За кулисами твоей души. ГЛАВА 1
Максим
Ещё утром я был совершенно спокоен, прекрасно осознавая, куда и зачем еду. Ян позвонил мне накануне и во всех красках рассказал, что его старая подруга возвращается в Питер после учёбы в Лондоне. Помнится, он пару раз ездил навестить её, но большую часть времени они списывались и каждые полгода всё реже созванивались, пока окончательно не перешли на короткие голосовые сообщения и текстовые поздравления с днём рождения или с Рождеством, ссылаясь на большую загруженность. Я не был особо близок с Надей даже до её отъезда заграницу, но что-то неосознанно утягивало всё моё внимание на эту неординарную и безумно артистичную девушку. Ещё со школьной скамьи она активно участвовала во всех театральных постановках и являлась инициатором разного рода самодеятельности, поэтому я не был особо удивлён, когда она собрала нас небольшой компанией в кафе и с едва скрываемым восторгом оповестила о поступлении в академию театрального искусства Маунтвью. Она так искрилась, рассказывая о предстоящей поездке, держалась, как всегда легко и утончённо, словно не собирается переезжать в Великобританию на несколько лет, оставив своих друзей, семью и прежнюю жизнью здесь, в Питере.
Я был уверен, что не стану скучать, потому что мы были просто хорошими знакомыми, виделись и общались не так часто, но у меня не вышло выкинуть все наши глубокие, наполненные смыслом диалоги из головы. Первые пару месяцев было привычно, словно ничего и не изменилось, но к концу первого полугодия меня накрыла ломка. Больше никаких осмысленных разговоров поздним вечером, после которых я отходил ещё пару дней, пытаясь переварить всё сказанное, больше никакого запаха дыма от её любимых вишнёвых сигарет и больше никакой Надежды. Тотальная тишина. И тогда я начал писать ей: узнавал, как дела, чем она живёт, какие новости может рассказать. Мне было правда интересно слушать обо всём, что она говорит, потому что Надя — прекрасная рассказчица. К концу первого года её обучения я почти решился делать визу и уже просматривал варианты, как проще добраться до Лондона так, чтобы это не влетело в копеечку. Я почти сделал большую глупость, словно влюблённый пятиклассник, но Надя вовремя окатила меня ведром холодной воды, когда за очередным разговором по фейс-тайму невзначай представила мне своего бойфренда. Высокий широкоплечий парень с острой линией квадратной челюсти и белоснежной, почти что голливудской улыбкой. Надя представила его, как Тео, но иногда обращалась, как Тед или Тедди. Чёрт возьми, это сокращение от Теодора? Сколько ещё выпендрёжа таится в этом придурке? Он мне с первого взгляда не понравился. Напыщенный индюк с красивой мордашкой, густыми каштановыми волосами, ниспадающими мелкими прядками на идеально сложенное лицо, и чистым британским акцентом, который я нередко не понимал из-за беглости речи. Но Надя выглядела счастливой рядом с ним, а у меня не было совершенно никаких прав, чтобы ревновать или препятствовать их отношениям, поэтому я просто молчал в тряпочку, подавляя внутреннее буйство чувств и желание возразить очередному мимолётному поцелую на камеру или крепкому сжатию пальцев на тонкой талии.
Мне было невыносимо тоскливо видеть её счастье не со мной, хоть я и пытался убедить самого себя, что мы всё ещё просто хорошие знакомые и ничего больше. Ровно до того момента, пока она не позвонила мне во втором часу ночи вся в слезах и дрожащим голосом пыталась рассказать, что случилось. Клянусь, в тот миг я был готов сорваться в неизвестность и полететь хоть каким-нибудь рейсом, хоть в багажном отделении, лишь бы оказаться рядом. Надя меня заверила, что всё в порядке и что ей просто нужно было с кем-то поговорить, а я показался ей безопасным вариантом. До сих пор не понимаю, что она имела в виду, но был рад, что контактом, с которым она захотела поделиться своей любовной драмой, стал я. В то мгновение чувствовал себя самым важным человеком на планете, потому что Надя дала мне эту суперспособность на время. Казалось, что та ночь, тот наш разговор станет решающим. Наверное, я просто наивно ждал, что она увидит во мне что-то или... Кого-то. Кого-то достойного, кого-то, с кем захочет попробовать построить нечто серьёзное вместе. Наивный идиот! После той ночи она мне больше не писала. Только дежурные «Привет. Всё в порядке. Готовлюсь к выступлению, очень занята, извини, напишу позже», и потом не сдерживала обещание, постоянно соскальзывая с темы или игнорируя меня по несколько суток. Через несколько месяцев я выгорел окончательно. Забил на канал, ушёл в творческий кризис и всё время думал о ней, чувствуя глубокое одиночество и моральное опустошение. У меня всё ещё остались друзья, с которыми я мог тусоваться, но не было её — моей Надежды.
А теперь я нервно переминаюсь с ноги на ногу, стоя вместе с Рейзеном в аэропорту и ожидая посадки самолёта. Странный мандраж сковывает всё тело незадолго до момента Х, и в ту же секунду я наконец по-настоящему осознаю, где нахожусь и что меня ждёт.
Сам не понимаю, откуда внутри это распирающее чувство тревоги и одновременного приятного трепета. Сердце колотится в груди, как заведённое, пока я нервно постукиваю кончиками пальцев по своему бедру в ожидании... Чего? Встречи с девушкой, с которой почти не поддерживал связь последние три года? Взгляда в её глубокие карие глаза, в которых тонуть опаснее, чем в ртути? Её улыбки, сшибающей наповал все возведённые за это время стены безразличия? Я не знаю, что ответить на этот вопрос. Возможно, я жду всего и сразу. Возможно, но только возможно, она даже будет рада видеть меня. А я? Буду ли я рад увидеть её после стольких лет? Буду ли рад встретиться лицом к лицу с той, кого не выпускал из сердца так долго? Эти вопросы застревают на подкорке сознания, часть — в глотке, но всё становится таким неважным, когда из отдалённого уголка аэропорта появляется знакомый тонкий силуэт. Я пялюсь в одну приближающуюся к нам точку, стоя как истукан и совершенно не шевелясь, только пряди тёмных кучерявых волос взмывают вверх от сквозняка, заставшего из-за спины. Надя всё такая же ошеломительно красивая, стройная и лучезарная. Её длинные каштановые волосы завиты в лёгкие крупные кудри, ниспадающие водопадами по тонким плечам. Сама она одета одновременно элегантно и сдержанно. На тёмно-серых брюках прямого кроя идеально отглажена стрелка, а лёгкая полупрозрачная белая блузка буквально струится по её стройному телу, как мраморная вуаль на выточенной статуе восемнадцатого века. Даже после долгого и наверняка изнурительного перелёта она выглядит так, будто слегка не выспалась, но всё ещё полна энергии вершить свою или чью-либо ещё судьбу. И до моей ей осталось всего одно касание.
Я, как полный идиот, расплываюсь в улыбке следом за Преображенской. Она так очаровательна и легка, что у меня не остаётся и шанса сохранить нейтралитет и холодность взгляда. Надя дважды чмокает в обе щеки Яна, а затем крепко обнимает, укладывая руки на плечи. Когда дело доходит до меня, я теряюсь, словно испуганный мальчишка. Стою и не могу оторвать глаз от её лица, такого знакомого и, одномоментно, далёкого и чуждого. Мы не виделись четыре года, почти не списывались и не рассказывали друг другу чем живём, я почти было решил, что нам больше не предстоит столкнуться снова, но, кажется, судьба (если она вообще существует) распорядилась иначе. Надя окидывает меня коротким, но ужасно проницательным взглядом, в котором я замечаю прежнюю искрящуюся натуру артистичной подруги. В её тёмных омутах скрывается так много всего, что я не всегда успеваю разгадать эти пазлы.
— Привет, — мягко произносит она, и земля уходит у меня из-под ног.
Ничего особенного, обычное приветствие, простое слово, которым люди здороваются.
— З-здравствуй, — кое-как давлю из себя я, тяжело выдыхая через рот. Жалкое зрелище.
Не успеваю добавить ещё что-то (не знаю, насколько уместно вообще было бы сказать ей, что она прекрасно выглядит и всё такое), как Надя делает короткий шаг в мою сторону и порывисто обвивает руками напряжённую шею, словно мы не виделись не четыре года, а четыре часа, и она просто отлучилась по делам. Её тёплые ладони согревающим покрывалом ложатся на спину и слегка скользят вдоль лопаток. Чувствую, какие нежные и аккуратные её прикосновения даже через ткань джемпера. В моменте ловлю себя на том, что собственные руки, будто управляемые кем-то марионетки, поднимаются выше, укладываясь на тонкую талию перед собой.
— Ты вкусно пахнешь, — Надя скользит своей щекой вдоль моей скулы и шумно втягивает носом аромат парфюма. Блядь, я даже не помню, что вылил на себя перед выходом.
Серьёзно? Просто «спасибо»? Ну ты и дебил, Макс. Мог хотя бы сказать, что она чудесно выглядит или, на худой конец, выжать из себя убогое «Ты тоже».
Но меня уже мало что волнует в этот момент. На несколько мгновений тону в ощущении тотального доверия и блаженства, когда её тёплая тонкая фигура прижимается ко мне для приветствия чуть сильнее, и я ничего не могу с собой поделать, кроме как забрать из этого секундного эпизода свой допустимый максимум.
Мы быстро отрываемся друг от друга. Я бы даже сказал чертовски быстро. Аромат её духов пьянящей дымкой кружится вокруг меня последние доли секунды и вновь угасает, с силой выталкивая обратно в неутешительную реальность. Запах аэропорта вперемешку с прохладным питерским ветром душит горло, я негромко прокашливаюсь в кулак и наконец отвожу взгляд. Надо держать дистанцию.
С трудом втиснутые в багажник чемоданы мерно постукивают при каждом лежачем полицейском, которых мы преодолеваем по пути из аэропорта. Надя и Ян, как старые друзья устроились вместе на задних сидениях, я же выбрал менее компрометирующее положение подальше от Преображенской, бесцельно пялясь на пролетающие огни вечернего Петербурга, пытаясь тем самым занять время и собственное внимание, так и стремящееся ускользнуть обратно к лицу девушки позади меня.
— И чем ты сейчас занимаешься? Ну... — Рейзен выдерживает короткую паузу, подбирая слова. — Помимо актёрства.
— После первого года учёбы я открыла свой канал, — Надя старается говорить ровно и чётко, но в её голосе всё равно проскальзывает тот детский трепет, который я уже начал в ней забывать.
— Правда? — Делаю вид, будто слышу об этом впервые и вообще никогда не сталкивался с её видео у себя в рекомендациях и уж точно не просматривал их одинокими молчаливыми вечерами, в очередной раз восхищаясь утончённостью и выверенностью кадра. Вскидываю голову и перевожу взгляд на зеркало заднего вида, где ожидаемо сталкиваюсь с внимательным взглядом карих глаз. Надя удерживает мой взор ещё несколько секунд, прежде чем я поворачиваю голову обратно к окну. — И как успехи? — Прокашлявшись в кулак, интересуюсь чуть тише.
— Пока чуть больше двух сотен тысяч подписчиков, но не все видео набирают хорошие охваты, — её речь по-прежнему приятна на слух. Лишь изредка проскальзывающий британский акцент выдаёт её отсутствие в четыре года. Чёрт, даже вспоминать больно. — Ты просто обязана мне всё показать, — воодушевлённо лепечет Ян, переводя всё внимание обратно на себя и их диалог с подругой.
Надеюсь, это и правда поможет стереть из памяти Нади мою нелепую реакцию. Бьюсь об заклад, она, как профессиональная актриса, уже наверняка мысленно шлёпнула себя по лбу от моей отвратительной актёрской игры.
Ещё около получаса мы едем под неугасающие разговоры, в которых я стараюсь принимать минимум участия, хотя внутри всё разрывается на части от того, чтобы поинтересоваться у Нади обо всём: кем она будет работать первое время, где собирается жить и встречается ли сейчас с кем-то. Особенно последнее. Когда машина останавливается у въезда в какой-то малознакомый дворик, я с опаской оглядываюсь по сторонам. Плохо освещённая улица, советские постройки и совершенно никакого изящества, с которым как раз и ассоциируется Преображенская. Совсем не похоже на привычный Питер.
— Мы точно туда приехали? — С неприязнью фыркает Рейзен, и в моменте я хочу повторить за ним, но вовремя одёргиваю себя от этой затеи.
— Точно, — с улыбкой отвечает Надя, стремительно покидая автомобиль.
Я растерянно хлопаю ресницами, вытаскиваю из заднего кармана джинсов свой бумажник и не глядя достаю крупную купюру, запихивая в ладонь водителя. В это время Ян уже помогает вытаскивать чемоданы из багажника, пока Надя, стоя в своей неизменной позе аристократки, будто бы выступающей на сцене, заглядывает в карту на телефоне.
— Режиссёр попросил забрать сценарий для предстоящего спектакля. Думаю, никто не обидится, если мы зайдём посмотреть одним глазком.
Следуя за девушкой, мы с Рейзеном предпочитаем не задавать лишних вопросов какое-то время, пока оба перевариваем полученную информацию. Надя же ведёт нас через улочки и небольшие проходы между домами, пока мы не оказываемся около, на вид, заброшенного старого завода.
— Ты будешь выступать? — Озадаченно проговаривает Ян, волоча за собой тяжёлый чёрный чемодан с плохо скользящими колёсиками по неряшливо уложенной гравийной дорожке. — Ты же только приехала.
— Не сегодня, — сквозь сдержанный очаровательный смешок отвечает Надя. — В январе планируется открытие театра, нужна мощная премьера.
— И тебя пригласили на роль? — Вливаюсь в разговор немного погодя. Не то чтобы я был удивлён, скорее наоборот, однако все эти стремительные жизненные повороты из раза в раз всё больше пугают и одновременно восхищают в Преображенской. — То есть ты же только вернулась из Лондона...
Надя не даёт мне закончить свой едва связный набор слов.
— Мы связались где-то за полгода, как я планировала вернуться в Россию. С частью труппы я уже знакома, а режиссёром стал Павел Добриянов, — при произнесении последних слов что-то щёлкает в моём мозгу, и я отчаянно пытаюсь вспомнить, почему это имя кажется таким знакомым. — С ним я работала, когда ещё училась здесь, в Питере, — на лице Нади растягивается нежная улыбка, полная приятной ностальгии.
Точно! С ним Надя начала активнее увлекаться актёрством и серьёзнее взялась за постановки. То ли мне нужно мысленно благодарить этого Павла за то, что раскрыл потенциал талантливой актрисы, то ли ненавидеть из-за того, что отнял у меня Надежду на целых четыре невыносимо тоскливых года.
— Это ж круто! — Радостно взрывается Рейзен, поспешно подбегая к подруге с чемоданом наперевес и тут же утягивает её в свои объятия. Я лишь отвожу взгляд в сторону и бросаю короткое: «Ты молодец, поздравляю».
Преображенская переводит на меня свои тёмные глаза и окидывает изучающим взглядом с лёгким лисьим прищуром.
От её кокетства в голосе всё моё нутро начинает жалобно ныть и просить кинуть дурацкие чемоданы в сторону, чтобы сжать девушку в своих объятиях так, как того давно требует тело. Но я остаюсь невозмутимым, лишь ухмыляюсь уголком губ и на автомате вскидываю бровь, делая короткий шаг вперёд и слегка приобнимая Надю одной рукой за талию. Та аккуратно укладывает свой подбородок мне на плечо и мягко касается моей груди. Снова этот дурманящий запах её духов облаком окутывает нас обоих, заставляя меня задержаться рядом дольше планируемого. Я на мгновение прикрываю веки и медленно вдыхаю аромат, стараясь запечатлеть в памяти каждую ноту.
После этого я не помню дорогу до здания. Все мысли заняты коротким объятием, нежным голосом и флиртующим тоном, от которого сносит крышу. Стараюсь держаться особняком, пока Надя мило беседует с Яном, рассказывая о том, как скучала по колориту Петербурга и местным жителям. Она не делает акцента ни на своей родне, с которой будто бы вообще не связывалась все эти годы, ни на бывших друзьях, которых оставила перед учёбой в Англии. Странно, что встречать в аэропорту собрались только мы с Рейзеном. Это какой-то тайный ход или Надя и правда растеряла почти все свои нерабочие связи здесь?
Мы поднимаемся по лестнице на этаж и сталкиваемся с наполовину незавершённым ремонтом, однако сцена и часть зрительского зала уже имеет общий каркас и представляет собой вполне осязаемую картинку. Я невольно перевожу взгляд на Надю, замечая на её лице неподдельный восторг и предвкушение грандиозных свершений. И глядя на неё, такую воодушевлённую и настоящую, я не могу злиться или не верить во всё происходящее. Знаю наверняка, что она добьётся желаемого, будет выступать среди главных актёров, внесёт свои коррективы в спектакль, а затем уйдёт, как всегда это делала. Уйдёт, чтобы покорять новые вершины, чтобы расти и не стоять на месте. Интересно, как быстро она отпустила ситуацию с Тео? И отпустила ли вообще? Эти вопросы я до сих пор не решаюсь задать, продолжая пялиться на кружащуюся около сцены Надежду. Мою Надежду.
Тяжёлый стук ботинок о деревянный пол рассекает умиротворяющую тишину зала. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на виновника прерванного спокойствия и ловлю знакомое выражение уже не молодого лица. Закравшиеся в уголки глаз морщины, виски с блестящей в приглушённом свете настенных ламп проседью, слегка ссутуленная осанка, но широкие крепкие плечи.
— Рад, что ты сумела вырваться сюда, — низкий баритон на мгновение словно вибрацией отдаётся в пол, заставляя меня отступить назад и пропустить незнакомца вперёд, к сцене.
Надя звонко смеётся, подбегая ближе, но, увы, не ко мне.
— Пашенька, это просто чудо какое-то, — восторженно заявляет она, буквально влетая в чужие объятия.
Пашенька... Ну и мерзость. Он же, наверное, вдвое старше неё.
— Если бы ты знала, как много значат для меня эти слова, — с кривой ухмылкой бормочет Пашенька в растрепавшиеся каштановые кудри. — Я столько лет убил на то, чтобы открыть свой театр, чтобы суметь возродить то, ради чего пришёл в режиссуру, и твоё участие в моём спектакле — неоценимая помощь, — Надя заметно смущается, явно польщённая этим заявлением. Помнится мне, у неё было всего два авторитета за все двадцать пять лет: её дедушка, проработавший в Большом театре почти всю свою жизнь, с которого она как раз и брала пример, и Павел Добриянов — человек, вознёсший её на пьедестал благодаря рекомендациям и в ту же секунду уничтоживший прежнюю Надю навсегда. — А это, стало быть, твои друзья? — Заинтересованно переводит своё внимание на меня и Яна и, не отпуская талию Нади из своей руки, окидывает нас оценивающим взглядом, будто товар на витрине. — Я вас знаю, — скорее спрашивает, чем утверждает.
— Мне так не кажется, — отвечаю гораздо резче, чем планировал, выдавая свой внезапный острый порыв ревности. Ты не заслужил её, Пашенька. И понятия не имею, почему после стольких лет твоих неудач Надя всё ещё с упоением заглядывает тебе в рот, будто говоришь что-то гениальное.
— Нет-нет, я точно видел вас где-то, — приложив палец к губам, мужчина наконец отпускает Надю из своих цепких рук и делает два вальяжных неспешных шага в мою сторону. — Блогер, — спустя недолгую паузу вспыхивает он. — Вы блогер, — тычет в меня пальцем и говорит это с таким удовольствием, будто вот-вот захлопает в ладоши от радости, но я в его словах слышу только насмешку. — Помню, вы с Ильёй Северовым что-то снимали вместе. Как там её... — Щелкает пальцами у меня перед лицом и задумчиво прикладывает согнутый указательный палец ко лбу, стараясь вспомнить что-то, что его не должно касаться.
— Последнюю кнопку, — вклинивается в диалог Ян.
— Точно! — Добриянов тычет пальцем в сторону Рейзена и расплывается в удовлетворённой улыбке. — Занятное зрелище, — насмешка сквозит в его тоне и позе, даже на его лице вместо одобрения вижу лишь фразу: «Тебе здесь не место, мальчик».
Я почти готов сорваться с цепи, как изголодавшаяся по сочному куску мяса собака, но осторожный, почти волнующийся голос Нади возвращает мне самообладание.
Я с дуру перевожу свой разъярённый взгляд на Преображенскую и тут же теряю рассудок. Она смотрит на меня так растерянно и немного восхищённо, что я тут же смягчаю свой взор и веду плечом, стараясь расслабить тело. Господи, какая же она красивая в этом тёплом желтоватом свете, глядящая с таким неподдельным интересом. На меня, чёрт возьми! Она смотрит так на меня, а не на этого болвана!
— Ну д-да, — запинаясь, кое-как бормочу я, опуская смущённый взгляд на носки своих кроссовок и запуская пятерню в мягкие кудри. — Как раз занялся этим в тот период, когда ты... уехала, — последнее слово даётся мне с трудом. Давлю его на выдохе и отдельно от всей остальной фразы, будто до сих пор не могу смириться с потерей.
— Это же потрясающе, — ободряющим тоном отвечает Надя, когда её глаза загораются изумлением.
Мне так нестерпимо хочется, чтобы она снова подошла, и я смог заключить её в свои объятия, чтобы смог сжать её в руках и показать, что никаким Павлам здесь места нет. Но она стоит на том же месте, лишь делает короткий порывистый шажок в мою сторону и останавливается позади Добриянова, словно кто-то на ухо нашептал не двигаться. Я почти что разочарованно выдыхаю и давлю из себя благодарную улыбку.
— Надюш, может, выпьем чаю и обсудим немного сценарий? — Мужчина филигранно игнорирует наше с Яном присутствие. Впрочем, нас изначально здесь быть не должно.
— Она только с самолёта, — я зачем-то указываю на чемоданы, оставленные в углу зала, а сердце нервно трепещет в груди, не желая оставлять Надю наедине с режиссёром.
— О, это не проблема, — безразлично пожимает плечами Павел. — Я на машине, так что могу подвезти Надежду до дома, когда мы закончим.
— Но... — Стискиваю до боли пальцы в кулаках, готовый в любой момент вспомнить своё детство, когда постоянно дрался с другими мальчиками на улице или своим старшим братом. Чёрт, я ведь конфликты силой не решаю, почему теперь так хочется врезать по этой самовлюблённой физиономии? Нет-нет-нет... На меня накатило то же самое чувство, которое было, когда я впервые увидел Тео рядом с Надей. Ревнивый придурок. Она ведь даже не твоя девушка!
— Всё нормально, — успокаивающим тоном тише произносит Надя, и я сильнее впиваюсь ногтями в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Спасибо, что проводили, дальше я справлюсь, — её тёплый взгляд шоколадных глаз, мягкая улыбка и нежный голос не оставляют никаких шансов на сопротивление. У меня нет прав на ревность. У меня нет прав на неё.
Всё, что остаётся — это согласно кивнуть, коротко попрощаться и покинуть стены этого здания, втаптывая поглубже свои чувства. Именно так я и поступаю. Ян предлагает заказать одно такси на двоих, но это означает, что придётся обсуждать с ним Надю, а я пока морально не готов к этому, поэтому решаю ехать на другой машине, бездумно пялясь на улицы города, в которые снова вернулась она — надежда.