Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 8

Мы с Максом не изменяем своей традиции, поэтому выбираем давно вдоль и поперёк изученное заведение, где каждая позиция в меню — произведение гастрономического искусства. Без долгих уговоров занимаем отдалённый угол маленькой, но безумно уютной пиццерии на Волжской, где лампы всегда висят настолько низко, что нужно успевать уворачиваться, а стены с каждым годом всё больше исписаны маркерами — пожалуй, это то место, где можно спрятаться и одновременно оказаться в эпицентре чужого внимания, потому что огромное разнообразие росписей совершенно незнакомых людей добавляют особенного уюта и причастности к каждому посетителю до нас.

Из-за продолжительного ожидания заказа мы каким-то образом перебираемся на более удобный диванчик, с любопытством разглядывая пожелания и смешные подписи, прибавившиеся за последние несколько месяцев, что мы здесь не были. Некоторые из них успели немного стереться или выцвести со временем. Краска на стенах старая, слишком уж заметно, что годами тут не делался ремонт с целью сохранить именно ту атмосферу, которую когда-то заложил первый основатель этой пиццерии Амато — приезжий итальянец, влюбившийся в российский колорит и решивший оставить свой отпечаток именно в Самаре, позже, конечно, перебрался в Москву, а затем и ресторан свой там открыл, куда более популярный, чем это осыпающееся на вид захолустье, но всё же именно это место так и останется для меня клочком приятных воспоминаний и точкой на карте родного города, куда бессознательно тянет снова и снова. Мне нравилось сюда приходить за живым дыханием чужих историй, разговоров и вкусной пиццей, рецептуру которой так и не изменили за эти годы. Сейчас это всего лишь маленькая деталь из прошлого, к которой просто приятно разок вернуться, чтобы ощутить глоток ностальгии.

За оживлёнными беседами посетителей, стуком посуды на кухне и звоном бокалов у бара (ах да, тут подают вкуснейшее красное вино, которое когда-либо пробовала) я особо не обращаю внимания на то, как рука Максима время от времени мягко касается моей спины, ненавязчиво, а как будто проверяя, хорошо ли я себя чувствую или испытываю всё ещё тревогу, которая и правда частенько не отпускает меня из своих лап. Но прямо сейчас я не ощущаю угрозы, позволяя телу немного расслабиться и быть в моменте, даже невесомое касание тёплой руки от бывшего жениха принимаю, как само собой разумеющееся и правильное стечение сложившихся обстоятельств.

— О боже, ты помнишь её? — Восторженно интересуюсь я у Тарасенко, когда песня в заведении сменяется.

Макс в ответ морщит самую милую мордашку, на которую только способен, отыгрывая свою лучшую роль по неправдоподобному проявлению неприязни.

— Ненавижу Крида, — сквозь смешок бурчит он, на что получает толчок локтем в бок.

— Потому что ты ещё не выпил, да и музыка не так громко играет, как на свадьбе друзей, — я беззастенчиво посмеиваюсь над Максимом, вспоминая его двухдневный запой сначала на мальчишнике, а потом и на самом главном торжестве, откуда мне пришлось заказывать такси и уезжать в отель пораньше, утаскивая едва стоящего на ногах парня.

— Не вспоминай, мне до сих пор стыдно, — шумно вздыхает он и приспускает очки на кончик носа, а затем сдавливает слегка покрасневшую переносицу большим и указательным пальцами.

— Да ладно, ты тогда очень забавно себя вёл, — улыбка не сходит с моего лица, стоит лишь глубже окунуться в воспоминания. — Твой перфоманс в холле отеля с концертом без заявок меня просто убил. — Видя полыхающие от стыда щёки Тарасенко, я понимаю, что двигаюсь в правильном направлении. Не всё же ему одному меня смущать, верно? — Моя невеста, ты моя невеста, и если честно, мне с тобою так повезло, — самым корявым образом напеваю я, давая возможность прочувствовать в полной мере весь тот спектр смущения в вечер, когда он обнимал меня за талию и пьяным воем голосил песни Егора Крида.

— Ты такая жестокая, — бубнит, чуть сощурившись, а затем его губы растягиваются в доброй усмешке.

Когда нам приносят пиццу, Максим предлагает пригубить по бокалу вина. Он предпочитает белое, я же беру красное. Алкоголь приятно жжёт глотку, медленно стекая дальше по пищеводу и обволакивая стенки желудка. То ли из-за навалившегося за последнее время стресса, то ли из-за того, что давно не пила, лицо потихоньку приобретает розоватый оттенок, а разум становится совсем уж хмельным. Пиццу нам приносят ещё горячей, она пахнет так, словно может исправить любой дрянной вечер: томлёные томаты, щедрая сырная корочка, чуть пережаренный базилик, который в моём рту тут же становится чем-то почти домашним и ужасно знакомым. Я ещё помню, как пахнет хорошая пицца, поэтому с удовольствием втягиваю носом знакомый аромат, мысленно предвкушая шуршание чеснока на языке. Мы жуём сочное тесто, пропитанное соком томатов, и болтаем о пустяках, стараясь хотя бы на этот вечер абстрагироваться ото всех внешних проблем. Обсуждаем то, какой странный проект недавно поступил у меня на работе, то, что сосед Макса всё ещё коллекционирует винил и включает его поздно вечером, потому что так атмосфернее, говорим и о песне, которая вдруг начинает играть из колонок, напоминая о нашей первой совместной поездке и баре, где мы, обнявшись, танцевали под неё. И по какому-то странному стечению обстоятельств выясняется, что она до сих пор в плейлисте у нас обоих и мы периодически любим её переслушивать. Тарасенко хохочет с совершенно абсурдной шутки, а я смотрю на него и чувствую, как тепло перекатывается в моей груди от нахождения рядом с ним. На мгновение ловлю себя на осознании, что когда-то полюбила его за эти идиотские мелочи, а потом почти верю этому моменту, верю, что так и должно быть, что мы, возможно, просто немного запутались и вскоре всё вернётся на круги своя.

В общем шуме от разговоров, смеха и дребезжания посуды я лишь краем глаза замечаю как за отдалённым столиком от нас кто-то поднимает телефон и наводит заднюю камеру на девочку лет тринадцати. Внутри затягивается тугой узел от давящих воспоминаний, которые всё ещё свежи, несмотря на прошедшее время, я машинально закрываю правую часть лица волосами и поворачиваю голову вбок, наверняка выгляжу со стороны нелепо, но мне неважно. Главное не попасть случайно или намеренно в объектив чужой камеры. Я не размышляю о том, знает ли компания за другим столиком Максима, не думаю и о том, собирались ли они сфотографировать именно его, а не так удачно сидящего в нашей стороне подростка, я просто машинально дёргаюсь, как от условного рефлекса, и сглатываю вязкий ком.

— Всё нормально? — Осторожно спрашивает Тарасенко, мягко уложив ладонь на мои дрожащие пальцы.

Всеми силами делаю вид, что залюбовалась росписями на стене и мой резкий поворот не был спровоцирован внезапным снимком неподалёку от нас.

— М? — Театрально показываю незаинтересованность, зажав губы между зубами и аккуратно вполоборота повернувшись обратно лицом к Максиму. — Да, отлично, — сухо цежу сквозь зубы и опускаю взгляд на недоеденную пиццу. Голод как рукой снимает, я подхватываю пальцами бокал с вином за тонкую стеклянную ножку и подношу к губам, осушая остатки. — Я отойду в туалет, — слишком резко поднимаюсь на ноги и тут же слегка пошатываюсь, не в силах удержать равновесие. Голова кружится не столько от выпитого вина, сколько от нахлынувших воспоминаний. Тарасенко придерживает меня за запястье и встревоженно пялится на моё лицо.

— Ты уверена? — Его голос ровный и немного приглушённый, спрашивает аккуратно, боясь задеть или волнуясь.

— Что хочу в туалет? — Хмыкаю я в ответ. — Да, уверена, — грубо вырываю свою руку из пальцев Максима и на ватных ногах направлюсь к двери с надписью WC.

Ручка поддаётся не с первого раза, однако я прожимаю её чуть увереннее, и дверь наконец распахивается, впуская меня в прохладную маленькую комнатку с парой кабинок и раковинами, к которым я как раз и подхожу, шаркая подошвой кроссовок. Упираюсь ладонями в белоснежные края прохладной поверхности и слегка повисаю, сгорбившись, пока голова медленно не поднимается, чтобы разглядеть лицо. Я вскидываю взор на собственное отражение и замечаю испуганные глаза, нижняя губа едва заметно подрагивает, будто мне холодно, а щёки от духоты в основном зале совсем пунцовые. Включаю кран с холодной водой, небрежно закатываю рукава худи и наклоняюсь поближе к раковине, набирая в обе ладони жидкость, чтобы смочить лицо. Контраст температур неприятно покалывает на коже, я морщусь, но продолжаю обмывать лицо, будто это поможет унять дрожь в теле и беспокойно бьющееся сердце. Выныриваю из собственных размышлений только тогда, когда дверь звучно захлопывается, оповещая о том, что кто-то зашёл следом за мной. Я выпрямляюсь в спине и нащупываю бумажные полотенца по правую руку от себя, неаккуратно срываю несколько сцепленных вместе листочков и спешно промакиваю влажное лицо, пока за спиной от меня слышится девчачий шёпот.

— Ты видела его? — Бормочет одна, заправляя прядь волос за ухо, словно заигрывает.

— Он такой секси, — с довольным хохотом констатирует другая, цепляясь за руку подруги и подаваясь вперёд, чтобы что-то прошептать на ухо.

Я не хочу, но продолжаю нервно поглядывать на них в отражении зеркала, улавливая лишь короткие отголоски чужого разговора.

— Ты уверена? — Скептически интересуется первая девочка, окинув меня оценивающим взглядом со спины. На её лице отражается явная неприязнь, и меня внутренне передёргивает.

Швыряю скомканные использованные бумажные полотенца в мусорное ведро и спешно ретируюсь из уборной, хлопнув дверью. Глазами выцепляю кучерявую макушку за столиком и направляюсь в сторону Тарасенко, мерно потягивающего вино из бокала.

— Я хочу уйти, — сердце бешено колотится в груди, отдаваясь вибрацией в глотке. На секунду создаётся впечатление, что мой голос тоже дрожит от страха, однако всё, что вырывается изо рта — это грубый, немного приказной тон, требующий сиюминутного исполнения.

— Что-то случилось? — Макс встревоженно шныряет взглядом по заведению, заостряя внимание на маршруте, по которому я только что быстро проскочила, лишь бы быть не такой заметной, как всего минуту назад.

— Н-нет, — несмело бормочу я. — Просто хочу уйти. Сейчас, — настойчивым тоном подкрепляю свои слова, пока пальцы беспокойно сминают рукава худи. Ткань приятно лежит в руках, возвращая ненадолго чувство устойчивости, однако прошедшие мимо девочки, которых я не по своей воле застала в уборной, вновь выбивают почву из-под ног. — Пожалуйста, — шепчу я так сдавленно и тихо, что больше похоже на немое движение губами. В глазах скапливается влага, но я вовремя втягиваю через нос побольше воздуха, пропитанного запахом пиццы, и сдавливаю пальцы в кулаках, оставляя на ладонях красноватые полумесяцы от ногтей.

— Ладно, хорошо, как скажешь, — спохватившись, лепечет Максим и, растерянно осмотрев стол, вытаскивает салфетку, поднося к губам.

Он наспех промакивает размазавшийся соус в уголках рта и жестом просит официанта подойти, чтобы нас рассчитать. В это время я судорожно смахиваю предательские капли слёз со щёк и, наклоняюсь к дивану, чтобы подхватить ручку от сумки и закинуть её на плечо. Все внутренности сжимает в железные тиски, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, поэтому я, не нарочно толкнув Тарасенко плечом, прорываюсь к выходу. Дверь распахивается, и прохладный вечерний ветер ощутимым порывом хлещет по лицу и заставляет волосы взмыть вверх. На пошатывающихся ногах отступаю немного в сторону от входа и упираюсь спиной в стену, не сразу замечая, как стремительно сползаю по ней, пока не усаживаюсь на корточки, пряча лицо в ладонях. В ушах стоит ужасный звон из какофонии звуков улицы, бьющегося сердца и собственного потока нескончаемых мыслей. Я зажмуриваюсь в попытке подавить накатывающую истерику и кое-как делаю вдох через приоткрытые губы. Жадно втягиваю сквозь до боли сжатые зубы прохладу ночного города и вдруг понимаю, как ноет всё тело. Воспоминания терзают голову и отдаются эхом в израненном сердце, я стискиваю ворот худи и бью себя по грудной клетке, будто пробивая немного воздуха в лёгкие. И в этот момент, когда глаза закрыты, стараясь укрыться от ослепляющих огней ночного города, я вижу то, что так давно пытаюсь забыть…

Дверь снова открывается, выпуская отголоски всё ещё играющей в заведении музыки. Торопливые шаги раздаются справа от меня, я чертыхаюсь, когда чья-то ладонь внезапно накрывает моё плечо и требовательно разворачивает к себе. В ужасе распахиваю глаза и взвизгиваю, точно маленький испуганный ребёнок, а затем ловлю размытым от слёз взглядом карие глаза Тарасенко. Он смотрит с ярко выраженным переживанием и непривычной жалостью.

— Иди ко мне, — Максим раскрывает свои руки для объятий и тянется ко мне. Не зная, как реагировать, я на несколько секунд просто застываю столбом в одном положении и мельтешу взглядом по таким знакомым чертам лица, а затем порывисто обвиваю его шею руками и крепко прижимаюсь к надёжному телу.

Давно выученный аромат парфюма, тёплая кожа и длинные пальцы, которые с такой осторожностью путаются в моих волосах на затылке — всё это возвращает меня в те моменты, когда мы были вместе, и подобные прикосновения стали обыденностью. Я льну к его груди и утыкаюсь в ворот футболки, не в силах подавить панику и всплеск эмоций. В его объятиях всегда теплее, и это морально уничтожает, стоит хотя бы на секундочку задуматься о том, что всё давно кончено и уже не будет, как раньше.

— Я такая дура, — захлёбываясь собственными слезами, не без труда бормочу в его шею.

— Не говори так, — Максим успокаивающе поглаживает меня по голове и шепчет мягко, совсем аккуратно, будто боясь спугнуть. Чувствую, как под пальцами напрягаются его мышцы, Тарасенко сжимает меня в своих объятиях, совершенно не желая куда-то отпускать, лишь слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Слышишь? — Требовательно произносит он, неторопливо проведя подушечкой большого пальца по моей влажной щеке и стирая капельки солёных слёз. — Не смей так говорить о себе!

Его пьянящие тёмные глаза столь трепетно осматривают мои дрожащие от истерики губы, шмыгающий нос и совсем вымокшие ресницы, что я невольно зеркалю это действие. Я давно не позволяла себе такой вольности: просто быть рядом настолько близко, что можно разглядеть каждую родинку и мимическую морщинку, каждый колючий волосок в его отросшей бородке и немного пересохшие на ветру губы. Ощущение его неровного тёплого дыхания на моей коже будоражит и без того встревоженное сознание. Карий цвет глаз расплывается горячим шоколадом перед моим взором, я делаю усилие над собой, чтобы не поддаться соблазну, но вдруг ловлю себя на мысли, что машинально тянусь навстречу, обрывая пути назад. Вмиг тянусь ещё немного, будто той близости мне ничтожно мало, будто хочу прямо сейчас слиться с ним в одно целое и хотя бы на мгновение не чувствовать той боли, что окутала меня с момента нашего расставания. Наши губы оказываются на критически малом расстоянии друг от друга, слышу, как дыхание Макса замирает, а в ушах остаётся только гул собственного сердца. Я без разбору тянусь к известному, не до конца осознавая в моменте, что это именно то, что погубило наши отношения когда-то.

— Ты и представить себе не можешь, как я хочу этого, — тихонько выдыхает Тарасенко, обжигая нежную кожу губ горячим потоком воздуха, а после шумно сглатывает вязкую слюну. — Но сейчас ты этого не хочешь, — он утыкается лбом в мой лоб и прикрывает веки. В его голосе сквозит лишь отчаяние и глубокая тоска. Максим куда глубже чувствует мои желания, чем я сама, и это ужасно бесит. Он отстраняется от моего лица и невесомо целует в щёку, так тепло и нежно, что внутри всё сворачивается в жалкий комок сожалений. В ответ я лишь тихонько всхлипываю и позволяю собственному телу выбраться из надёжных объятий.

— Прости, — совсем понуро бросаю я, поднимаясь на ноги не без помощи Тарасенко. Он обходительно придерживает меня за локоть и ровняет мою пошатывающуюся фигуру.

— Всё в порядке, — тон голоса снова становится безучастным, незаинтересованным и холодным, будто ничего действительно не произошло и я не пыталась в порыве бури эмоций поцеловать его.

— Ты не злишься на меня? — Осторожно произношу, вскидывая мокрые глаза на Макса.

— За что? — По-доброму улыбнувшись, вопросом на вопрос отвечает он и делает едва заметный шаг в мою сторону. — Я мечтаю об этом с того самого дня, когда мы поссорились, — его тёплые пальцы аккуратно обводят мои сцепленные в замок руки. Тарасенко мягко, без какого-либо напора оглаживает напряжённые мышцы и позволяет немного обмякнуть в его руках, — просто обнять тебя, — он слегка сжимает мои плечи и окидывает взглядом лицо, — и снова ощутить вкус твоих губ.

Предательские мурашки бегут по коже, стремительно туманя рассудок. Я поджимаю губы и опускаю голову в попытке спрятаться от его изучающего и проникающего в самую суть взгляда.

— Тогда почему не воспользовался случаем? — Бубню себе под нос и царапаю ногтем костяшку на сгибе фаланги, коротко окинув взглядом выражение лица напротив.

Максим кривится так, словно я сказала что-то действительно оскорбительное, даже недоумение проскальзывает в его глазах, отчего я невольно скукоживаюсь в неловкости, дёрнув плечами.

— Ты подвыпившая и расстроенная, поверь, тебе сейчас не до меня, — беззлобно хмыкает он, продолжая неотрывно смотреть в моё лицо. Его слова звучат так обыденно и понятно, словно Тарасенко рассказывает мне о том, сколько будет два плюс два, а не о том, как я себя действительно чувствую.

— И что мне, по-твоему, сейчас нужно? — Вхожу в азарт и решаю поинтересоваться, что же он выдаст в момент, когда даже я сама не уверена в ответе.

— Не знаю, — неопределённо пожимает плечами Макс, и его губы растягиваются в милой улыбке, будто на подкорке сознания уже теплится конкретный план. — Возможно, мягкий уютный плед, большая кружка какао и долгий разговор? — Произносит это скорее с утвердительной интонацией, нежели задаёт вопрос.

— Не думаю, что способна сейчас на разговор, — я стыдливо сую всё ещё дрожащие пальцы в карманы джинсов и поворачиваю голову в бок, наблюдая за проезжающими мимо машинами. Вечерний ветер холодит тело, и я неосознанно обнимаю себя за плечи, слегка растирая ладонями кожу под худи.

— Хорошо, можем помолчать, — голос Максима звучит спокойно и понимающе. Он вытаскивает из кармана телефон и что-то тыкает на экране, после чего обыденно проговаривает: — Такси приедет через три минуты.

— Спасибо, — тихо бормочу, перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы немного согреться, и незаинтересованно оглядывая носки своих кроссовок.

Макс безмолвно стягивает с себя рубашку и накидывает поверх моих плеч, тепло его тела, словно приятная согревающая жидкость, распространяется по спине и рукам, я плотнее кутаюсь в пропахшую парфюмом ткань и вскидываю глаза на Тарасенко.

— Тебе не стоило, — намереваюсь возразить я, глядя на Максима, оставшегося в одной футболке, но не подающего никаких признаков того, что ему хоть немного холодно или дискомфортно.

— Стоило, — ровным тоном произносит он, кивая головой в мою сторону. — Ты замёрзла.

К сожалению или к счастью, у меня не находится слов, чтобы воспрепятствовать его помощи снова, поэтому я прикусываю щёку изнутри и стараюсь удержать язык за зубами, пока сама благодарно кутаюсь в его одежду, чтобы согреться. В этом маленьком жесте нет ничего особенного, будь мы до сих пор в отношениях, но сейчас, стоя перед Максимом после своего приступа, похожего на паническую атаку, я ощущаю лишь неловкость и непонимание происходящего. Чем дольше мы находимся рядом, тем сильнее меня тянет к нему, недавнее наваждение с попыткой поцеловать тому подтверждение.

За хаотичным потоком мыслей я не сразу замечаю, как к нам подъезжает машина с номерным знаком Яндекса. Тарасенко безмолвно открывает мне дверь на заднем сидении, и я послушно сажусь внутрь, пока Макс обходит авто сзади и быстро усаживается на соседнее кресло. Удивительно, как за день всё меняется: ещё утром мы довольно холодно ехали в больницу, сидя на разных местах и не разговаривали вовсе, а к вечеру снова в опасной близости друг от друга и, кажется, нам обоим комфортно. Я поворачиваю голову в его сторону и замечаю сосредоточенное выражение лица в профиль. Максим пристёгивает ремень безопасности и вдруг смотрит на меня, так тепло и нежно, что я неосознанно улыбаюсь одними лишь уголками губ, пряча смущённый взгляд за длинными ресницами. Руки всё ещё немного потряхивает, я тянусь к ремню и пристёгиваюсь следом, не осмеливаясь заглянуть в шоколадного цвета глаза ещё раз. Тепло в машине приятно разливается по телу на контрасте с прохладным ночным ветром Самары, но я почему-то плотнее кутаюсь в рубашку Тарасенко, будто только в ней мне безопасно и приятно, будто только она сейчас способна скрыть меня ото всех переживаний и страхов, бушующих в сознании.

По дороге домой мы практически не обмениваемся словами, но тёплое прикосновение пальцев к моей руке говорит громче любых фраз. Максим накрывает тыльную сторону моей ладони ненавязчиво, совсем осторожно касаясь подушечками пальцев мягкой кожи, и, почувствовав отсутствие сопротивления, понемногу обхватывает пальцы своими, переплетая их. Его сильная рука ласково удерживает мою некрупную ладошку, а большой палец аккуратно оглаживает согнутые костяшки на сгибе фаланг, даря чувство нужности.

Мы едем под негромкую музыку, которую транслируют по радио, и время от времени переглядываемся, как два влюблённых подростка. Пожалуй, я давно не чувствовала себя так спокойно рядом с кем-то, в моменте всё кажется уместным, хотя на подкорке сознания всё ещё зияет рана прошлого, не дающая до конца выдохнуть. Таксист притормаживает у подъезда, когда Максим вытягивает несколько купюр для оплаты. В эту секунду ловлю себя на мысли, что как-то неловко заставлять его расплачиваться за меня каждый раз, но попытка возразить заканчивается молчаливым укоризненным взглядом сквозь стёкла очков и коротким: «Перестань». Закидываю сумку на плечо и выхожу из машины, подходя к тяжёлой металлической двери на магнитах.

— Думаешь, твоя мама ещё спит? — Засовывая портмоне в карман своих джинсов, Тарасенко подходит ко мне.

— Не знаю, — пожимаю плечами, — возможно.

— И как мы попадём в подъезд? — Его вопрос нисколько не застаёт меня врасплох, я вытягиваю руку и набираю код по памяти, после чего дверь автоматически издаёт противный писк, оповещая о том, что она временно разблокирована. — Ла-адно… — Зачёсывая волосы назад, изумлённо тянет Максим, плетясь следом за мной по темноте коридора.

В лифте нас немного потряхивает, поэтому Тарасенко слегка заваливается в мою сторону от толчка кабины, упершись ладонью в стену чуть выше моей головы.

— Ой, извини, — спохватывается он, не торопясь отходить. Жар его тела опаляет меня даже под плотной вельветовой тканью рубашки, я обвожу взглядом его грудь, так «непреднамеренно» оказавшуюся прямо перед глазами, и неспешно веду вверх, сталкиваясь взором с выступающим кадыком и чёткой линией челюсти, покрытой тёмными волосками, в неровном потолочном свете отливающих рыжим.

— Ничего, — бормочу я, повернув голову в сторону, словно вовсе и не пялилась никуда. Максим тихонько хмыкает себе под нос и отходит обратно на удовлетворительное расстояние от меня. Кажется, ему даже нравится эта игра.

Лифт в последний раз покачивается и наконец останавливается на шестом этаже.

— Входную дверь в подъезде ты переиграла, что будешь делать с дверью в квартиру? — Тарасенко с азартом улыбается одним уголком рта и, скрестив руки на груди, показательно упирается плечом в стену, наблюдая за тем, что я буду делать в сложившейся ситуации.

— Переиграю и уничтожу, — я тоже не пальцем деланная, поэтому без долгих раздумий заставляю Макса подвинуться, присаживаюсь на корточки и просовываю руку за огромный фикус, выросший за последнее время до размеров, которые я даже не могла себе вообразить. Пальцы на ощупь находят небольшой прохладный предмет, и я сразу же цепляю его и вытягиваю на свет.

— На этом фикусе ключи ото всех квартир растут или как? — Растерянность в голосе и на лице Максима стоит того, чтобы искупаться в лаврах немного дольше положенного.

— Нет, только от квартиры родителей, — победно ухмыляюсь, вставляя ключ в замочную скважину и прокручивая дважды. Замок отвечает приветственным щелчком и впускает нас внутрь.

— Расскажешь, как он там так удачно оказался? — Вскидывая бровь, с искренним интересом в глазах спрашивает Тарасенко.

Мы проскальзываем в квартиру как можно тише, я прикрываю дверь и щёлкаю выключатель в коридоре, чтобы хоть что-то разглядеть и не упасть, случайно зацепившись за тапки.

— Не в удаче дело, — стягиваю кроссовку с пятки, даже не расшнуровывая, и оставляю обувь у входа.

Максим второпях повторяет за мной то же действие и спешит хвостиком на кухню.

— А в чём же? — Из него выходит неплохой Почемучка, которого интересует буквально всё, о чём я говорю, и в моменте это даже забавляет.

— Просто когда-то я любила сбегать из дома на вечеринки с друзьями, — открываю шкафчик с запасами чая, кофе, и глазами выискиваю упаковку какао. — Мне было лет шестнадцать, тогда мы часто собирались на какие-то сомнительные вписки, — приподнимаюсь на цыпочки и тянусь к верхней полке, где увидела знакомую надпись, но попытка оказывается безрезультатной. Я недовольно бубню под нос проклятья и собираюсь притянуть за собой стул, как Тарасенко шустро настигает меня со спины и достаёт нужную баночку с какао, протягивая прямо в руки. — Спасибо. — Проговариваю между делом, крепко сжимая находку пальцами. — В общем, родители были против, и я решила припрятать дубликат ключей в фикусе. Всё равно за ним особо никто не ухаживает, поливают, да и всё.

— А ты бунтарка, — со смешком подмечает Максим, выуживая две чашки из соседнего шкафчика.

— Не очень люблю вспоминать тот период, если честно, — неопределённо пожимаю плечами и засыпаю по три чайные ложки какао со щедрой горкой в обе чашки.

— Я помню, ты рассказывала, что твой друг оказался в больнице, — Тарасенко сочувственно хмурит брови и поджимает губы, будто только сейчас осознал, что ляпнул.

— Да, — шепчу я совсем тихо, опустив голову и ковыряя дно чашки ложкой. — С тех пор я перестала общаться с общей компанией и решила, что поступление мне важнее.

— Наверное, неправильно так говорить, — многозначительно вздыхает Макс, опершись пятой точкой о край столешницы и задумчиво поправив очки на переносице. — Но даже в этой ситуации есть свои плюсы. Ты переосмыслила многие вещи в жизни и выбрала тот путь, который привёл тебя сюда.

Чтобы сбавить накал разговора, я наигранно оглядываюсь и вытягиваю губы трубочкой.

— Сюда? Типа… — Вскидываю бровь в самом непонимающем жесте, на который только способна. — На эту кухню? Или «сюда», значит, в точку, где осталась без жениха и вообще каких-то отношений? — Чистосердечное признание вырывается само собой, я с вызовом пялюсь в карие, немного растерянные глаза напротив, словно в них написаны все ответы.

— Эй, ну чего ты? — Расстроенный голос Тарасенко не вселяет в меня уверенности, поэтому резкий свист закипевшего чайника на плите играет на руку, отнимая у меня слабость скользнуть в его раскрытые и готовые меня принять объятия.

Касаюсь кончиками пальцев горячей пластмассовой ручки и тут же отдёргиваю, ошпарившись. Максим обеспокоенно вздрагивает и мельтешит сбоку, предлагая засунуть ладонь под струю холодной воды, на что я лишь безразлично отмахиваюсь и складываю в несколько раз вафельное полотенце, которым приподнимаю ручку от чайника снова, разливая кипяток по чашкам. Повисшая над нами тишина затягивается, я бесцельно болтаю ложкой по кругу, стараясь размешать какао, а Тарасенко вытаскивает из холодильника молоко, как бы невзначай подливая его в мою чашку. Знает, что я не пью горячее.

— Можно спросить? — Осторожно начинает Макс, когда мы присаживаемся за стол, и я подминаю под себя ноги, чтобы было удобнее.

— Смотря о чём, — продолжаю перемешивать какао в попытке успокоить нервы, но выходит скверно.

— М-м, — Тарасенко запинается, видимо, пытаясь подобрать более мягкую и аккуратную формулировку, от этого моё внимание ещё больше концентрируется на нём и его дальнейших словах. — Ты сказала, что осталась без отношений, — прерывисто проговаривает он тихим голосом, пряча глаза за тёмными ресницами, будто боится посмотреть на меня.

— Ну да, — сухо цежу сквозь зубы и шумно втягиваю воздух через нос. Неприятные воспоминания тисками впиваются в грудную клетку и режут живую плоть одними лишь словами. Когда я произношу это вслух, когда признаюсь в том, что глубоко одинока, хотя совсем недавно всё было хорошо, становится противнее. От самой себя, от ситуации, от потраченных лет, которые так никчёмно укатились в небытие.

— Ты с кем-то встречалась, пока мы… — Максим от неловкости прочищает горло и вдруг поднимает сосредоточенный, пронзающий до глубины души взор. — Когда мы разошлись?

Я устало запускаю пятерню в свои волосы и зачёсываю спадающие на лицо пряди назад. Облизываю пересохшие губы, опуская взгляд в чашку, где всё ещё продолжает болтаться по часовой стрелке какао, а затем негромко отвечаю:

— Мне было не до свиданий, — правда вырывается томительным полушёпотом, будто только этого вопроса я и ждала всё время. — Работа знатно трахала меня и без партнёра.

Макс грустно усмехается, понимая, к чему я клоню.

— С момента нашего разрыва мне многое нужно было восстановить в своей жизни, — честно признаюсь я, комкая между пальцами ткань худи.

— Понимаю, прости, — виновато бормочет Тарасенко, шмыгая носом после недолгой прогулки по ночному городу в одной футболке.

— Нет, всё нормально, — вру и не краснею! Ничего уже не будет нормально, только отыгранные роли, где мы повторяем заученные фразы «Я в порядке» и «Всё нормально». — Ты просто проявил интерес. — Мы ведь оба понимаем, что не просто, но я зачем-то продолжаю лгать себе, то ли пытаясь сместить фокус внимания, то ли боясь признать то, что вопрос действительно был задан с конкретной целью. Я поднимаю чашку обеими руками и подношу к губам, так и не решаясь задать взаимный вопрос Максиму. В голове крутится лишь небрежно разбросанный поток мыслей, что всё это пройденный этап и меня не должно ничего, что с ним связано, волновать, но меня волнует. Чертовски сильно волнует! Стискиваю керамическую ручку до характерного скрежета и отпиваю немного какао, стараясь утихомирить рвущееся любопытство, но пронзительный взгляд карих глаз не даёт выдохнуть. — А ты? — Срывается с моих губ быстрее, чем до мозга доходит сигнал бедствия. Я давлюсь воздухом вперемешку с тёплым напитком и тут же прокашливаюсь, надеясь, что Тарасенко не услышал моего нелепого вопроса.

— Ника, — его губы медленно растягиваются в довольной улыбке. Неужели ждал этого? — Спустя полгода нашего разрыва я припёрся к тебе пьяный домой и сказал, что не могу забыть тебя. Как думаешь, в моей голове было место для других девушек? — Вопрос звучит, как риторический, я лишь прячу улыбку за чашкой и упорно молчу, практически не шевелясь.

Максим подсаживается на стуле поближе и смотрит настолько внимательно в моё лицо, что чувства, которые я так упорно стараюсь закапывать в себе с момента нашей встречи, снова необузданным тайфуном бьются об оставшиеся скалы непоколебимости и глыбы льда, старательно возведённые для собственной безопасности.

— Не знаю, чувствуешь ли ты что-то такое, но мне тяжело, — тихим, задавленным голосом роняет он. — Тяжело просыпаться одному в кровати, тяжело не слышать твой раздражённый голос по утрам и шарканье тапочек, пока собираешься впопыхах на работу. Тяжело смотреть на тебя и не иметь возможности прикасаться, как раньше, — Макс запускает пальцы в свои растрёпанные кудри и проводит ладонью, слегка разглаживая это лохматое безумие. — И сегодня вечером, когда ты… Потянулась сама ко мне, — он несильно встряхивает голову и нервно облизывает обветренные губы. — Блядь, — произносит на выдохе, прикрыв на мгновение веки. — Так сильно мне ещё не приходилось терпеть. Я борюсь с самим собой, чтобы не сделать тебе хуже, чтобы не уколоть больнее. Всё, что делаю для тебя, мне кажется недостаточным, и я не знаю, как загладить вину.

— Макс, — сдавленно шепчу одними губами. Слышать подобное из его уст особенно болезненно, когда собственные тревоги одолевают сознание. — Ты не должен…

— Должен, Ника, — печальный взгляд его глаз цвета коньяка впивается в душу сильнее и глубже. Я неосознанно съёживаюсь и начинаю сутулить плечи, как будто на них внезапно легла огромная ноша. — Я столько всего тебе должен, — в уголке его глаз я замечаю небольшой блик потолочной лампы на скопившейся капельке влаги.

Оставляю чашку с какао на стол и сжимаю пальцы в кулак, собираясь с духом. Рука робко тянется к лицу передо мной и неспешно раскрывается, слабо проводя по щетинистой щеке. Максим машинально прижимается своей тёплой кожей к моей ладони и истомно выдыхает через приоткрытые губы. Под пальцами ощущаю, как подрагивают его лицевые мышцы, словно сражаясь за минуту покоя внутри. Мне так нестерпимо хочется обнять его и просто застыть в моменте хотя бы на пять минут, хочется задержаться в этом ощущении тотального принятия, хочется обменяться наболевшим и побыть ненадолго «как раньше».

— Чего шепчетесь, голубки? — Негромкий голос мамы в дверном проёме заставляет дёрнуться и, сжав пальцы в кулак, отстраниться от Тарасенко, будто пристыженная школьница, застуканная родителями за первым поцелуем с парнем у себя дома. Рефлекторно скрещиваю руки на груди, делая вид, что ничего не было: ни разговора, ни признания в том, что мы всё потеряли, ни этой ноющей боли в груди, которая на миг заставила нас вместе оказаться на дне, где не светит ни один лучик солнца.

Максим неловко прочищает горло и смахивает мелкие капельки с нижнего века, откидывается на спинку стула и бесцельно помешивает содержимое своей чашки, пока на лице отражается едва скрываемая печаль и впервые за долгое время раскрытая душа. Мы нечасто говорили с ним вот так: честно, глубоко, открывая боль, которую причиняли друг другу. Наверное, поэтому мне так хочется, чтобы этот момент не заканчивался, ведь временами складывается ощущение, что несмотря на годы нашего общения и отношений я почти его не знаю. В смысле… По-настоящему. Я в курсе о его увлечениях, в курсе, какой его любимый цвет и напиток, я даже знаю множество постыдных историй, которые он больше никому не доверил, но я всегда плохо понимала, что творится в его голове. Тарасенко, за редким исключением, создаёт впечатление человека, у которого нет проблем, но я видела из всего окружения, которое касалось и меня в том числе, что проблемы есть. Я видела, но не слышала от него самого — в этом была вся загвоздка. И о чём-то могла лишь догадываться.

— Да так, — отвожу взгляд в сторону и неровно выдыхаю через приоткрытые губы. — Обсуждаем пиццу, которую сегодня заказали, — свожу диалог в совершенно другое русло, чтобы не пришлось говорить о том, какую тему мы действительно подняли в этот вечер, иначе я буду вынуждена признать всю абсурдность ситуации: мы с Максом давно разорвали помолвку, а он приехал со мной в Самару к родителям, потому что…

— Она была такой же, как и раньше, — отзывается из своего закрытого уголка Тарасенко. — Удивительно, учитывая, что старый владелец уже давно там не управляет.

— Любите же вы эту пиццерию, — по-доброму посмеивается мама, упираясь плечом в дверной косяк, и в полудрёме откидывает голову набок. — Каждый раз туда ходите, когда приезжаете.

Молчание затягивается. Не из-за внезапно настигшего приятного чувства ностальгии, скорее от неловкости и незнания, что говорить дальше. Момент с диалогом наедине утерян, и я не знаю, вернёмся ли мы ещё когда-нибудь к нему. Максим звучно хлопает себя ладонями по коленям и шумно вбирает воздух через рот, а затем, окинув сначала меня, а затем маму быстрым взглядом, произносит:

— Я немного устал, пойду, наверное, спать, если никто не против, — он, видно, ради приличия, выдерживает несколько секунд паузы, будто ожидая, что кто-то может возразить, после этого поднимается на ноги и неторопливо плетётся в коридор, сталкиваясь лицом к лицу с моей мамой, которая своим пытливым взором пытается разузнать, что случилось, пока она спала.

— Доброй ночи, — негромко бормочет мама вслед уходящему Максиму.

— Доброй ночи, Анна Семёновна, — ровным тоном отвечает Тарасенко, вновь возвращая своему голосу нотки спокойствия и лёгкого безразличия. — Спокойной ночи, Ника, — он зачем-то оборачивается в мою сторону, когда собирается зайти за поворот и смотрит так нежно и многозначительно, словно ждёт чего-то ответного.

Я на мгновение теряюсь от этого взгляда и неловко натягиваю рукава худи пониже, будто холодок окутал измождённое тело.

— Спокойной ночи, — совсем тихо бубню в ответ и с трудом проглатываю ком, вставший поперёк горла. — Сладких снов, — дурацкая привычка, которая тянется ещё с детства добавлять к обычной фразе пожелание каких-нибудь снов. Губы Максима растягиваются в тёплой мягкой улыбке, прежде чем его кучерявая макушка скрывается в плохо освещённом коридоре.

Мама несильно отталкивается плечом и слегка отпружинивает всем телом от двери. Её шарканье тапочек о пол негромкое, но неуютное. Я сминаю края худи в ладонях и как можно более незаинтересованно оглядываю давно знакомый интерьер кухни в чуть желтоватом освещении лампы. Тихий скрип стула напротив оповещает меня о том, что разговаривать всё же придётся.

— Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать? — Осторожно начинает мама, укладывая свои руки ладонями на стол и немного протягивая их ко мне.

Я молчу, потому что знаю, что, если начну соглашаться сейчас, позже не выдержу и скажу всё, что пыталась месяцами упорно скрывать от родителей. Одна из причин, по которой мне пришлось отдалиться от них после расставания с Максимом — умелое выпытывание информации от матери. Она всегда знает, какие слова подобрать, чтобы разговорить меня, поэтому звонки становились всё короче и реже, а встречи и вовсе сократились до крайней ситуации, вроде той, что случилась с отцом. Тут уже выбора не было, я должна была прилететь домой. И всё же по стечению обстоятельств оказываюсь именно в том месте и в то время, когда есть все шансы сболтнуть лишнего перед человеком, которого меньше всего хочется тревожить своими проблемами сейчас.

— Прости, я услышала шум на кухне, — почти шепчет она. — Наверное, это не моё дело, просто дверь в спальню была открыта, вот я и проснулась. — Мама нервно постукивает ногтем указательного пальца по столу и замолкает, путаясь в мыслях. — Я очень переживаю за вас, — наклоняется так, чтобы заглянуть мне в глаза, но я настойчиво противлюсь любым попыткам выудить хоть толику информации. — За тебя, — тише добавляет она. — Если у вас с Максимом что-то случилось… Если, — мама запинается и проглатывает слово в нерешительности. — Что-то не так и ты хочешь это обсудить.

— Ты права, мама, — немного грубо перебиваю её я и настойчиво заглядываю в лицо напротив, всеми силами стараясь удержать эмоции в узде. — Это не твоё дело, — холодно отчеканиваю каждое слово.

Не знаю, откуда во мне столько желчи и злости, видимо, эти долгие попытки замалчивания правды выливаются в раздражение. И хоть я понимаю, что вины матери в нашем расставании с Максом нет, прямо сейчас не могу усмирить бушующий ураган из недосказанных слов и непрожитых чувств. Я так долго пыталась подавить в себе весь негатив, что не заметила, как стала жёстче, невыносимее и раздражительнее, чем прежде. И злюсь я не на маму, и даже не на Максима, а на саму себя, ведь это было моим, как думалось, осознанным решением. Я и до сих пор так думаю, но почему-то это понимание не даёт желаемого спокойствия, смирения с ситуацией и принятия. Принятия того, что всё кончено и не должно ни в коем случае возвращаться на круги своя. Но каждая клеточка во мне ноет, скулит и просится к Тарасенко. Когда он рядом, я чувствую его запах, слышу родной голос, и всё как будто становится на свои места, но, когда его нет, я продолжаю время от времени искать его взглядом в толпе, подсознательно надеясь на что-то. Уже не так судорожно и беспомощно, как полгода назад, скорее обыденно и привычно, словно это ожидание стало частью моего процесса исцеления. Но мне не становилось легче, я просто подавляла в себе порывы позвонить или написать, заглушала истерики подушкой, а чувства — работой. Я пахала как скаковая лошадь все эти месяцы, чтобы вернуть хоть какое-то подобие нормальной жизни, перекрывала дыру от неудавшихся отношений чем угодно, только бы забить голову другими мыслями. И каково было моё… Нет, не удивление, скорее отчаяние, когда я наконец осознала, что не смогла отпустить ни на йоту те воспоминания и чувства, которые теплились во мне всё время разлуки. Я молча вынашивала это в себе, думая, что поступаю правильно, а на деле оказалось, что всё это время взращивала внутри болезненное одиночество, которое, как споры грибов, расползлось по каждой вене и клеточке организма, с каждым днём всё сильнее перекрывая кислород. И теперь я задыхаюсь в привычной среде, потому что тело вспомнило, какого это ощущать тепло, поддержку и присутствие Максима. Оно не готово прощаться, не готово возвращаться в начальную точку. Оно требует его.

Поднимаюсь со стула на дрожащих ногах и мысленно молюсь всем известным богам, чтобы не рухнуть на пол от бессилия и морального истощения, накрывшего меня с головой особенно явно за последние дни. Взор помутневший и слегка размытый, я уже не смотрю в одну точку, а тревожно мечусь зрачками по полу, тяжело ступая каждый шаг, будто минуя препятствия, способные утянуть на дно. Краем глаза замечаю, как лицо матери тускнеет, а плечи становятся совсем поникшими. Она устало оседает на стуле и трёт ладонью шею в районе глотки, словно сдерживает множество невысказанных слов. Видимо, ни я, ни она сейчас не готовы к этому разговору.

Минуя гостиную, намеренно задерживаюсь всего на секунду, чтобы словить взглядом лицо Тарасенко. Он сидит на краю дивана, переплетя пальцы в замок и упершись локтями в колени и вероятно думает не меньше моего о том, что произошло на кухне. Не знаю, стоит ли дальше поддерживать легенду о том, что мы всё ещё вместе и позвать его в комнату, как прежде. Наверняка это будет выглядеть ещё более неловко, чем обнаруженная матерью картина наших раздельных спальных мест. Оставляю всё на своих местах и просто плетусь к себе, желая поскорее забраться под одеяло и забыться хотя бы на несколько часов, погрузившись в сон. Небольшая комната встречает меня едва различимым силуэтом мебели в оранжевом свете уличных фонарей. Я щёлкаю выключатель и медленно обвожу взглядом кровать, небольшую тумбочку, где разбросаны вещи, оставленные с утра, а затем неспешно подхожу вплотную к постели. Принт на белье больше не радует, а мятая простынь тяжёлой ношей вдруг падает обратно на плечи, напоминая о недавней ночи, вновь проведённой в объятиях Максима. Бороться с собой становится всё сложнее, а убеждать себя в правильности удержания холодности и нейтралитета по отношению к бывшему всё больше кажется бредовой затеей. Я снова и снова нахожу причины возразить старым установкам, державшим меня подальше от Тарасенко все эти месяцы.

— Пиздец… — На выдохе бормочу, тяжело оседая на край кровати. Старая мебель жалобно поскрипывает под давлением моего тела, но всё ещё уверенно держится, а вот я потихоньку сдаю позиции.

Стягиваю с худых плеч худи, всё ещё улавливая носом отголоски парфюма его хозяина, затем подцепляю пальцами пуговицу на джинсах и тяну собачку на молнии, избавляясь от низа. Вещи оставляю на спинке близстоящего стула, потому что складывать всё аккуратно в шкаф совершенно нет желания. Щёлкаю свет, а сама забираюсь под прохладное одеяло в нижнем белье, чувствуя, как напряжённое тело понемногу пытается расслабиться. Взор опасливо следит за каждой мельчайшей тенью, исходящей от незашторенных окон — мама оставила в этой комнате только тонкий полупрозрачный тюль, неспособный укрыть даже от лунного света. Проходит некоторое время, прежде чем веки наконец становятся невыносимо тяжёлыми, и я проваливаюсь в начальную фазу сна, когда тело всё ещё периодически сопротивляется предстоящим возможным кошмарам. Засыпать без крепкого плеча Максима неосознанно становится испытанием, я не до конца осознаю, когда машинально переворачиваюсь на бок и стараюсь нащупать рукой твёрдое тело рядом, но вместо него под пальцами чувствую лишь такие же холодные простыни, которые не в силах меня защитить от проказ собственного разума. Эта ночь кажется мне жестоко длинной несмотря на то, что сплю я всего пять часов с перерывами на странные сновидения и периодические периоды бодрствования в попытке понять, что происходит в голове. Уже где-то на подкорке сознания понимаю, что утром проснусь разбитой и с ещё большим количеством вопросов, чем вчера.