Я скучал и знаю, что ты тоже // Леон Кеннеди
Леон делает несколько неспешных, практически бесшумных шагов вдоль коридора, отзывающегося гнетущим молчанием. Бывший особняк давно переделан в реабилитационный центр, однако это нисколько не отменяет всех тех воспоминаний из прошлого, которые до сих пор неприятно щемят где-то глубоко под рёбрами. Массивное здание, несмотря на свои габариты, выглядит по-домашнему уютным и тёплым даже в тусклом свете потолочных ламп, неравномерным рядом горящих в крыле дежурной группы медсестёр.
Кеннеди коротко отстукивает костяшками пальцев привычный ритм на два удара и, не дождавшись ответа, входит раньше назначенного времени. Кабинет чистый, светлый и аккуратный, но не стерильный, как в обычной больнице. На столе разложено несколько медицинских журналов, пара больничных карт и всего одна деревянная рамка с фотографией. Мужчина обводит взглядом просторную комнату, втягивает носом ненавязчивый аромат женского парфюма, смешанного с лёгкими нотами земляники, и проходит внутрь, прикрывая за собой дверь. С последнего его визита прошло достаточно времени, чтобы забыть детали, но то, что он не выпустит из памяти никогда — это любовь к строгости и… жёлтому цвету. Именно поэтому уставший взор цепляется за цыплячьего оттенка подушки на небольшом диванчике, которые, несомненно, вызывают едва заметную улыбку в уголке потрескавшихся губ. Леон делает ещё несколько широких шагов по направлению к рабочему столу и осторожно обводит подушечками пальцев шероховатую поверхность рамки, подцепляет деревянный материал и заглядывает на лицевую сторону. На фото ничего, что напоминало бы Джоан, — его бывшей коллеге, — об их общем прошлом: ни героического кадра после разрушительных событий, ни тёплых посиделок командой в баре. Только настоящее: дети, сидящие в несколько рядов на специальных скамеечках на заднем дворе бывшего особняка. Что-то неприятно колет в груди, когда мужчина понимает, что она не оставила ровным счётом ничего, что бы связывало её с ним. Кеннеди отставляет рамку с детскими лицами обратно на место и оседает на краю стола из тёмной плотной древесины, направляя чуть рассеянный взор на ту часть кабинета, которая до этого момента была у него за спиной. Он замечает, что на вешалке у входа висит не только строгое чёрное пальто Стивенс, но и детский разноцветный шарф, завязанный бантиком, — видимо, кто-то из малышей оставил.
Знакомый запах духов теперь кажется объёмнее, будто проникает в самую глубь его лёгких, заключая в тиски из воспоминаний. Это не просто аромат знакомой женщины, это нечто более личное и настолько же болезненное: они не были парой в привычном понимании этого слова, но всегда ощущались ближе, чем кто-либо. А по-настоящему близкими людьми Леон мог назвать лишь тех, кто выжил в том аду вместе с ним и разделил горечь утраты. И если он с того дня стал матёрым, покрытым шрамами, псом, работающим на правительство без права выбора, то Джоан сумела спастись и ей даже хватило духу построить этот островок нормальной жизни. Кеннеди вдруг на мгновение прикрывает вмиг потяжелевшие веки. Ему здесь не место. Ему вообще нигде нет места. Это он чувствует, как никогда явно, пока, лениво опустив глаза в пол, рассматривает свои грязные армейские ботинки на её светлом паркете и ощущая себя чужеродным объектом.
Беспокойные размышления прерывает мягкий щелчок замка. Дверь спешно открывается, негромко скрипя петлями, и Стивенс замирает прямо там, на пороге. На ней излюбленный строгий кардиган, идеально сидящий на тонкой фигуре, очки для чтения сдвинуты на кончик носа, а в руке — папка с недавними отчётами о посещении пациентов. Увидев Леона, сидящего на её рабочем месте в неярком свете настольной лампы, Джоан не вздрагивает от неожиданности, — слишком уж давно привыкла к тому, что он появляется бесшумно, — однако её плечи на секунду напрягаются, словно натягивая невидимую броню и готовясь защищаться. Она берёт короткую паузу, окидывая внимательным взглядом зелёных глаз широкоплечую фигуру. Останавливается зрачками на том, как большие ладони сжимают край её рабочего стола, именно там, куда она обычно для удобства кладёт свои руки, когда задерживается допоздна. Стивенс почти физически ощущает витающую в воздухе неловкость, это буквально вторжение в её личное пространство, которое никому бы никогда не позволила. Но Леону почему-то позволяет остаться на месте.
— Мистер Кеннеди, Вы рано, — её голос звучит ровно, но в нём проскальзывают стальные нотки человека, привыкшего командовать хаосом: будь то масштабный коллектив лаборатории Амбрелла или целая толпа детей.
Леон не двигается, лишь немного склоняет голову, встречаясь с Джоан взглядом. В её глазах отражается тень общего прошлого, их совместной истории и той связи, которая когда-то была только между ними, но губы, подведённые бледно-розовой помадой, сжимаются, будто не хотят признавать этого. Кеннеди давит из себя привычную усмешку, за которой обычно прячет усталость.
— Мисс… — Он слегка запинается, потому что по старой привычке хочет назвать её по имени, но сейчас это бы прозвучало, как пощёчина — слишком интимно и неуместно. — Профессор Стивенс, — тут же поправляет он себя, коротко прочистив горло. — Ваша секретарша сказала, что Вы освободитесь к восьми. Я решил не ждать в коридоре. Мешаю?
Джоан молчаливо прикрывает за собой дверь, но пройти дальше от порога не решается, оставаясь стоять, прислонившись спиной к массивному косяку. Теперь между ними весь этот кабинет, как неосязаемая черта, нейтральная зона, в которой не позволено сближаться больше, чем на десять шагов.
— Вы всегда мешали, — отвечает Стивенс спокойным тоном, без намёка на приветливую улыбку или флирт. — Но раз пришли, значит, случилось что-то серьёзное, — она точно знает, что после того, что было, Кеннеди не посмел бы сунуться на её территорию без веской на то причины. Значит, он или его начальство в дерьме. Тотальном.
Она не спрашивает, как дела, не предлагает кофе. Она держит дистанцию, потому что знает: стоит сделать хотя бы шаг навстречу, просто спросить о самочувствии, и эта стена, выстраиваемая годами разлуки, в одночасье рухнет прямо к его ногам. А этого не должно произойти. Потому что в прошлый раз, когда Джоан позволила себе быть с ним ближе, чем просто «мисс Стивенс и мистер Кеннеди», он уехал на задание, и она три месяца не знала, жив ли он. Поэтому она ждёт, а он молча смотрит в её глаза, пока в тишине кабинета, прерываемой лишь тихим дыханием, звонким эхом отскакивает от стен то, что никто из них не решается озвучить вслух: «Я скучал. И я знаю, что ты тоже. Но мы не имеем права снова втягивать друг друга в этот ад».
Леон неторопливо поднимается с места, поправляя кобуру под кожанкой.
— Мне нужна Ваша экспертиза по одному веществу, — сухо цедит он, держась нарочито официально. — Правительство хотело бы, чтобы Вы взглянули на образцы конфиденциально. Я оставлю их здесь. — Мужчина кивает на небольшой металлический кейс, который оставил на стуле у двери, а затем широким размашистым шагом направляется к выходу.
На мгновение его высокая фигура оказывается чрезвычайно близко к Джоан, настолько, что она чувствует запах пороха и дорожной пыли, въевшейся в его кожаную куртку. Стивенс отступает на несколько шагов в сторону, освобождая проход, но вынужденно делает над собой усилие, чтобы не обернуться вслед уходящему Леону, поэтому глядит прямо перед собой в окно, затянутое вечерней темнотой, и, на собственное удивление замечает, как в нём отражаются их собственные силуэты, почти соприкасающиеся, но всё ещё разделённые невидимой преградой.
— Я взгляну завтра утром, — отчеканивает она каждое слово. — Отчёт пришлю курьером, как обычно.
Кеннеди стопорится на пороге, ловя себя на смешанных ощущениях не угасшей близости и одновременного холода в разговоре.
— Как обычно, — эхом повторяет он, и в этой короткой фразе звучит вся горечь их несостоявшегося совместного будущего, где всё должно было получиться иначе.
— Берегите себя, мистер Кеннеди.
Дверь за ним закрывается, и Джоан наконец позволяет себе выдохнуть. Делает несколько шагов на ватных от волнения ногах и касается пальцами стола в том месте, где только что сидел он. Столешница всё ещё помнит тепло его тела.