За кулисами твоей души. ГЛАВА 4

Максим

Декабрь пролетел как одно мгновение, затянутое в серую, снежную дымку. Все эти месяцы были наполненными с того самого октябрьского дня, когда мы с Надей сидели в гостиной, пили чай, разбирали сценарий нового ролика, говорили о жизни, о совершённых ошибках и переживаниях, когда впервые я почувствовал, что что-то важное витает между нами. Мы общались. Постоянно. То переписка в телеге, затягивающаяся далеко за полночь, то внезапные звонки по видеосвязи с вопросом: «Макс, а ты не думаешь, что здесь нужно добавить больше диалогов?», то прогулки по заснеженному Петербургу, когда город превращался в чёрно-белую гравюру.

Надя частенько пропадала на репетициях у Добриянова, и несмотря на то, что я всё ещё был настроен негативно по поводу него, препятствовать работе не стал, всё же это её мечта и педагог, которому она доверяет столько лет. Театр, тот самый с вывеской «закрыто на ремонт», наконец-то потихоньку оживал. А я продолжал снимать. Долгие месяцы подбора локаций, подписания договоров об аренде, съёмок. Но особенно важными были те несколько недель, когда я снимал её. Большой проект для канала, в который я вложился по максимуму, где Надя стала не просто дополнением, а чуть ли не главным действующим лицом, такой же живой, неуловимой и смеющейся, как в жизни. Я понемногу переписывал сценарий, чтобы дать ей больше экранного времени, чтобы предоставить возможность глубже раскрыться, как актрисе. Надежда этого не замечала или делала вид, что не замечает. Мне было всё равно. Я просто хотел видеть её чаще, дольше, больше. В жизни, в объективе своей камеры, в карте памяти. Мы проводили время вместе, и это было настолько естественно, что я в какой-то момент перестал задаваться вопросом, что между нами происходит. Просто наслаждался моментами. Дружбой. Или тем, что я так наивно называл дружбой.

Январь подкрался быстрее, чем я ожидал. Морозный, колкий, выбеливший небо до хрустальной синевы. Мы с Яном топаем к отремонтированному и выглядящему теперь действительно дорого и презентабельно театру, прижимая к груди по букету. Мой — из белых роз, гипсофилы и веточек эвкалипта, любимое сочетание Нади, которое я заприметил ещё несколько лет назад. Ян несёт что-то экстравагантное и яркое, полностью в его стиле.

— Готов увидеть, как наша талантливая девочка становится звездой? — Рейзен в шутку по-отечески тянет эту фразу и хлопает меня по плечу, его дыхание моментально превращается в облачко пара на морозе.

— Она всегда ей была, — бурчу я в ответ, чувствуя странное подкатывающее напряжение в животе.

В просторном фойе я замечаю Надиных родителей. Они стоят немного в стороне от всей основной массы пришедших на премьеру зрителей, но на их лицах я замечаю ту самую смесь гордости и робости, которую не спутаешь ни с чем. Надя сумела наладить с ними отношения после своего возвращения в Питер, а потом с таким воодушевлением рассказывала мне, что это далось невероятно легко, хотя она ожидала, что они могут её и вовсе не принять. В эту секунду, стоя в десяти шагах от входа в зал, я вдруг понимаю, что мир медленно, но верно расставляет всё по своим местам.

Когда мы усаживаемся на, разумеется, самые выгодные места в первом ряду, которые Надежда выбивала нам с Яном кровью и потом, лёгкий мандраж прокатывается на кончиках пальцев, но я вовремя подавляю его, не давая разрастить до более сильного переживания. Через пару минут гаснет свет и начинается «Вишнёвый сад». И тогда на сцену выходит она. Но не та Надя, которую я знаю уже столько лет — с насмешливым прищуром и заразительным смехом. Теперь это другая версия Надежды: хрупкая аристократка с глазами, полными тоски по уходящей эпохе. Её голос, обычно такой громкий и уверенный, теперь дрожит, ломается, заставляя весь зал замирать в предвкушении. Каждое её движение становится умелым инструментом для эмоционального воздействия на зрителей. И прямо сейчас Надя не играет, она живёт на сцене.

В этот момент я ловлю себя на том же чувстве, что и тогда, на совместных съёмках видеоролика. Тот же трепет, тот же искренний восторг, смешанный с белой завистью. Как она это делает? Как превращает слова из пьесы в живую, дышащую плоть своего персонажа? Я смотрю, не отрываясь, забыв напрочь о существовании всего зала, и даже Ян, сидящий на соседнем от меня кресле, будто испаряется в воздухе. Сейчас в моих глазах существует только она: сияющая, талантливая и разбивающая сердце своей невероятной игрой. Я всегда это знал, но сейчас понимаю с абсолютной, кристальной ясностью: Надю ждёт огромное будущее в кино или театре. Она не просто актриса, отучившаяся в престижной академии. Она — настоящее актёрское явление, которое упустит только идиот.

Когда занавес опускается под оглушительные аплодисменты, я не сразу прихожу в себя. Мы с Яном пробиваемся к Преображенской за кулисы. Долго держим в объятиях, дарим принесённые цветы и говорим какие-то восторженные бессвязные слова восхищения. Глаза Нади сияют, а щёки покрываются заметным румянцем. Наш разговор прерывается намеренным вторжением седовласого мужчины в очках, он суёт в небольшую ладошку подруги визитку и бросает короткое: «Позже обговорим детали». Надежда берёт карточку, рассеянно кивает в ответ, но я вижу, что взгляд её остаётся пустым, видимо, из-за переизбытка эмоций за последнее время. Она улыбается родителям, во всю смеётся с Рейзеном, но её пальцы внезапно вцепляются в мою ладонь и сжимают её так сильно, будто ищут опору, твёрдую почву под ногами, чтобы суметь выстоять.

Вскоре все начинают расходиться: Надины родители, по виду, абсолютно вымотанные этим насыщенным вечером, уезжают пораньше, Яну приходит сообщение о том, что кто-то из знакомых ждёт его в баре, и он в последний раз обнимает подругу покрепче. Мы с Надей остаёмся стоять в полумраке закулисья, пахнущем краской и деревом, периодически переглядываясь и болтая о пустяках.

— Макс, — тихо проговаривает она, не отпуская мою руку. — Помнишь то платье, которое одна стерва из труппы чуть не испоганила незадолго да премьеры? — Это совсем не то, что я хотел бы услышать от неё, но всё же, прогнав воспоминания наших разговоров по видеосвязи, положительно киваю в ответ. — Хочешь глянуть? Оно у меня в гримёрке висит. Его едва успели восстановить.

Я, конечно же, соглашаюсь, желая провести побольше времени вместе. Гримёрка, будучи заваленной цветами и одеждой, кажется ещё меньше, чем есть на самом деле. Посреди комнатушки с запахом свежей краски, стоит зеркало, окружённое лампочками, в котором отражается Надино уставшее, но счастливое лицо.

— Ну и где он? Этот катастрофически неудачливый костюм? — Спрашиваю я с ноткой веселья, оглядываясь по сторонам.

Надя отворачивается, будто разглядывает надпись на одной из открыток в букете.

— Его здесь нет, — слышится тихий голос. — Я... Я просто искала предлог, чтобы остаться наедине и поговорить, — её плечи слегка сутулятся, будто тема, которую она собирается поднять, висит тяжёлой ношей всё это время.

Воздух вокруг нас становится наэлектризованным, а пространство — тесным. Я перетаптываюсь с ноги на ногу и засовываю руки в карманы своих джинсов, чувствуя резкий приток неловкости, будто снова стал тем влюблённым подростком. Надя глубоко вдыхает душный воздух и поворачивается ко мне лицом.

— Я давно собираюсь с мыслями, чтобы кое-что тебе рассказать, — начинает она неуверенно. В её глазах больше нет прежнего озорства, только тяжесть и необходимость этого разговора. — Ты же знаешь про Тео? — Вопрос болезненным ударом врезается под дых, оставляя лишь комок разочарования внутри и щемящее осознание, что я абсолютно бессилен. Я коротко киваю.

— В общих чертах, — как можно холоднее проговариваю я, чувствуя, как желваки начинают ходить на скулах, стараясь сдержать злость, скопившуюся за последние годы. Мне совершенно не хочется своими неаккуратными фразами давать Наде знать, что я помню всё до мельчайших подробностей. Всё, что она доверила мне в тот вечер, когда была на краю пропасти из-за тяжёлого расставания.

— Это было... Больно, — на выдохе шепчет она и тут же сжимает пальцы в кулак, подавляя воспоминания. — Очень больно. Он не просто ушёл от меня или... Изменил. Было бы слишком тупо убиваться из-за такого. Он медленно, точечно уничтожал во мне веру. В себя, в любовь, в людей вокруг, — Преображенская произносит это медленно, подбирая слова, будто ступая по раскалённым углям босыми ногами. — Из-за того, как он это сделал, я очень долго винила себя. Думала, что проблема во мне. Что я недостаточно хороша, что меня недостаточно.

Моё сердце начинает ныть тупой, вяжущей болью в груди. Надя никогда не должна была даже задуматься об этом, не то, что почувствовать. Она не заслуживала такого отношения к себе, и я понятия не имею, что было в голове этого придурка, чтобы навязать чудесной девушке такие комплексы. Мне всё сильнее хочется найти этого Теодора и разобраться с ним самым примитивным способом.

— После него я долго не могла прийти в себя, — и без того хрупкий, ломкий голос дрожит. — Я спала со всеми подряд. Завязывала короткие романы на неделю-другую. Мне казалось, что так я верну себе контроль, — Надя произносит это так несмело и тихо, что мне тотчас хочется сжать её в своих объятиях и сказать, что она не должна оправдываться или стыдиться содеянного. — Но становилось только хуже. Я просто... Перестала чувствовать. Любовь, нежность, трепет при обычных прикосновениях. Всё это казалось какой-то сказкой для идиотов, в которую я больше не верила.

Она смотрит в моё лицо, и в её глазах стоит та самая старая, покрывшаяся плотной коркой из отчаяния и пустоты, боль, которую не смыть ни аплодисментами, ни цветами, ни словами восхищения.

— А потом я вернулась в Питер. Родной город, старые места... и ты. Думаю, после новой встречи с тобой что-то сломалось во мне. Перещёлкнуло внутри. — Взгляд, с которым Надя смотрит на меня, выглядит уставшим, но полным решимости. — Во мне появилось какое-то новое чувство, тёплое и светлое. Я пыталась его подавить, спрятать, потому что стало страшно. Страшно снова оказаться в этой яме.

Я не дышу. Стою и молчаливо ловлю каждое слово, пока мир вокруг нас сужается до размеров этой комнаты, до голоса Нади, до биения собственного сердца в ушах.

— Максим, — она делает шаг вперёд и, опустив голову на сцепленные в замок пальцы, поджимает свои пухлые губы, собираясь с мыслями. — Кажется, я... — Осторожно вскидывает свои красивые, подведённые тонкой чёрной стрелкой глаза. — Влюбилась в тебя. Причём довольно давно, — Преображенская кусает щёку изнутри и вновь отводит взгляд. Такой хрупкой и беззащитной я видел её всего один раз — у себя дома в ту важную для нас обоих ночь. — Я, наверное, просто боялась себе в этом признаться. Боялась чувствовать что-то настоящее после всех этих лет боли и сжирающей пустоты.

Надежда подходит вплотную, обводит взглядом мой торс под плотной тканью рубашки и медленно скользит выше, к шее и лицу. Её парфюм смешивается с запахом цветов и театрального грима.

— Я пережила столько дерьма за те четыре года своей учёбы в Лондоне, так что, пожалуйста, Макс, не будь ещё одной причиной страдать.

Эти слова обжигают меня. В них заключается вся её уязвимость, всё доверие, которое она мне оказывает. Я больше не могу держать дистанцию, не могу бороться с собой. У меня не хватает на это сил и выдержки. Порывисто притягиваю Надю к себе, бережно обвивая руками тонкую талию, будто касаюсь дорогой хрустальной вазы. Преображенская не сопротивляется, лишь её большие карие глаза слегка расширяются, когда она с таким желанием спешно скользит взглядом по чертам моего лица в нескольких сантиметрах от своего. Я медленно наклоняюсь, пробуя границы дозволенного, и, не почувствовав отказа, нахожу её губы, пахнущие вишнёвым бальзамом, сладким и терпким одновременно, заключая их в тягучий, влажный поцелуй. Её рот оказывается чертовски податливым и мягким, а обжигающее дыхание лёгким касанием окутывает мою кожу. Первые мгновения поцелуй выходит нежным, осторожным, будто всё ещё уточняющим «Точно ли ты хочешь именно этого?», но потом что-то ломается. Надя закидывает руки мне на шею и притягивает ближе, отвечая с жадностью и страстью, её пальцы вцепляются в ворот моей куртки и небрежно комкают ткань. Поцелуй приобретает новую глубине, становится почти что отчаянным. В нём заключается вся тоска тех месяцев притворной дружбы, вся боль её прошлого и надежды на наше будущее. Я ощущаю солоноватый привкус Надиных слёз на краешке губ, и сладость её признания. Мы целуемся, хватаясь друг за друга, как за спасательный круг, пока в лёгких не заканчивается воздух, пока мир не начинает плыть перед глазами, пока не остаётся ничего, кроме нас двоих в этой маленькой, плохо освещённой комнатушке. Мы одновременно отрываемся друг от друга, чтобы перевести дух и глотнуть спасительного воздуха. Прислонившись лбом к её влажному лбу, я на секунду прикрываю веки, желая запечатлеть этот момент в своей памяти.

— Я тоже тебя люблю, — тяжело выдыхаю я, глядя в её влажные сияющие глаза. — Кажется, с самого первого дня, как ты ворвалась в мою жизнь со своей заразительной улыбкой и этой чёртовой харизмой.

Мы снова погружаемся в момент наедине друг с другом, в этот новый, только что родившийся мир, где нет места ни прошлому, ни всем перенесённым переживаниями, потерям и страхам. Только мы. И наш январский поцелуй, растопивший всю боль и обещающий новое начало чего-то большего.