Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 4

Последние полчаса моей жизни проходят как в тумане, я едва различаю время на циферблате настенных часов из-за застилающих глаза слёз. Сердце в груди болезненно ноет и зудит. Кое-как подползаю к телефону, лежащему на постели, и наспех набираю номер Макса. Несмотря на то, что его контакт был удалён почти сразу после нашей последней встречи около месяца назад с наивной надеждой, что это поможет легче его отпустить и забыть, всё же выкинуть из головы те злосчастные десять цифр никак не удалось за всё время нашего разрыва.

— Алло? — До боли знакомый и такой родной голос раздаётся на том конце провода после нескольких мучительно долгих гудков. Я молчу, вжимая ладонь в губы, пытаясь заглушить всхлипы, однако один предательским образом всё же вырывается и раздаётся в микрофоне. — Вероника? — Максим почти сразу понимает, что это я. Внутри всё скукоживается от того факта, что он либо всё ещё хранит мой номер, либо чрезвычайно быстро понял, кому принадлежит этот жалкий скулёж в трубку. — Всё нормально? — Спрашивает он, явно понимая, что всё далеко не нормально. Если бы было всё относительно нормально, я бы ему сейчас не звонила. Если бы было всё нормально, я бы не нуждалась в его присутствии рядом так сильно прямо сейчас.

— Отца везут в реанимацию, — сдавленно шепчу я, задыхаясь от истерики. Волна эмоций разом накрывает меня с головой, стоит вслух произнести то, что происходит в режиме реального времени. Когда мы говорили об этом с мамой по телефону, я, вероятно, головой не до конца понимала, что случилось или не хотела принимать это, как реальность. Но сейчас, когда я произношу это в диалоге с другим, не менее близким человеком, внутренности болезненно сдавливает в тиски.

— Ч-чт… — Он не успевает договорить, как до его мозга доходит резкая режущая по живому правда. — Ты сейчас где? — Обеспокоенно лепечет Максим, стараясь держать ровный тон голоса. Мне одновременно нравились в нём сдержанность и холодность, которые он включал в ответственные моменты, помогая пережить даже сложные, переломные эпизоды. Но также я это и ненавидела больше всего — его неумение сопереживать, плакать и эмоционально включаться в разговор. Он старался поддерживать, всегда был рядом, но порой мне очень не хватало проявления чувств и эмоций в моменты полнейшего раздрая, чтобы я могла ощущать не только крепкое плечо, но и человека, который понимает и разделяет мои всплески.

— Собираюсь выезжать в аэропорт, — хрипло бормочу я, окидывая замыленным взглядом небольшую ручную кладь с вещами первой необходимости, брошенную на пол около себя.

— Так, слушай, я скоро буду, — Макс звучит решительно и уверенно, но его голос отчаянно пытается не содрогаться на каждом слове. Я не вижу его лица, но даже через телефонный звонок чувствую его беспокойство и переживание. — Во сколько у тебя рейс?

— В четыре, — я отвечаю на автомате, словно мозг уже давно отключился и не желает участвовать в диалоге, будто защищая от удушливой реальности. — Макс… — После недолгого молчания шепчу я так тихо, что сначала мне кажется, будто услышала это одна я, но голос Тарасенко в динамике даёт надежду на то, что ему ещё не всё равно.

— М-м? — Тянет он, вслушиваясь в моё дыхание.

— Я волнуюсь, — на выдохе признаюсь я. Не знаю, зачем вообще говорю это, вероятно, Максиму это и без того очевидно, однако мне почему-то хочется проговорить это вслух, словно подобная правда сможет хотя бы немного освободить меня от этого груза.

— Я знаю, Ник, — также тихо отвечает он. — Поэтому постараюсь быть рядом, чтобы ты не была одна.

Новый поток слёз застилает поле зрения, я вижу лишь расплывчатое пространство вокруг, а затем ощущаю горячие влажные дорожки на щеках. Сбрасываю вызов и откидываю голову на выступающую часть постели. Руки сами находят плечи и крепко-крепко сжимают их в попытке дать мнимое ощущение поддержки и безопасности. Подарив себе минутку на эмоции, я поднимаюсь с пола, хватаю ручную кладь и быстро застёгиваю молнию. Такси, судя по уведомлению в приложении, уже ждёт под подъездом, стоит выйти сейчас, чтобы не попасть в час-пик в Питере и не опоздать на регистрацию.

Город проносится перед глазами в окне на заднем сидении столь же стремительно, сколько я накручиваю себе лишние мысли в голове. Крепче сжимаю телефон в руке, ожидая любого звонка или сообщения от мамы, но сотовый молчит. Молчит и Максим. Я была почти уверена, что он мне даже не ответит и уж тем более не захочет ехать со мной, сославшись на то, что мы расстались и теперь это не его ответственность. Но он так спокойно сказал, что собирается лететь со мной…

Выходя из такси, я оглядываюсь по сторонам, наивно надеясь случайно столкнуться с Тарасенко где-то на улице, однако его там нет, поэтому приходится ожидать в тотальном одиночестве, хотя вокруг множество других людей, спешащих по своим делам и которым совершенно нет дела до чужих проблем. Пройдя регистрацию и досмотр безопасности, я прохожу в зал ожидания, занимая самое непримечательное место в углу, уткнувшись в свой телефон.

— Привет, — знакомый голос вырывает меня из бездумного пролистывания ленты соцсетей. Максим присаживается рядом, упершись локтями в свои колени и слегка пригнувшись, чтобы заглянуть в моё измученное лицо. В его руках я замечаю паспорт и билет на самолёт. Место 7D. Рядом с моим.

Я приподнимаю голову и блокирую экран смартфона, с трудом поддерживаю зрительный контакт и постоянно норовлю отвести взгляд. Максим не настаивает, лишь поджимает губы в тонкую полоску и сочувственно имитирует некое подобие улыбки.

— Как ты? — Его тёплый тембр обволакивает мою израненную душу, а нежный взгляд пьянящих карих глаз заставляет немного расслабить часть напряжённых мышц.

— Неплохо, — пожимаю плечами я, откровенно приукрашивая правду.

— Тебе не нужно быть сильной постоянно, ты же знаешь? — Его вопрос застаёт меня врасплох. Я неосознанно хмурюсь, кусаю внутреннюю сторону щеки и снова опускаю взгляд на яростно сжимающие телефон пальцы.

— Я в порядке, — пытаюсь убедить не столько Макса, сколько саму себя. — Насколько это возможно, — сглатываю вязкий ком в горле и откидываюсь на спинку металлического сидения.

Молчание затягивается до самой посадки на самолёт. Я не инициирую беседы, потому что нет никаких сил разговаривать, а Тарасенко не лезет с вопросами, потому что понимает, что сейчас не время и не место. Тем не менее нам комфортно в этой тишине, и никто не жалуется на недостаток общения. Меня всегда привлекала эта черта в наших отношениях — комфортно молчать получается далеко не со всеми, но с Максом это всегда было чем-то естественным, словно по-другому между нами и быть не может.

Мы заходим в самолёт по очереди, не выпуская друг друга из виду. Я плетусь за Тарасенко хвостиком, пока он ответственно ищет наши места по билетам. И его ни на мгновение не смутило то, что сидеть мы будем рядом. То ли по воле случая, то ли он слишком хорошо меня знает и в курсе про то, что я никогда не выберу место у прохода, поэтому почти во всех поездках, где выпадали такие билеты, он всегда уступал мне.

Из-за тремора в руках я роняю телефон на пол и не без труда пытаясь пристегнуть ремень безопасности. Максим не подаёт ровно никаких признаков раздражения и с совершенно спокойным выражением лица наклоняется, чтобы поднять и передать мне в руки сотовый, а также помогает справиться со злополучной застёжкой. Я слегка откидываюсь на спинку кресла и приподнимаю руки вверх, когда умелые длинные пальцы Тарасенко с лёгкостью пристёгивают меня по давно заученному алгоритму действий.

Сама не замечаю, как во время вылета остервенело вжимаю ладонь в подлокотник, впиваясь ноготками в твёрдую поверхность до характерного побеления костяшек. Макс осторожно накрывает своей рукой мои пальцы и бережно поглаживает кожу. От этого мягкого прикосновения я немного расслабляюсь и выпускаю из железной хватки несчастный подлокотник, вскинув благодарный взгляд на Тарасенко. Тот слабо улыбается одним лишь уголком губ и аккуратно переплетает наши пальцы, сжимая в своей руке так трепетно, что я даже не успеваю возразить. Возможно, именно этого мне и не хватает сейчас. Этих касаний, тёплых надёжных рук и поддерживающей улыбки.

Невольно я поддаюсь моменту и укладываю голову на плечо Максима. Тот поудобнее подсаживается, чтобы я плотнее прижалась к нему, и кладёт свою голову мне на макушку, так невесомо и аккуратно, что я тихонечко хмыкаю себе под нос от этого маленького действия. Слегка шершавой подушечкой большого пальца Тарасенко медленно оглаживает мои костяшки на сгибе фаланг, и я чувствую, как по позвонкам пробегаются мелкие мурашки, заставляя меня обнять крепкий бицепс Макса, уткнувшись щекой в его худи, пропахшее парфюмом, который я ему подарила на день рождения. Волна смешанных эмоций прокатывается по всему моему телу, будто оно пытается снова свыкнуться с такой близостью, пока в голове таится куча воспоминаний. Мы одновременно такие родные друг для друга и такие чужие, словно эта пропасть нашего разрыва и те полгода сказались сильнее, чем предыдущие четыре года отношений. Но я стараюсь об этом не думать, да и вообще ни о чём не думать. Последние два дня и без того как на иголках из-за ухудшения состояния отца, я совсем не спала и почти ничего не ела, поэтому впервые немного отвлечься удаётся лишь с Максимом. Я даже не замечаю, как начинаю дремать прямо на его плече. Перелёт длится чуть больше двух часов, так что лёгкое прикосновение к моему запястью и тихий голос Макса над ухом заставляют разлепить веки. Покинув аэропорт, мы сразу же едем в больницу, адрес которой ещё перед вылетом прислала в сообщении мама.

Из-за недосыпа я немного торможу и теряюсь в пространстве, хотя прожила в Самаре большую часть своей жизни. Тарасенко аккуратно ведёт меня к такси и приоткрывает дверь, его тёплая ладонь почти не выпускает мою, и это ощущается так естественно, что я не нахожу причин для возражений. Мы оба понимаем, что я нуждаюсь в его присутствии сейчас, так что к чему лукавить и делать вид, будто мне неприятно его нахождение рядом?

Останавливаясь у входа в больницу, я ещё некоторое время не решаюсь шагнуть дальше. Максим даёт мне немного свободного пространства и просто стоит рядом, наблюдая за тем, как я стараюсь вдохнуть воздуха побольше, чтобы заполнить лёгкие.

— Твой отец сильный, Ника, — осторожно произносит он.

Я коротко киваю в ответ, сдерживая новый поток слёз.

— Сейчас ты нужна своей маме, а она — тебе, — то, с какой точностью он подбирает слова и говорит ровно то, что мне сейчас хочется услышать, не укладывается в голове. Я вскидываю на него влажные от слёз глаза и, поджав губы, стараюсь не разрыдаться. — Пойдём, — Максим протягивает мне свою ладонь, которую я окидываю коротким взглядом, но всё же принимаю, переплетая наши пальцы.

Несколько шагов ко входу, затем ещё немного — к стойке регистрации.

— М-мой отец сейчас здесь, — с трудом давлю из себя я. — Астахов Евгений Владимирович.

Женщина лет сорока пяти щёлкает по клавиатуре с противным звуком стука длинных ногтей по кнопкам. С ленивой незаинтересованностью приподнимается с насиженного места и тыкает пальцем в левую сторону.

— Прямо по коридору и направо.

Срываюсь с места, позабыв и о вещах, и о Максе, среагировавшем не так резко, как я. Мчусь по коридору, одновременно боясь столкнуться с тем, что меня там ждёт и желая поскорее увидеть маму. Тарасенко поспевает за мной не сразу, таща в обеих руках наши сумки, однако всё же нагоняет меня у двери.

— Готова? — Повернув голову в мою сторону, интересуется он.

Я шумно сглатываю вставший поперёк горла ком из-за накатывающей истерики и кое-как давлю из себя:

— К такому нельзя подготовиться.

Мы пересекаем порог обычного больничного коридора и ступаем через дверь, над которой огромными красными буквами написано словосочетание «Операционный блок». Нас встречают всё те же белоснежные стульчики, спаянные друг с другом, те же удушливо белые стены и холодный кафель. В глубине коридора я замечаю фигуру матери, вышагивающей, наверное, уже тысячный беспокойный круг. Она замечает меня боковым зрением и застывает на месте, ещё пару секунд оглядывая то меня, то Максима, неловко перетаптывающегося с ноги на ногу позади меня.

— Мои родные, — слёзно лепечет она, подбегая к нам и тут же обнимая за плечи столь трепетно и тепло, что на душе неприятно скребутся кошки на контрасте собственных эмоций. — Мои хорошие, — мама чмокает трижды мои щёки, затем подходит к Максиму, слегка притормаживая и оглядывая его так, будто не видела несколько лет. — Как я рада вас видеть, — она целует Тарасенко в обе щеки и дурашливо теребит взлохмаченные кудри.

В её глазах я замечаю глубокую печаль и усталость. На камере это не всегда заметно, но сейчас, стоя всего в шаге от дорогого мне человека, я понимаю, как же жестоко было так долго не приезжать домой и изредка показываться по видеосвязи. Переписки и звонки казались мне более безопасным вариантом, потому что всегда можно было уйти от разговора про свадьбу и отношения, подстроить сценку с плохой связью или обойтись дежурным сообщением о том, что мы оба в работе и совсем нет времени пока думать о чём-то другом.

— Как же давно я вас не видела, — с придыханием проговаривает мама, всплёскивая руками. В уголках её морщинистых глаз поблёскивают капельки слёз. Она стоически держится, чтобы не разрыдаться. Поразительная, безумно сильная женщина, которая всегда пыталась выглядеть сильнее в глазах своей семьи даже в те моменты, когда терпеть совершенно не было ни физических, ни моральных сил. — Такие красивые, влюблённые, как мы с твоим отцом в молодости.

На этих словах мы с Максом машинально переглядываемся и едва сдерживаем улыбки. Нет, я не могу признаться ей в том, что нас давно нет, как пары. Только не сейчас, когда на операционном столе борется за свою жизнь отец. При всей своей внутренней силе, мама не переживёт ещё одного потрясения. Поэтому я просто прикусываю язык и подавляю желание сказать правду. Максим также предпочитает промолчать, лишь подходит ближе и обвивает рукой мою талию. Подыгрывает или пытается безмолвно поддержать?

— Ну что Вы, Анна Семёновна, вы и сейчас с мужем хоть куда, — голос Макса мягкий и тягучий. Я отчётливо слышу естественную глубину и внутренний стержень. Держит лицо перед моей матерью и не даёт ей поводов переживать ещё сильнее, хоть и не заявляет в открытую, что мы всё ещё счастливые жених и невеста, что является откровенной ложью. Без него я бы вряд ли смогла так филигранно ускользнуть от явно намеренно поднятой темы.

— О, спасибо, дорогой, — сияет мама, расплываясь в улыбке и слегка щипает Макса за бородатую щёку. Тот смущённо опускает голову и прячет глаза за чёрными ресницами, крепче прижимая моё тело поближе к себе.

— Как папа? — Осторожно интересуюсь я, немного отстраняясь от Тарасенко и выскальзывая из его объятий, чтобы поговорить с мамой. Её лицо моментально приобретает своё положенное состояние: уголки губ ползут вниз, утягивая за собой мимические морщинки и крупные мешки под глазами, оголяя волнительно бегающие зрачки и потухший взгляд.

— Врачи пока ничего не говорят, — намного тише проговаривает она. Поникшие плечи и печальный вид показывают наконец то, через что она всю жизнь проходила, но почти никогда не делилась этим ни со мной, ни с отцом, ни даже с близкими подругами. Всё молчаливо пережитое горе будто разом обрушилось на неё, из-за чего лицо мамы выглядит куда старше, чем я помню с момента последней нашей встречи. — Из реанимации переместили на операцию, говорят, что шансы есть, но небольшие в его возрасте.

— А ты как думаешь? — Переходя на шёпот, решаю спросить я, чтобы отвлечь нас обеих от негативных мыслей.

Мама грустно улыбается, глядя мне прямо в глаза, и складывает руки на груди в замок, словно внезапно похолодало и стало чрезвычайно неуютно находиться в этих давящих на сознание стенах.

— Твой отец всегда был борцом, — я вижу, с каким трудом она сдерживает подступающие слёзы, но предпочитаю ничего не говорить, а лишь продолжаю слушать. — Сильный, волевой, настоящий бунтарь, — лёгкая улыбка проскальзывает на моих губах, когда мама перечисляет качества отца, которые её всегда бесили и восхищали в нём. — Я не доктор, дочка, — с тяжёлым вздохом констатирует она. — Но мне хочется верить, что всё будет хорошо.

Обменявшись понимающими улыбками, мы присаживаемся на стулья и начинаем без умолку болтать обо всём: воспоминания из детства, дурацкие и стыдные истории, связанные с папой, в общем, всё то, что может хоть немного помочь отвлечься. Максим не встревает и не перебивает, просто сидит рядом и бережно сжимает мои пальцы в своей ладони, делясь частичкой внутреннего спокойствия и ощущением безопасности. Не знаю, сколько проходит времени, когда Тарасенко поднимается со своего стула и, потянувшись, негромко заявляет:

— Я пойду за кофе, вам принести? — Он окидывает нас с мамой коротким вопросительным взглядом, смиренно ожидая ответа.

— Ой, Максимушка, я уже здесь столько времени, что начинаю сходить с ума на одном месте, — эмоционально всплёскивает руками она и упирается ладонями в колени, чтобы встать со своего стула. — Если не против, я бы прогулялась до кафетерия вместе с тобой.

Тарасенко глядит на меня так, словно ждёт одобрения, я лишь киваю головой и негромко бормочу:

— Я здесь останусь, вдруг будут какие-то новости, — мама переглядывается с Максом, а затем натягивает улыбку пошире, словно не замечает холодность в моём голосе.

— Хорошо, милая, — любезно отвечает мама, — тогда мы захватим тебе стаканчик крепкого кофе.

Они отходят немного в сторону и перекидываются парой фраз, которые я вскользь улавливаю краем уха.

— Она не пьёт слишком крепкий кофе, — мягко и сдержанно поясняет Максим, на что мама лишь удивлённо вскидывает брови.

— Ну ладно-ладно, — отмахивается она, просовывая ладонь в согнутую в локте руку Тарасенко и слегка повисая на нём. — Тогда выберешь сам, что она любит.

Оставшись в гордом одиночестве, я наконец замечаю, что постоянно нервно трясу ногой, стуча носком кроссовка об пол, периодически накручиваю прядь волос на палец или кусаю губы из-за затянувшегося ожидания. Короткая неясная мысль о том, что с Максом мне было не так тревожно, волнующим табуном мурашек прокатывается по позвонкам. Упершись локтями в колени, я опускаю голову и крепко-крепко зажмуриваюсь до белых точек перед глазами, то ли в попытке немного сфокусировать зрение от сильного недосыпа, то ли просто щупая собственное тело, чтобы найти хоть какие-то признаки жизни. Сегодняшний день всё ещё выглядит в моём подсознании сюрреалистичным кино, где главная героиня чрезвычайно похожа на меня, я вижу её, наблюдаю за её судьбой, но всё никак не могу свыкнуться с мыслью, что эта девушка — сама я, и это, чёрт возьми, моя жизнь со своими взлётами и падения, хотя оглядываясь назад, за последние полгода я прохожу только через падения.

Я подскакиваю с места как ошпаренная, стоит дверям в операционную слегка податься вперёд и приоткрыться. Глаза беспокойно всматриваются в безэмоциональное выражение лица доктора, отчаянно пытаясь выцепить хоть один дрогнувший мускул, заранее говорящий о том, чего стоит ожидать.

— Астаховы? — Снимая хирургическую маску, обращается мужчина лет сорока. Я лишь угукаю в ответ, прикусив нижнюю губу и бросив короткий взгляд в сторону, где краем глаза замечаю два знакомых силуэта. — У меня для вас две новости, — я нервно сжимаю пальцы в кулаки, оставляя красные чёткие отметины на внутренней стороне ладоней, но внешне стараюсь не подавать виду, что готова вот-вот заплакать от волнения. — Инфаркт был необширным, так что нам удалось провести коронарное шунтирование, — то, с каким металлическим оттенком в голосе мужчина произносит это, заставляет поёжиться. — Но в связи с иными показаниями есть вероятность, что операция может оказаться бесполезной.

Первой в разговор встревает мама.

— То есть как? — Недоуменно лепечет она, кое-как удерживая стаканчик с недопитым кофе в одной руке, а другой активно жестикулируя. — Он очнётся? — От её жалобного взгляда у меня у самой сердце болезненно сдавливает в тиски и слёзы наворачиваются на глаза с новой силой.

— Стопроцентных гарантий, к сожалению, дать не могу, — чуть склонив голову, доктор сочувственно укладывает ладонь на плечо мамы, которая в ту же секунд роняет голову на широкую грудь и больше не сдерживает истерику. Я кое-как успеваю перехватить её стаканчик с кофе до того момента, как он перевернётся, и озадаченно разворачиваюсь к Тарасенко, будто в нём самом, в его лице, в его надежных руках я могу найти опору и поддержку.

Он отставляет стаканчики с выбранными напитками на белоснежную металлическую поверхность стула и нерешительно делает шаг вперёд, слегка разведя руки для объятий. Я не раздумывая поддаюсь порыву и делаю ответный шаг навстречу, обвиваю его талию руками и утыкаюсь носом в ворот его худи. Слёзы обжигающими дорожками струятся по щекам и капают на ткань, смачивая одежду и оставляя небольшие влажные следы. Максим крепко обнимает меня за плечи и плотнее прижимает к своей груди, сдерживая мою дрожь в теле. Он бережно поглаживает меня по волосам, уложив подбородок на мою макушку, и аккуратно покачивается из стороны в сторону, словно баюкая. С трудом сдерживая всхлипы, я слышу собственные жалостливые рыдания и неразборчивое бормотание Тарасенко над ухом. Он не просит меня быть тише, не пытается усмирить мои эмоции, он просто надёжно держит меня в своих руках и приговаривает, что всё будет хорошо и что он будет рядом. И я отчего-то хочу ему верить.