простая фраза, произнесённая его губами, понемногу заставляет успокоиться, хотя сердце по-прежнему тревожно бьётся о рёбра.

Машинально обвиваю его шею руками и висну на сильных плечах, продолжая рыдать. Тарасенко заключает меня в свои медвежьи объятия так, словно пытается обхватить всю мою спину и уберечь от любой угрозы. Я чувствую, как его ладони блуждают по моему телу, пока не обнимают крепко-крепко, позволяя мне уткнуться носом в тёплую шею с пульсирующей венкой около впадинки над ключицей. Лёгкое покачивание вперёд-назад погружает меня обратно в детство, возвращая мнимое ощущение колыбели — возможно, единственное место, где я была по-настоящему в безопасности.

— Макс… — Хрипло бормочу я словно в бреду и понимаю, что собственный голос сдавленный, тихий, надтреснутый. В горле неприятно першит, но откашляться не получается.

— Тише-тише, всё в порядке, — Максим аккуратно укладывает меня обратно на матрац и подкладывает свою руку под плечи.

Я не могу ни пошевелиться, ни возразить, ни попросить остаться со мной подольше, потому что уже не уверена, смогу ли быть и дальше в комнате одна. Но мне и не приходится ничего произносить, Макс сжимает моё тело в своих объятиях, позволяя уложить голову на его тяжело вздымающуюся грудь. Всхлипывая, я со всех оставшихся во мне сил вцепляюсь кулачком в его футболку и натягиваю на себя, будто это мой спасательный круг, моя крепость, за которой можно спрятаться ото всех ужасов собственного разума.

— Что произошло? — Робко интересуюсь я, понимая, что слёзы, ручьём струящиеся по щекам и смачивающие чужую одежду, не прекращаются. Я боюсь услышать ответ, в котором фраза из моего сна прозвучит ещё раз, но уже с чёткой уверенность, что всё взаправду. Мне хочется верить, что всё это было просто сном, просто моей разыгравшейся бурной фантазией, лишь иллюзией, которую я накрутила себе сама на фоне всех недавних событий.

Прежде чем ответить, Максим плотнее прижимает меня к своей твёрдой надёжной груди, словно пытается скрыть ото всех бед, и медленно, почти невесомо поглаживает своей ладонью по моему затылку, посылая тем самым чувство, что я под защитой и что мне больше не придётся справляться со всеми кошмарами одной.

— Я задремал на диване в гостиной, не знаю, сколько прошло времени, но посреди сна услышал крики, — сердце в его груди трепыхается и ускоряет свой ритм, когда Тарасенко говорит об этом. — Вскочил, побежал к тебе в комнату. В темноте сначала не понял, что случилось, но потом разглядел, как ты скинула с себя одеяло и металась по постели с закрытыми глазами. Подошёл ближе, щёки твои все мокрые, лицо… — Хватка его пальцев на моём плече усиливается. — Я растерялся, ты была так напугана, кричала что-то про отца, зво-, — он обрывает фразу на полуслове, замолкая на несколько секунд. Слышу, как шумно Максим вбирает воздух через нос, наконец продолжая: — Не знаю, правильно ли сделал, когда начал будить тебя. Прости, — внезапно извиняется шёпотом он, и следом за этим я слышу глухой всхлип.

Кое-как поднимаю голову, чтобы заглянуть в лицо Тарасенко и замечаю влажные дорожки в уголках его глаз. Он быстро смахивает капельки со своей кожи и бережно обнимает меня обеими руками, делая вид, что ничего не произошло. Молчание затягивается, пока я пытаюсь переварить всё в своей голове, откинув события недавнего кошмара, который всё ещё леденящим отпечатком остаётся в моём сознании.

— Спасибо, — совсем тихо шепчу я, плотнее вжимаясь щекой в его мерно вздымающуюся грудь. Благодарность выходит так болезненно и скомкано, что поначалу я даже не уверена, услышал ли меня Максим, однако его нежное поглаживание по моему плечу говорит красноречивее любых слов. Он мягко целует меня в макушку и укрывает нас обоих одеялом, не прекращая держать меня в своих руках и не спеша перебирая пальцами в моих волосах.

Проходит достаточно времени, когда наше дыхание смешивается в одно целое, а тревожное сердце постепенно начинает биться в унисон с его. Вновь прикрывая веки, я больше не цепляюсь за тот пугающий образ из сна, теперь перед взором у меня лицо Макса и его тёплые кофейного цвета глаза, смотрящие с таким трепетом и волнением, что я наконец немного расслабляюсь в его руках и под размеренное сердцебиение засыпаю. Кошмары, как и ужасные нагнетающие мысли больше не лезут в голову, не пытаются довести меня до ручки. Впервые за последнее время так спокойно спится именно под тихое ровное дыхание Тарасенко. За эти месяцы в разлуке я успела забыть, каково это — быть рядом, засыпать в его объятиях, чувствовать сильные руки на своей талии и плечах, ощущать тёплое дыхание над ухом и понимать, что я в безопасности.

Утренние лучи солнца беспощадно слепят глаза, просачиваясь через неплотно закрытые шторы прямо в спальню, не оставляя никаких шансов, чтобы понежиться в прогретой тёплыми телами кровати чуть дольше положенного. Не без труда разлепляю веки и слегка потягиваюсь, задевая локтем что-то твёрдое. Хмурое мычание тут же раздаётся поблизости, и я невольно дёргаюсь, обращая внимание на лежащего рядом Тарасенко. Максим перекатывается на бок, подминая рукой под голову подушку и лениво приоткрывает один глаз, глядя на меня с озорством и с неподдельным удовольствием растягивая губы в улыбке.

— Доброе утро, — хрипло бормочет он, оглядывая моё лицо с особым интересом.

— Доброе, — подтягиваю одеяло повыше, к самому подбородку, будто мы не проспали всю ночь в обнимку и не встречались до этого четыре года. Макс хмыкает себе под нос, но оставляет меня без комментария этому неоднозначному жесту.

— Как себя чувствуешь? — Интересуется, открывая второй глаз и, приподнявшись на локте, подкладывает ладонь под слегка покрасневшую от долгого лежания в одном положении щёку, параллельно устремляя на меня всё своё внимание.

— Терпимо, — прокашлявшись, отвечаю я, смущённо ёрзая на постели и пытаясь вспомнить, в чём ложилась спать.

— Голодна? — Видимо, всеми силами игнорируя мои престранные телодвижения, Максим перекатывается на спину и небрежно откидывает спадающую на глаза кудряшку.

— Немного, — пожимаю плечами под одеялом и тут же понимаю, что этого всё равно не видно. — Закажем что-нибудь?

— В холодильнике есть немного продуктов, могу что-нибудь приготовить, — спокойным тоном предлагает Тарасенко, принимая положение сидя. Я чувствую, как под весом его тела слегка проминается матрац, однако, когда он разворачивается ко мне спиной, чтобы спустить ноги на пол, я наконец отчётливо ощущаю прокрадывающийся под одеяло холодок от того, что рядом больше нет Макса.

— Ты уверен? — Нерешительно уточняю, боясь навязываться и просить чего-то ещё, кроме одного лишь присутствия рядом и неимоверной поддержки, которую он и без того оказывает мне каждую минуту.

— Да, почему нет? Мне нетрудно, — он встаёт с кровати и снова поворачивается в мою сторону, уперев руки в бока и окидывая критическим взглядом. Я плавлюсь под его взором, как мороженое в знойный июльский день, даже несмотря на то, что из-под одеяла торчит только моя голова. — Яичница, овсянка или тосты с ветчиной? — Даёт на выбор Тарасенко.

После изматывающей ночи голова с трудом реагирует на вопросы, поэтому я зависаю на пару секунд, обдумывая ответ.

— Яичница звучит отлично, — уголки губ сами по себе ползут вверх, создавая иллюзию, будто между нами нет той пропасти в долгие месяцы расставания, будто мы и вовсе не порывали и сейчас просто приехали как раньше в гости к родителям, выбирая, что будем есть на завтрак. Но, к сожалению, реальность диаметрально противоположна сложившейся на мгновение картинке в голове.

Максим одаривает меня коротким кивком головы и лёгкой одобрительной улыбкой. Развернувшись на пятках, он, тяжело ступая по полу, направляется прочь из комнаты, оставляя меня одну с размышлениями о дальнейшем плане действий. Выбираюсь из постели я не сразу, давая себе ещё пару минут насладиться спокойным утром, коих у меня за эти месяцы было не так уж и много. Пока Тарасенко колдует на кухне, я решаю как можно более незаметно скользнуть в душ, чтобы смыть с себя следы прошлой ночи. И, как бы это ни звучало, ощущения на коже не самые приятные из-за холодного пота, в который меня кинуло от кошмаров. Ткань футболки Макса липнет к телу, поэтому я закидываю её в стиральную машину вместе со своими вещами, в которых провела последние двое суток безвылазно в больнице. Въевшийся в подкорку аромат вновь напоминает о себе, стоит коснуться толстой ткани худи. Я мигом закидываю его вместе с джинсами и захлопываю крышку барабана, выставляя нужную температуру и режим стирки. Под звук работающей машинки я ступаю на скользкий пол душевой кабины и встаю под прохладные струи воды, желая взбодриться и освежиться. Времени на приём душа уходит совсем немного, решаю не растворяться снова в моменте, поэтому наспех смываю с себя неприятный липкий пот, тру кожу ароматным гелем для душа, а волосы слегка промываю шампунем, после чего ступаю обратно на кафельный пол, ощущая босыми ногами покалывающий холод.

Обмотавшись полотенцем, я приоткрываю дверь ванной комнаты и заглядываю в коридор. Макса нет, значит, всё ещё возится на кухне. Приятный запах специй и жареных яиц доносится до моего носа, запуская процесс слюноотделения. Я шумно сглатываю, проходя обратно в комнату, чтобы одеться, но быстро наталкиваюсь взглядом на лежащее на краю кровати худи. Непонимающе сведя брови, я подхожу ближе и легонько касаюсь мягкой ткани, аккуратно провожу подушечками пальцев по надписи, нанесённой насыщенным коричневым цветом, и неожиданно ловлю себя на мысли, что когда-то это было моей самой любимой вещью в гардеробе Максима. Кажется, он даже перестал сам носить это худи, якобы отдав его мне, но прямо об этом сказано не было, поэтому я всегда считала, что на постоянной основе ворую любимую вещицу прямо из шкафа своего молодого человека. Обмокнув влажное тело махровым полотенцем, я надеваю нижнее бельё, светлые джинсы с небольшими потёртостями и накидываю бежевое худи, любезно принесённое Максом. Ткань, наверняка уже не раз стиранная, всё ещё источает запах его парфюма, и я словно начинаю ощущать тепло его тела, будто одежда только что была на Тарасенко. Одна эта мысль внутренне согревает и обволакивает эфемерным чувством спокойствия.

Давая волосам высохнуть самостоятельно, я перекидываю влажные пряди на бок и выхожу из комнаты, направляясь на приятный аромат приготовленной еды. Максим подливает немного молока в чашку и ставит тарелку с яичницей и свежеприготовленный кофе на стол, безмолвно заявляя о том, что завтрак подан. Слабая улыбка сама собой мелькает в уголках моих губ в знак благодарности. Я опускаю взгляд на два ярко-жёлтых круга в россыпи разрезанных пополам помидорок черри и небольшого количества румяного бекона. Кончиком языка жадно прохожусь по губам и наконец присаживаюсь за стол, не отрывая глаз от блюда. Максим учтиво подаёт мне вилку и тихо хмыкает себе под нос, разворачиваясь обратно к плите. Первый кусочек яичницы, который попадает мне в рот, почти сразу тает на языке, заставляя меня блаженно прикрыть глаза и слегка простонать на выдохе от гастрономического удовольствия. Тарасенко гремит посудой, выворачивает поджаренный бекон себе на тарелку и присаживается напротив меня, отпивая немного чая из кружки с цветочком.

— Ты так голодна или это я настолько вкусно приготовил? — С едва уловимой усмешкой, скрытой за фарфоровой посудой, интересуется Максим.

— Всё вместе, — прожёвывая только что закинутый в рот кусочек бекона с черри, сухо отвечаю я.

— В таком случае я польщён, — вскидываю глаза на Тарасенко, который улыбается и неотрывно глядит в мою сторону вместо того, чтобы есть свой завтрак.

— Чего так пялишься? — Вопрос выходит резко и больше с ноткой претензии, чем непонимания.

Макс поправляет очки на переносице и отставляет кружку обратно на стол, не разрывая зрительного контакта, от которого мне за доли секунды становится жутко неловко и хочется в моменте скрыться от этого пронзительного взгляда карих глаз.

— А что, нельзя? — В его голосе нет и капли дерзости, скорее детское озорство и немного заигрывания. Предательская волна мурашек пробегает по рукам, отдаваясь прямо в спину, из-за чего я машинально выпрямляю плечи и неловко прокашливаюсь.

— Можно, — самым незаинтересованным тоном бормочу я, смущённо опуская голову и бесцельно тыкая зубьями вилки в содержимое своей тарелки. — Просто не понимаю, — дёрнув плечом, обрываю фразу на середине и решаю не продолжать, чтобы снова не толкнуть монолог с кучей претензий за простые вещи.

— Что именно? — Не унимается Тарасенко, явно желая развести меня на диалог. Его тон голоса совершенно спокойный, я вскидываю на него взгляд исподлобья и замечаю, как он, склонив голову вбок, со всей внимательностью глядит в моё лицо, будто оценивая, что я выдам дальше.

— Зачем? — Сухо цежу сквозь зубы и отвожу взор в любую другую точку на кухне, лишь бы не пялиться в шоколадного цвета глаза напротив. — Зачем на меня так смотреть?

Молчание затягивается на несколько секунд, которые в моей голове ощущаются, как целая гнетущая вечность. Я прокручиваю в мыслях множество вариантов ответов, одновременно боясь услышать что-то, что вновь пошатнёт лёд между нами.

— Потому что ты очень красивая, — совершенно спокойно отвечает Максим. Я не вижу, но чувствую каждой клеточкой своего напряжённого тела его взгляд на себе. Тягучий, неотрывный, изучающий. Лёгкая дрожь касается запястья, и я роняю вилку на тарелку со звучным ударом.

Тарасенко молчит, лишь с долей неловкости прочищает горло и облокачивается о край стола, словно выжидая момент.

— Скажи честно, — не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я снова нахожу в себе силы заговорить. Голос обрывается, дрожит и становится совсем скрипучим, будто вот-вот сорвётся в истерике. — Почему ты всё ещё здесь?

Молчание затягивается, и я решаю наконец вновь заглянуть в глаза Максима, да так уверенно, словно уже мысленно ожидаю услышать то, что сама себе придумала. Но зрачки, стоит им только зацепиться за ниспадающую на лоб каштановую кудряшку, тут же норовят снова взглянуть куда-то ещё. Я отчаянно стараюсь побороть в себе бушующий ураган, даже сжимаю зубы для убедительности, из-за чего челюсть слегка начинает ныть.

— Если ты на что-то надеешься, если… — Тон становится совсем неестественным, я уже не узнаю собственный голос, ставший очень тихим, надрывным, витающим в пространстве, словно назойливый комар, который не знает, где ему приземлиться, чтобы кольнуть побольнее свою жертву и высосать хоботком немного крови. — Думаешь, что между нами ещё что-то возможно, то…

Максим поджимает губы в тонкую полоску и опускает голову. Я замечаю, как слегка вздымаются его плечи и расширяются ноздри от глубокого вдоха.

— То, что? — Он не переходит на крик, даже не повышает тона, но в этом тихом спокойствии я ощущаю самую мощную гнетущую атмосферу, чем если бы Тарасенко выражал свои эмоции через открытую агрессию. — Я здесь ради тебя, Вероника, — его карие глаза становятся почти чёрными, когда он вновь вскидывает голову и смотрит мне прямо в глаза. Долго, неотрывно, словно испытующе. — Всегда всё было ради тебя, — отделяя каждое слово, с металлическим оттенком в голосе отчеканивает Максим. — Я знаю, что тебе сейчас нужна поддержка и я готов её дать. Мне важно знать, что ты в порядке, мне важно быть рядом в такие моменты. Тем более ты сама позвонила мне в тот день.

Я молчу, потому что понимаю, что если открою рот, то мне придётся подтвердить каждое его слово. Он, чёрт возьми, прав! Прав в том, что мне нужна поддержка, прав в том, что я сама первым делом из-за привычки набрала по памяти его номер. И, честно говоря, если копнуть глубже, мне и вовсе не хотелось звонить кому-то ещё в тот день. Я не была уверена, что он приедет, я даже не была уверена, что он возьмёт трубку, но мне очень хотелось верить, что Макс окажется рядом в нужный момент. И вот он сидит передо мной в квартире моих родителей, несмотря на то, что мы официально не в отношениях уже больше семи месяцев. А я искренне не понимаю его мотивов. Мне хотелось, чтобы он был рядом, но подпускать так близко к себе было слишком опрометчивым решением. Мы снова засыпаем вместе, он снова становится для меня крепким плечом и единственной опорой в трудный этап моей жизни. И я боюсь. Действительно боюсь лишний раз посмотреть ему в глаза, дотронуться или просто сказать: «Спасибо». Тарасенко, как бомба замедленного действия, к которой сначала хорошенько привыкаешь, а потом не замечаешь, как она тебя уничтожает изнутри, да так сильно, что потом долгое время не можешь собрать свои осколки. И до недавних пор мне казалось, что у меня получается склеить эти кусочки, что всё вроде как даже нормализуется, пока его нет в поле зрения. Но одна встреча, один внезапный пьяный разговор посреди ночи — и моя жизнь снова катится кувырком.

— Прости меня, — вдруг шепчет он. Его ладонь, до этого покоящаяся на другой стороне стола, напрягается. Максим сжимает пальцы в кулак и медленно расслабляет мышцы, слегка дёрнув рукой, будто сам себя пытается осадить от затеи протянуть её в мою сторону. — Прости, что всё ещё люблю тебя, — слова звучат так тихо и искренне, что моё сердце невольно сжимается в груди, отзываясь чувством вины за то, что снова отчитываю Тарасенко за такие глупости. — Знаешь, это непросто.

— Любить меня? — Хмыкаю себе под нос и откидываюсь на спинку стула, не в силах отвести глаз от таких родных черт лица.

— Что? — Как бы не расслышав, переуточняет он. — Нет, — сведя свои густые брови у переносицы, Максим встряхивает голову, словно отмахиваясь от приставучей мухи и одним лишь выражением лица показывая своё несогласие. — Любить тебя всегда было просто. Намного проще, чем пытаться забыть, — чёткость и уверенность, с которыми он произносит эти фразы, заставляют табун мурашек проскочить по моим позвонкам. Я неуютно ёрзаю на стуле и слегка распрямляю плечи. — Ник, я не жду от тебя ничего и не требую реабилитации наших отношений, — слова отчего-то болезненно колют в бок, но я не показываю это ни мимикой, ни жестами. — Конечно, совру, если скажу, что не думал об этом, но… — Тарасенко останавливается, чтобы вобрать воздух через рот и взять небольшую паузу для обдумывания дальнейшей фразы. — Я уважаю твои желания, и если ты не захочешь меня больше видеть — уеду.

То, с какой серьёзностью он это произносит, не может оставить меня равнодушной. Я шумно сглатываю вязкую слюну и пробегаю взглядом по его лицу, шее и рукам. Всё его тело выглядит напряжённым, натянутым как тетива лука, готовая в любой момент выстрелить, но взгляд по-прежнему мягкий, обволакивающий, тёплый. Честно сказать, я совсем не хочу, чтобы он уезжал. Даже боюсь представить, во что может скатиться моё эмоциональное состояние, если рядом не будет успокаивающего надёжного якоря в лице Максима.

В моём одномоментно поредевшем лексиконе не находится слов, чтобы внятно ответить на то, чем он поделился, поэтому я не нахожу варианта лучше, чем промолчать и позволить тишине поглотить все страхи, недомолвки и обиды, однако выходит лишь стесняющее нас обоих безмолвие. Тарасенко ещё недолго окидывает меня внимательным взглядом и возвращается к еде, всеми силами делая вид, что ничего не произошло. Подхватываю пальцами прохладный металл вилки и накручиваю немного поджаристого бекона на самое острие, а затем, слегка простудив кусочек, кладу в рот, хорошенько прожёвывая. Капли масла обволакивают язык и помогают раскрыть насыщенный вкус свежеприготовленного завтрака. На несколько минут я позволяю себе не забивать голову чем-то ещё, кроме сытного блюда. Впервые за последние несколько дней ем с таким аппетитом, вероятно, организм дал слабину и ненадолго почувствовал расслабление, стоило Максу коснуться меня вновь. В его руках я и правда чувствую себя спокойнее, но сердце по-прежнему тревожно отзывается на его слова. Не знаю, искренен ли он в том, о чём говорит, но душа волнительно трепещет каждый чёртов раз, вспоминая, как было хорошо раньше и от чего пришлось отказаться. Предательская мысль о том, что, возможно, то решение было сделано на эмоциях и не имеет, на самом деле, никакого веса, отчаянно прокрадывается в и без того загнанное размышлениями сознание. Я прикрываю тяжёлые веки и медленно втягиваю воздух через нос. Надо выпить кофе.

— Я сбегаю в душ, — коротко оповещает меня Максим, складывая грязную посуду вместе со сковородой в раковину.

— Угу, — всё, что способна выдавить из себя с набитым яичницей ртом.

Макс покидает кухню и оставляет прохладное ощущение недосказанности и напряжения, повисшего тонкой ниточкой между нами. Дожёвываю последние куски и обхватываю обеими руками чашку с ароматным кофе, втягивая поглубже приятный запах. Тарасенко всегда был холоден к кофеину, однако в первый же месяц нашего знакомства обзавёлся красивой туркой с узорами по краям, парочкой упаковок дорогого помола и научился заваривать его так, как люблю я. Он не делал на этом акцента, не выставлял напоказ то, что купил всё это ради меня, а просто, приглашая в очередной раз к себе в гости, как бы между делом учтиво предлагал мне чашечку любимого американо с молоком (до сих пор не понимаю, как он узнал, что люблю именно его), и я благодарно принимала предложение, потому что в тот момент приготовленный его руками кофе был вкуснее всех тех проб в дорогих кофейнях, что я успела застать за последние семь лет своей кофеиновой зависимости.

Звук льющейся воды в ванной вырывает меня из воспоминаний, я плотнее обвиваю пальцами тёплую чашку и подношу к губам, делая небольшой глоток и пробуя на вкус. Зёрна не такие приятные, как я привыкла использовать, немного горчат, но оставшийся на языке привкус возвращает меня в те беззаботные моменты наших посиделок на кухне поздно вечером, когда уезжать совсем не хотелось. Не замечаю, как за мерным потягиванием кофе пролетает минут десять или пятнадцать, и душ замолкает. Спустя ещё минуту дверь ванной комнаты приоткрывается, выпуская сначала приличный такой клубок пара, а затем и влажную копну каштановых волос. Макс встряхивает голову, заставляя непослушные пряди отлететь назад, не мешаясь на лице. Он запускает пятерню в свои отросшие кудри и зачёсывает чуть набок, вынуждая влагу неровными капельками стекать по своей груди, покрытой тёмными волосками, вдоль неярко выраженных косых мышц живота. Я неприлично долго задерживаю своё внимание на этой картине и зачем-то слежу взглядом за движением его рук. Тарасенко сжимает между пальцами подвёрнутое на бёдрах полотенце и аккуратно поправляет сбоку, не давая махровой, вымокшей после душа ткани сползти вниз, открыв то, что так соблазнительно вытарчивается заметным бугорком точно посередине. Приходится встряхнуть голову и нехотя отвести глаза, уперев слишком уж любопытный взор в дно своей чашки, где осталась разве что тёмная кофейная гуща, которая радует куда меньше, чем вид по правую сторону от меня, расхаживающий по коридору. Подрываюсь с места, стоит мокрой макушке Максима скрыться за поворотом в гостиную, и тут же оказываюсь у раковины, стараясь усмирить своё беспокойно колотящееся сердце и учащённое дыхание.

Упираюсь руками в металлические бортики и чуть ссутуливаю плечи, стараясь удержать равновесие и немного отдышаться. Грязная посуда призывно встаёт перед глазами, желая, чтобы я переключила своё внимание на неё и заняла руки более полезным делом, пока Тарасенко за стенкой от меня обтирает своё хорошо сложенное влажное тело полотенцем. Яркая картинка моментально всплывает у меня в голове, но я не сразу отгоняю её из своего сознания, давая секундной слабости проскользнуть на подкорку и отпечататься жгучим пламенем. Пальцы сами хватаются за близлежащую бутылочку со средством для мытья посуды, я поднимаю с небольшой подставки губку, на которой виднеются следы не первого использования, и хорошенько смачиваю под струёй тёплой воды. Пока руки уверенно намыливают тарелки, голова неустанно прокручивает образ полуголого Тарасенко всего в нескольких шагах от меня.

— Да какого ж хрена? — Вспыхиваю на эмоциях, даже не услышав, как позади меня появляется виновник торжества.

— Давай лучше я помою, — спокойно предлагает Макс, однако от неожиданности я всё равно дёргаюсь и чувствую, как щёки начинает жечь из-за подступающего румянца.

— Нет, всё нормально, — сухо цежу сквозь зубы я, придерживая пальцами почти что выскользнувшую чашку, из которой всего несколько минут назад потягивала приготовленный Максимом кофе, беззастенчиво разглядывая его обнажённый торс. — Ты накормил завтраком, а я как-нибудь справлюсь с мытьём посуды.

— Ладно, — чуть тише отвечает он и ещё несколько секунд мнётся за моей спиной, будто набирается смелости что-то сказать, однако так и уходит обратно в комнату, снова оставляя меня наедине со своим дрожащим в груди сердцем.

Слышу шарканье тапочек по паркету и возвращаюсь к выбранному занятию. На очереди осталась разве что сковорода и крышка, немного заляпанная брызгами масла. В какой-то момент, пока отчаянно натираю одно и то же въевшееся пятно на ручке, осознаю, что это вовсе не пятно, а старый скол на самом краю пластмассовой поверхности, который так иронично демонстрирует мою собственную жизнь. То, что пыталась так долго оттереть губкой, на самом деле оказалось раной, которую уже не залечить. От этой мысли я невольно усмехаюсь себе под нос и старательно смываю обильную пену с посуды и рук. Когда всё снова блестит чистотой, я наскоро промакиваю вафельным полотенцем поверхность сковороды и крышку, чтобы с них не стекала вода, и наконец спокойно выдыхаю, упершись бедром о кухонный гарнитур и поглядывая на оживший город за окном.

— Ник, — окликает меня из глубины квартиры Максим. — Тут твоя мама звонит, — он появляется из-за двери с протянутым телефоном. Его выражение лица практически неизменно, но в глазах я замечаю лёгкое замешательство. Тело напрягается, сигнализируя о сковывающем по рукам и ногам страхе. Тот кошмарный сон не должен отразиться на моей реальности, всё не может случиться так!

Рассеянный взгляд падает на экран смартфона, я мельком замечаю подпись «Анна Семёновна» и рядом в скобках приписку «Мама». Почему она звонит Тарасенко, а не мне? Хмуря брови, я протягиваю ладонь и подрагивающими от волнения пальцами забираю из рук Максима телефон. Ком в горле скапливается всё сильнее и совершенно не желает проглатываться, сколько бы я ни пыталась.

— Привет, что-то случилось? — Собственный голос звучит приглушённо и хрипло, я сама не узнаю себя, когда до ушей доносится волнующий вопрос.

— Дочка, до тебя не дозвониться! — Лепечет мама в трубку, и я едва разбираю, о чём она говорит. — Всё утро пытаюсь до тебя добиться, потом решила Максиму набрать, переживать стала за вас, — её голос такой непривычно звонкий, что мне приходится убавить громкость звонка, чтобы звук не так сильно бил по ушам.

— Мы в порядке, — холодно прерываю её лекцию с нравоучениями, желая перейти ближе к делу и не разъясняться о беспокойно проведённой ночи. — Про папу есть новости?

— Да, дорогая. Папка твой — боец, очнулся, но пока почти не разговаривает, только мычит или бубнит себе под нос, — от этих слов в грудной клетке всё сворачивается в один счастливый комочек, губы сами растягиваются в довольной улыбке, и я уже почти не слушаю рассказ матери. Мне достаточно лишь первых слов о том, что папа пришёл в себя.

— Можно мы приедем? — Тут же спохватываюсь я, прижимая телефон к уху в нетерпении.

— Нужно! — Радостно заявляет мама. — Женька сам хочет вас с Максимом поскорее увидеть, правда? — Обращается она куда-то в сторону, и я слышу короткое положительное «Угу» в ответ, от которого поджимаю губы в тонкую полоску в попытке скрыть дурацкую довольную лыбу.

— Хорошо, мы тогда собираемся и выезжаем, целую, ждите, — не дожидаясь ответного чмока в трубку от матери, я наспех передаю телефон Тарасенко и спешу в комнату, чтобы привести себя в порядок.

Точно вихрь вылетаю из кухни и пересекаю коридор, по ощущениям, всего в пару шагов — настолько мне хочется поскорее увидеться с отцом. Судорожно роюсь в ручной клади, пытаясь отыскать небольшую косметичку, в которую перед вылетом закинула расчёску, и наконец нащупываю матовую рукоятку, вытаскивая вещицу на поверхность. Встав перед зеркалом, спешно расчёсываю ещё влажные после душа волосы, которые с трудом поддаются мелким зубьям, путаясь кое-где сильнее, но меня это мало волнует, пока все мысли заняты положительной новостью. Делать укладку или краситься совершенно нет времени, поэтому я смазываю губы любимым бальзамом с ароматом земляники, сбрызгиваю шею и запястья из флакончика с любимыми духами и подхожу к прикроватной тумбочке, на которой перед сном оставила для зарядки свой телефон, однако по какой-то причине смартфон валяется на полу, пока адаптер всё ещё воткнут вместе со шнуром в розетку. Поднимаю упавший гаджет и пару раз щёлкаю по кнопке включения сбоку, но телефон жалобно пищит в моей руке и тускло подсвечивает значок последних двух процентов заряда.

— Бля, — срывается с моих губ так же стремительно, как и смирение настигает встревоженный мозг. Закидываю телефон в сумку вместе с зарядным устройством, ещё раз ненадолго заглядываю в зеркало и наконец покидаю комнату, сталкиваясь в проходе с Максимом, который, судя по приподнятой руке, собирался вот-вот постучать. — Ты собрался? — Зачем-то уточняю я, окидывая Тарасенко оценивающим взглядом сверху вниз.

Поверх белой футболки он нараспашку накинул вельветовую рубашку оливкового цвета, на нагрудном кармане которой виднеется небольшой значок крокодила от Lacoste, джинсы всё того же пыльно-синего цвета, а на ногах уже словно сросшиеся с ним нью бэлансы, которым он практически не изменяет на протяжении многих лет. Что у Максима остаётся стабильным, так это любовь, в первую очередь, к комфорту, при этом ему вовсе необязательно сильно загружать свою голову подбором подходящих аксессуаров, поэтому зачастую он либо обходится привычной цепочкой с увесистой подвеской, которую даже не всегда достаёт из-под одежды на всеобщее обозрение и, если позволит настроение, кожаным браслетом, оставаясь хорошо выглядящим и даже стильным. В последние несколько лет я его гардероб называла особенно уютным: приятные, в большинстве своём натуральные ткани, нейтральные оттенки, прекрасно дополняющие его цветотип и простота использования. Тарасенко никогда не гнался за вычурностью и не пытался сильно выделяться, поэтому надевал то, что нравилось именно ему, однако не обходилось и без моих советов, которые он просил время от времени в качестве взгляда со стороны. С тех пор я помогла ему разве что чуть больше разобраться с оттенками, которые наилучшим образом сочетаются с его цветом волос, глаз и кожи, с остальным он освоился сам, и я не могу не отметить, что с каждым годом он выглядит всё лучше.

— Да, — коротко отвечает Максим и тут же поджимает губы в тонкую полоску, словно смущён моим взглядом. — Такси вызывать? — Он с какой-то давно забытой неуклюжестью засовывает руки в карманы и нащупывает телефон.

— Если можешь, а то мой телефон сдох, — как бы между делом оповещаю его я. Тарасенко слегка сводит брови у переносицы и не может понять, что именно случилось, но переуточнять не решается, просто молча делает несколько кликов по экрану и заказывает машину.

Подняв на меня взгляд, он глупо улыбается уголками губ и окидывает своими карими омутами лицо без единого косметического средства, не считая бесцветного бальзама на губах. Под этим внимательным, почти изучающим взором становится немного неловко. Я заправляю выбившуюся прядь светлых волос за ухо и целенаправленно прочищаю горло, слишком уж явно намекая на то, что Максим загородил мне проход, но его, кажется, это нисколько не волнует.

— Макс, — тихо бормочу я, глядя в его глаза немного исподлобья.

— М-м? — Вопросительно мычит он в сомкнутые губы, пока на лице мелькает лёгкое озорство.

— Можешь отойти на пару шагов в сторону? — Откуда-то из глубины моего горла вырывается более настойчивый тон, и наконец Тарасенко понимает, к чему я клоню.

— Оу, да, — неловко запинается он, тут же шмыгая в сторону и запустив в своё лохматое безобразие на голове пальцы, словно пытаясь скрыть за этим действием смущение. — Прости, — тихонько хмыкает Макс, отводя взгляд.

Я проскальзываю мимо него в коридор и спешу к оставленной у порога обуви, чтобы собраться и поскорее покинуть квартиру, стены которой уже понемногу начинают давить из-за концентрации знакомых запахов и одновременного отсутствия родителей. Этот симбиоз никак не укладывается у меня в голове, поэтому предпочитаю не думать о том, что происходит сейчас с отцом и что, вероятнее всего, он ещё не скоро вернётся домой. Душу стараюсь успокоить одной лишь новостью о том, что папа очнулся. Прямо сейчас мне этого достаточно.

— Ты пахнешь, как в день нашего первого свидания, — сквозь улыбку произносит Тарасенко, поворачиваясь ко мне с лёгким покачиванием вперёд-назад.

На мгновение я стопорюсь с кроссовкой в руке и пытаюсь осознать, что только что произошло. Прижимаю подбородок к груди и делаю два намеренных вдоха, чтобы почувствовать аромат собственных духов и вдруг понимаю, что Макс прав. Именно «This is Her!» от Zadig & Voltaire я пользовалась пять лет назад, когда мы только начали встречаться и почему-то решила оставить их у себя на протяжении всего этого времени, хотя моя парфюмерная полочка каждые полгода-год стабильно пополнялась новыми ароматами, однако только ему удалось прижиться дольше всех.

— Думал, что сойду с ума, если не поцелую тебя, — ностальгическая ухмылка касается его тонких обветренных губ, и я невольно ловлю себя на мысли, что проклятые воспоминания приятно щекочут какую-то часть, закопанную глубоко внутри меня. — Всё ещё так думаю, если честно, — Максим кидает в мою сторону короткий взгляд, в котором я замечаю отголоски проскользнувшей печали.

Становится ужасно… Тоскливо. Сердце в груди снова учащает свой ритм, а дыхание становится неровным. Кое-как пытаюсь скрыть свои пылающие смущением щёки, наспех завязываю шнурки и выпрямляюсь в спине, всеми доступными способами игнорируя присутствие Тарасенко, хотя тело настойчиво пытается вернуть всё внимание на него.

— Буду ждать тебя на улице, — хватаю ручку от сумки и закидываю её на плечо, затем спешно проворачиваю защёлку на двери и выскакиваю из квартиры так, будто меня оттуда выдворяют палками. Ноги сами несут меня к лифту, я судорожно зажимаю кнопку вызова и нервно топаю носком кроссовки, скрестив руки на груди в замок и ожидая, когда значок загорится заветной цифрой шесть. Стоит только раздаться негромкому скрипу открывающейся входной двери за спиной, как я пулей влетаю в только что приехавший лифт и поскорее нажимаю кнопку первого этажа, лишь бы не оставаться один на один в замкнутом пространстве с человеком, к которому безумно тянет, но я знаю, что если сделаю шаг навстречу, то вся жизнь полетит к чертям. Снова. А мне этого совсем не хочется.

Медленно вбираю воздух через нос и стараюсь восстановить спокойный темп сердцебиения. Чуть подрагивающая кабина лифта расслабления не прибавляет, однако я стараюсь сконцентрироваться лишь на том, что скоро окажусь в больнице и смогу увидеть отца в сознании. Это единственное, что должно занимать мои мысли сейчас и это единственная причина, по которой я здесь. Но разум неустанно склоняет все размышления в сторону Тарасенко, ведь его причина нахождения в Самаре и уж тем более в доме моих родителей хоть и была прояснена им же всего полчаса назад, но нисколько меня не успокаивает. Он здесь из-за меня и для меня. У него нет другого повода, и от этого осознания только сложнее. Я встряхиваю тяжёлую голову и сжимаю веки, выкидывая всё лишнее из своего разума. Выходит откровенно плохо, поэтому я шумно выдыхаю тёплый воздух через свёрнутые в трубочку губы и выхожу в подъезд, когда двери лифта отворяются. Стоит выйти на улицу, как тёплые лучи солнца приятно касаются кожи лица, у подъезда я замечаю ожидающую машину, — видимо, заказанное Максом такси. Садиться без него не решаюсь, вдруг всё же не наше, поэтому останавливаюсь на тротуаре и поправляю сумку на плече, осматривая до боли знакомые и такие родные окрестности, которые не удалось в полной мере оценить поздней ночью в тусклом свете фонарей, которые почти не горели, когда мы только приехали.

Дверь подъезда призывно пищит, оповещая о том, что кто-то вышел. Я не решаюсь обернуться, чтобы удостовериться в первой же проскользнувшей мысли, но мне и не надо, потому что Тарасенко скорым широким шагом перегоняет меня, развеивая резким порывом ветра несколько прядок в моей ленивой причёске, и подходит к автомобилю, учтиво открывая передо мной дверь на заднем сидении. Поначалу я нерешительно мнусь на месте, но после, покрепче сжав пальцами кожаную ручку на сумочке, подхожу ближе, занимая удобное кресло позади водителя. Максим захлопывает за мной дверь и, обойдя машину, присаживается на переднее сидение. Неприятный укол обиды болезненно раздирает сердце, чувствуя уязвлённость, я нервно кусаю губы и стискиваю в пальцах длинные рукава чужого худи, отворачивая голову к окну. Сама пыталась отстраниться, а теперь сама же обижаюсь на то, что Макс сделал то же самое. Просто потрясающая логика, Вероника, браво!

«Ник, я ничего от тебя не жду. Если ты не захочешь меня больше видеть — уеду». — Его слова давящим грузом ложатся на плечи. Я вовсе не хочу, чтобы он уезжал, но и подпускать его ближе безумно страшно. От собственных противоречий внутри всё сдавливает в тиски, я подпираю подбородок рукой и опираюсь на удобный подлокотник, желая раствориться хотя бы на несколько минут в пролетающих за окном видах на родной город.

Знакомые улицы и здания сливаются в одну размытую картинку, кое-как успеваю улавливать отдельные объекты и проходящих мимо людей, уже не обращая особого внимания на присутствие таксиста и Максима, который после нашего диалога в квартире стал чрезвычайно молчаливым. Из собственных размышлений меня вырывает голос водителя, который что-то уточняет у Тарасенко о месте, где нам удобнее было бы высадиться. Я отстёгиваю ремень безопасности и уже собираюсь покинуть машину, как дверь у моего сидения резко распахивается перед самым носом, стоит мне только потянуться к ручке. Макс безмолвно протягивает мне ладонь, чтобы помочь вылезти из автомобиля, и я, немного замявшись, всё же укладываю свои прохладные пальцы в его тёплую руку. Тарасенко с мягким нажимом придерживает меня, когда я, упершись в его ладонь, выбираюсь из такси и равняюсь с ним, подтягивая сумку, съехавшую с плеча.

— Спасибо, — почти что шепчу я, опустив глаза на асфальтированную дорожку.

— Не за что, — сухо цедит сквозь зубы он и убирает свою руку от моей, оставляя неприятное чувство прохлады на кончиках пальцев.

В больницу мы заходим, не проронив друг другу больше ни слова. Я встревоженно поглядываю время от времени на его невозмутимый профиль, и от самой себя в моменте становится тошно, ведь это я его столь старательно отталкиваю, чтобы не было снова так горько. Пересекая коридор, мы направляемся к палате отца по заученному за последние пару дней маршруту. Останавливаюсь у двери, пытаясь перевести внезапно сбившееся дыхание, и отчего-то становится страшно. Прикладываю раскрытую ладонь к груди и чувствую, как под пальцами вибрацией отдаётся стук беспокойного сердца. Старательно вбираю воздух через нос, но получается скверно и не с первого раза. Максим настигает меня сзади, осторожно коснувшись рукой моей поясницы и негромко вымолвив:

— Мне пойти с тобой? — Его голос тёплый и обволакивающий, я почти физически ощущаю моральную поддержку, которой он делится со мной уже не первый день.

Вскидываю влажные от подступающих слёз глаза на его взволнованное выражение лица и, моргнув пару раз, прикусываю щёку изнутри, тихонько угукнув в ответ с коротким кивком головы. Максим понимающе кивает и чуть увереннее обвивает мою талию рукой. Мы оба понимаем, что должны зайти туда вместе и отыграть роль всё ещё существующей пары. Если я не рискнула рассказать о нашем расставании матери, то отцу и подавно об этом знать не нужно, ни к чему лишние переживания и вопросы. Тарасенко крепче прижимает меня к своему надёжному телу, и от этого действия я не чувствую напора или дискомфорта, только доверие и желание защитить, даже если защищать приходится от моих собственных эмоций. Я благодарно льну к его тёплому плечу и снова чувствую равновесие и твёрдый пол под ногами. Он снова рядом и снова служит якорем в тотальном хаосе из чувств, мыслей и тревоги, заполонивших мою голову.

Максим прожимает ручку и приоткрывает дверь в палату, где в первую очередь бросается в глаза довольное лицо матери, стоящей над койкой и что-то оживлённо рассказывающей отцу. Я делаю над собой усилие, чтобы не отвернуться и не сбежать обратно на улицу, когда взгляд медленно опускается на осунувшееся лицо папы, по-прежнему лежащего среди больничных аппаратов с тусклыми, почти что стеклянными глазами. Под кроватью стоит утка, а у изголовья расположилась капельница, которую, кажется, скоро придут менять. Никогда прежде я не видела отца таким слабым и беспомощным, и уж никогда не думала, что такое возможно именно с ним. Мне всегда казалось, что он будет полон сил до самой глубокой старости и что если ему и суждено умереть, то как-нибудь спокойно и тихо во сне. Мозг напрочь отказывался уверять меня в том, что все эти недуги — неутешительная правда, реальность, с которой всё же пришлось столкнуться раньше, чем кто-либо из нас предполагал. Папа едва перешагнул отметку в пятьдесят лет, а уже выглядит старше и болезненнее из-за настигших проблем со здоровьем. И не знаю, повезло мне или нет, но, пожалуй, моя нервная система не вынесла бы наблюдать изо дня в день, как он стремительно угасает. Эта ноша, к сожалению, легла на плечи одной лишь мамы, и мне бесконечно жаль, что меня не было рядом в то время, я была слишком поглощена своей жизнью, что не заметила, как затухает жизнь отца, словно догорающая спичка.

— Привет, папуль, — срывается с губ дрожащая жалкая попытка поприветствовать. Сколько бы ни пыталась храбриться, всегда это заканчивается слезами, один лишь Максим кое-как поддерживает во мне силы не сдаваться. Я давлю из себя кривое подобие улыбки, сомневаюсь, что со стороны её вообще заметно, скорее больше похоже на гримасу сочувствия и глубокой печали, неумело прикрытой за маской положительного настроя.

— Родные мои, — мама подлетает к нам так резво и воодушевлённо, словно не провела в больнице последние двое суток безвылазно. — Наконец-то вы приехали, проходите-проходите, не стесняйтесь! — Она подмахивает руками в сторону койки отца и всеми способами старается оживить атмосферу. Кажется, только в ней всё ещё горит огонь надежды. Светлой и чистой, коей у меня не осталось.

Я робко делаю шаг вперёд, но Макс по-прежнему аккуратно придерживает меня за поясницу, не напирает, а лишь даёт успокаивающее ощущение, что он рядом и готов помочь в любой момент. Мне хочется ему верить, хочется опереться о его крепкое плечо и не отпускать тёплую ладонь, пока всё это не закончится.

— Здравствуйте, Евгений Владимирович, — Тарасенко предпринимает попытку вклиниться в разговор, видимо, чтобы мне было легче присоединиться, а не делать это в одиночку. — Хорошо выглядите, — откровенная и неприкрытая ложь. Или экологичный способ разрядить обстановку?

Отец приподнимает уголки своих сухих потрескавшихся губ и открывает рот, чтобы попробовать что-то ответить, однако мама наскоро подбегает к кровати и, поглаживая папу по руке, начинает лепетать:

— Ой, Женечка ещё с трудом разговаривает, давайте не будем его нагружать.

Я по-доброму хмыкаю себе под нос, вспоминая, что всего минуту назад она сама стояла над ним и что-то с энтузиазмом говорила, пытаясь вести односторонний диалог, зная, что отец ей навряд ли сможет сейчас что-то ответить.

— Как ты? — Осторожно интересуюсь я, игнорируя слова мамы. Мне нужно получить хотя бы какое-то подобие обратной реакции, чтобы удостовериться, что папа действительно в сознании, всё слышит и понимает, а не лежит безмолвной куклой, как вчера, когда я отчаянно старалась с ним поговорить, зная наверняка, что не получу ответа, и это терзало сильнее всего.

Отец шевелит своей слабой исхудалой рукой и не без усилия поднимает большой палец вверх, как делал раньше, когда я доставала его с расспросами. Этот жест означал, что всё хорошо и что из всего есть решение. У папы оно действительно всегда присутствовало, а у меня не было оснований ему не доверять, вот и сейчас я готова поверить в сказку, как маленькая наивная девочка, даже если сложившаяся действительность диктует обратное.

Мои губы растягиваются в горькой улыбке, я признательно сжимаю ладонь Максима своими пальцами и бросаю короткий взгляд на его лицо. Тарасенко понимающе поглаживает подушечкой большого пальца мои костяшки на сгибе фаланг и всё же отпускает, позволяя мне одной подойти к отцу ближе, чтобы провести немного времени вместе. Я делаю два небольших шага по направлению к койке и стопорюсь, оглядывая потухшие голубые глаза и едва вздымающуюся грудь от тихого размеренного дыхания. Папа приветственно разворачивает ладонь, всё ещё лежащую на постели, и я не сразу, но укладываю в неё свои подрагивающие от волнения пальцы. Шершавая грубая кожа слегка скользит по моей руке, и я невольно веду плечами, словно в один момент внезапно похолодало. Прикосновение такое одновременно знакомое и далёкое, это всё ещё мой отец, но закрадывается чувство, будто он больше никогда не сможет крепко сжать мою ладонь в своей, не заключит в свои медвежьи объятия и не сможет больше рассказать какой-нибудь старый анекдот из своей молодости. Меня внутренне передёргивает от этих мыслей, поэтому стараюсь поскорее избавиться от них. Присаживаюсь на свободный краешек постели и порывисто обнимаю папу, но из-за того, что он не может подняться в положение сидя и ответить на это действие, я укладываю голову ему на грудь и всеми силами стараюсь подавить слёзы, однако предательский всхлип всё же вырывается изо рта, не давая возможности хотя бы попытаться сделать вид, что всё в порядке. Всё не в порядке, и мы оба это понимаем.

— Я так соскучилась, — шепчу куда-то в его майку, отчаянно цепляясь пальцами за мягкую белую ткань. Под щекой становится влажно из-за накативших слёз, и я виновато приподнимаю голову, чтобы поскорее вытереть недоразумение.

Взгляд отца следит за мной мягко, изучающе. Он почти не выражает эмоций, лишь зрачки плавно скользят по чертам моего лица. Его пальцы слегка дёргаются в попытке приподняться, я торопливо заключаю его широкую ладонь в свои руки и подношу к лицу, аккуратно укладывая себе на мокрую щёку. Папа часто так делал, когда видел, что я плачу, его мало волновало, насколько серьёзная причина моих слёз, он никогда не запрещал мне выпускать свои эмоции так, как умею и так, как мне нужно в моменте, он просто был рядом и всегда обхватывал своими большими лапищами моё маленькое лицо и бережно вытирал пальцами всё новые и новые капельки, которые так и норовили смочить нежную кожу. Я машинально льну к его прохладной ладони и будто бы стараюсь повторить те ощущения из детства, представить, словно всё хорошо, отец здоров, а впереди нас ждёт поездка на речку.

— Птичка, — хрипит он едва слышно. Чувствую лёгкую вибрацию в его груди от прорезавшегося голоса и улыбаюсь шире. Услышать это милое прозвище, которое папа дал мне ещё в детстве — ценнее многого в моей жизни, и до этого момента я даже не представляла насколько.

— Заставил же ты нас поволноваться, — сквозь слёзы усмехаюсь я, шмыгая носом и размазываю бальзам между губами. — Но я рада, что ты снова… — Запинаюсь, не зная, какое слово подобрать. Не при смерти? Бодрствуешь? Говоришь с нами? Ни одно из этих выражений не звучит хоть сколько-нибудь успокаивающим. — С нами, — срывается с моих губ на выдохе. Папа невесомо проводит подушечкой большого пальца по моей скуле и осторожно прочищает горло, будто вот-вот скажет что-то ещё, но он молчит, продолжая смотреть то на меня, то на маму, стоящую неподалёку.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем отец, видимо, устав от наших с матерью долгих рассказов обо всём на свете, засыпает, и я решаю выбраться в коридор, куда полчаса назад вышел Максим. Покидаю палату, тихонько прикрыв за собой дверь, и замечаю Тарасенко, сидящего на стуле и что-то пролистывающего в телефоне. Он поднимает глаза на звук, и губы растягиваются в мягкой улыбке. Решаю подойти ближе и как бы невзначай присесть рядом, закинув ногу на ногу. Всё моё тело напряжено, будто ожидает какого-то подвоха в состоянии отца, стараюсь отгонять мешающие мысли, встряхиваю голову и провожу ладонью по волосам, откидывая назад упавшие на лицо пряди.

— Всё хорошо? — Интересуется Макс, повернув голову в мою сторону.

От неоднозначных чувств в глубине души я прикусываю щёку и, поджав губы, задумчиво мычу себе под нос.

— Да, — неопределённо пожимаю плечами, — наверное.

— Ты голодна? Принести тебе что-то перекусить? — Спохватывается Тарасенко, не изменяя своему желанию позаботиться обо мне.

— Я бы от ещё одной чашки кофе не отказалась, если честно, — тихо бормочу в ответ, чувствуя, как в груди разливается приятное ощущение комфорта. Я знаю, что Максим помогает мне искренне, поэтому у меня нет ощущения, будто навязываюсь или злоупотребляю его добротой. Если бы он не хотел, его бы здесь не было, поэтому у меня ничего остаётся, кроме как принять его поддержку.

— Хорошо, сейчас сбегаю, — упершись ладонями в колени, он поднимается с насиженного места с шумным выдохом, точно старый дедушка. Я лишь хихикаю в ладошку от этой картины, но никак не комментирую.

— Ой, Макс, — Тарасенко успевает отойти всего на несколько шагов, когда я снова окликаю его. Он разворачивается ко мне вполоборота и, чуть сведя брови у переносицы, внимательно слушает. — Я забыла поставить телефон на зарядку, можно у тебя одолжить ненадолго? Хочу отписать боссу, что задерживаюсь ещё на какое-то время в Самаре.

— Конечно, — Максим без раздумий достаёт смартфон из переднего кармана своих джинсов и протягивает мне. — Пароль тот же.

Я не успеваю даже опомниться и что-то спросить, как Тарасенко неспешным шагом направляется к лифту, оставив меня наедине со всеми своими переписками, звонками и открытыми социальными сетями. Недолго повертев в руках телефон, я нажимаю кнопку разблокировки экрана, и перед глазами встаёт стандартная цифровая клавиатура для ввода пароля. Макс сказал, что код остался прежним, значит ли это?.. Стискиваю корпус айфона в руках и медленно ввожу «15.11.2020». Пароль, что иронично, действительно всё ещё подходит. День нашего знакомства. Скоро пять лет, как мы впервые начали общаться, от этого осознания болезненно ёкает сердце. Я наскоро пролистываю приложения и захожу на почту, чтобы войти в свой аккаунт и отправить письмо по работе, однако большая часть мыслей неустанно склоняется к тому, чтобы залезть туда, куда не имею права. Что это? Паранойя? Подавляемый мною интерес? Или обычная беспочвенная ревность, которой Максим не давал и повода с момента нашего нового столкновения около месяца назад? Да и какая ей причина, если мы больше не вместе?

Набираю дежурное сообщение для начальства, перечитываю ещё разок для надёжности и уже собираюсь отправить, как телефон вибрирует от входящего звонка. На экране высвечивается подпись «Ян» и нелепая фотография Рейзена из какой-то поездки. Я неосознанно улыбаюсь, когда замечаю ещё одно знакомое лицо из прошлого. После расставания с Тарасенко все связи с его друзьями сошли на нет по моей же инициативе. В то время хотелось максимально отстраниться от происходящего и не бередить ещё свежие раны какими-либо новостями или воспоминаниями о нём. Я знала, что если сохраню общение с Яном или Настей, то всё неизбежно рано или поздно вернёт меня обратно к Максиму. Их лица, заразительный смех, рассказанные истории — всё это было губительным после разрыва отношений, а теперь, когда судьба решила со мной поиграть, и Макс всё равно оказался рядом, так нестерпимо хочется снова хотя бы на пять минут вернуться в прошлое и перекинуться парой фраз с одним из них, но прямо сейчас, сжав пальцы свободной руки в кулаке, я подавляю в себе желание ответить на вызов. Нажимаю красный значок и сбрасываю входящий звонок, оставляя ностальгию теплиться где-то на подкорке сознания. Вернувшись обратно к деловому письму, я вычитываю текст, корректируя некоторые фразы, а затем нажимаю кнопку «Отправить», к этому моменту двери лифта снова распахиваются, и из дальнего уголка коридора слышу знакомые шаги. Максим спешным шагом направляется в мою сторону, удерживая в руках стаканчик средних размеров, на его лице сияет сдержанная улыбка, когда он поднимает глаза на меня, и я не могу удержаться, чтобы не ответить тем же.

— Держи, — Тарасенко аккуратно передаёт в мои руки стаканчик с кофе, и я ёрзаю на стуле от предвкушения чуть горьковатого вкуса свежесваренного напитка у себя на языке.

— Спасибо большое, — точно ребёнок, которому купили давно желаемую игрушку, радостно лепечу я, поднося к губам свой спасительный ароматный кофе и делаю небольшой глоток, чувствуя, как по горлу стекает тёплая, но не обжигающая жидкость. — Кстати, тебе вот только что Ян звонил, — передаю телефон обратно в руки Макса, словно пытаюсь показать, что в его отсутствие не делала ничего, что может заставить его сомневаться во мне.

— Что говорил? — Буднично интересуется Тарасенко, откидываясь на спинку стула. Мои губы застывают в сантиметре от крышечки на бумажном стакане, и я нелепо хлопаю ресницами.

— В смысле? — Срывается с моих губ скорее претензия, чем вопрос, судя по тону, с которым я это произношу.

— В смысле Ян не сказал, по какому поводу звонил? — Максим явно не понимает, почему я так ему отвечаю, кажется, для него всё слишком просто и очевидно. — Или… — Он задумывается на секунду, поправив очки на переносице. — Ты не ответила?

Отрицательно мотаю головой и прижимаю тёплый стаканчик к груди, будто могу за ним скрыться или отгородиться от пронзительного взгляда карих глаз. Тарасенко ничего не отвечает, лишь берёт телефон и заходит в контакты, видимо, собираясь перезвонить. К этому моменту мама выходит из палаты отца, я вижу, как она устала даже несмотря на положительные новости. Макс отходит в сторону, чтобы поговорить с другом и не мешать нам, поэтому не нахожу причин, чтобы возразить.

— Тебе пора выспаться, — констатирую я, критически окидывая взором внешний вид матери, которая измождённо плюхается на соседнее сидение рядом со мной.

— Пожалуй, ты права, — на выдохе отвечает она, поворачивая голову и натужно улыбаясь уголками губ, чтобы продолжать держать лицо, несмотря ни на что.

Я шлёпаю себя по карманам в поисках ключей, а затем вспоминаю, что последним из квартиры выходил Максим, поэтому вся связка у него. Жестом оповестив маму, что сейчас вернусь, я встаю с места и шагаю чётко по направлению к Тарасенко, стоящему за поворотом в коридоре, однако обрывок диалога, который я застаю, вынуждает меня притормозить шаг и прислушаться повнимательнее.

— Нет, не смогу, — негромко проговаривает он в трубку. — Потому что я не в Питере. Что? — Будто недослышав, переспрашивает Макс. — Нет. — После недолгой паузы добавляет: — Не знаю. Я сейчас в Самаре, так что в ближайшие дни точно нет. — Он выслушивает ещё что-то от Рейзена, после чего самым наигранным образом смеётся. — Ха-ха, очень смешно. Я с Никой. Нет, не в этом смысле с ней, — эти слова ощутимым покалыванием стреляют на кончиках пальцев, я кутаюсь в рукава тёплого худи и решаю прервать разговор.

— Макс, дай, пожалуйста, ключи, — как можно громче прошу я, чтобы привлечь его внимание и сделать вид, будто не подслушивала всё время до этого.

— Всё, не могу говорить, пока, — шепчет он в трубку и быстро разворачивается в мою сторону. — Едем домой? — Как естественно он произносит слово «дом» для описания квартиры моих родителей.

— Нет, — мотаю головой. — Не совсем, — поджимаю от неловкости губы и складываю руки на груди, будто выстраиваю невидимую стену между нами. — Хочу маму домой отправить отдохнуть.

— Оу, да, — Тарасенко спешно роется в заднем кармане своих джинсов и вытаскивает заветную связку ключей. — Конечно, держи, — я протягиваю раскрытую ладонь, куда Максим осторожно укладывает вещицу с характерным звяканьем металла.

— Спасибо, — как можно более безразлично проговариваю и разворачиваюсь на пятках в обратную сторону, чтобы поскорее смыться с места, где всего полминуты назад стояла и бесстыдно подслушивала чужой разговор.

— Может, поужинаем вместе? — Произносит Макс мне вслед, и я останавливаюсь, поворачиваясь обратно к нему, чтобы взглянуть в карие омуты и разглядеть в них какой-то безмолвный ответ на вопрос, мучающий меня уже давно. Но вместо препирательств и дешёвой драмы я лишь согласно киваю.

— Хорошо, давай, — я не жду обратной реакции, не смотрю в его лицо, а просто продолжаю путь, отдаю ключи от квартиры маме и беру ещё минутку, чтобы попрощаться.

— Ой, дорогая, а если я усну, как вы домой попадёте? — Обеспокоенно щебечет мама, на что я успокаивающе кладу ладонь на плечо и тепло улыбаюсь.

— Максим предложил поужинать, так что, думаю, мы приедем не рано, — спокойно отвечаю я, стараясь держать тон голоса уверенным и ровным.

— Так, может, мне у соседки переночевать? — Многозначительно поигрывая бровями, мать переходит на заговорщический шёпот и, точно шпионка, озирается мне через плечо прямиком на Тарасенко.

— Ма-ам! — Недовольно бубню, хмуря презрительную мордашку.

— Ну что? — Невинно пожимает плечами она. — Вы молодые, энергичные. — Она слегка толкает меня локтем в бок и коварно ухмыляется. — Мало ли, когда захочется. Тем более я внуков уже давно жду.

Предпочитаю оставить её прямые намёки без ответа, поэтому лишь тяжело вздыхаю и закатываю глаза.

— Тебе уже пора, — щурясь, я лукаво давлю лыбу и подталкиваю маму к лифту. — Хорошо отдохнуть.

— Вам тоже, мои ми-и-илые! — Радостно тянет, будто нараспев и шустрым шагом настигает Максима, которому коротко подмигивает и тут же скрывается за дверями лифта, оставляя Тарасенко в лёгком недоумении, и он естественно направляет его на меня.

— Что с ней? — Макс глядит в сторону только что прошмыгнувшей мимо него матери и вопросительно вскидывает бровь, обращаясь ко мне.

— Ничего нового, — безразлично пожимаю плечами, поднимая со стула свою сумочку. — По-прежнему хочет, чтобы мы трахались, как кролики.

Тарасенко меняется в лице и ошеломлённо выпучивает глаза, всем своим естеством показывая, что он в недоумении и с кучей новых вопросов в запасе.

— Расслабься, она снова завела свою шарманку про внуков, — с совершенно непроницаемым выражением лица проговариваю я и несильно хлопаю Макса тыльной стороной ладони по животу в попытке показать, что это просто шутка с целью разбавить и без того напряжённую обстановку, хотя по факту всё звучит с точностью да наоборот. Однако выражение его лица никак не меняется, Тарасенко лишь зачёсывает непослушную кудряшку назад и продолжает пялиться на меня, словно ждёт ответов. Я шумно вздыхаю и решаю больше не предпринимать попыток в юмор. — Пойдём, кролик.

Максим послушно волочится за мной до самого лифта, пытаясь что-то разузнать, но я старательно игнорирую его вопросы. Сейчас мне критически необходимо несколько кусочков вкусной пиццы и тишина или хотя бы отсутствие ненужной болтовни, с чем Тарасенко практически не справляется на протяжении всей дороги до любимой пиццерии, продолжая настойчиво расспрашивать о всяких глупостях. Да уж, стоило придержать язык за зубами, а не подливать масла в и без того полыхающий огонь. Теперь Макс не может успокоить свою буйную фантазию и всячески подкалывает меня из-за глупой шутки, в которой, к сожалению, лишь доля шутки.