Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 3

Выходя из офиса, я пролистываю последний на сегодня рабочий чат и невольно бросаю взгляд на время, которое перевалило за половину девятого. Потраченные часы, кроме перерыва на кофе, уходят на закрытие давно тянущегося проекта, на которое начальство с самого начала сделало внушительную ставку, а обязанности, конечно, как руководителю отдела, были возложены на мои плечи, помимо ещё парочки основных заказов, с которыми я и так справлялась кое-как впритык. Выходя на новый международный уровень, мы подозревали, что будет больший спрос на услуги, но стоило лишь перейти на европейский и американский рынки, как основной костяк наших постоянных заказчиков из Питера и Москвы отошёл на второй план. Начальство, конечно, всеми усилиями старается удержать связь с российским рынком, но всё это приходится порой вывозить чуть ли не в одиночку. С одной стороны, я рада, что у меня появилось больше работы, да и зарплатой тоже не обидели, загруженность сильно помогла в первые месяцы расставания отвлечься от эмоций и забить голову чем-то отвлечённым. Чем меньше времени у меня оставалось на мысли о Максе, тем, как мне казалось, быстрее я забуду о его существовании. Но лента рекомендаций предательски выстраивается так, что я продолжаю видеть посты о нём или с его упоминанием, и глаз невольно цепляется за новую фотографию или небольшую вырезку из видео. Я искренне старалась заблокировать все упоминания по тэгам, которые могли бы перенести меня обратно к нему, но, оглядываясь на недавнюю ночь и очередную встречу, ничего из этого не помогло и вряд ли поможет. Даже спустя полгода в одиночестве, я всё ещё чувствую связь с Максимом. Четыре года отношений просто так не забываются, как и все те чувства, которые я отчаянно пытаюсь в себе всё это время подавлять, думая, что так будет лучше для нас обоих. Однако сердце предательски отзывается на его голос, мимолётные прикосновения прохладных пальцев и просто нахождение рядом. Тарасенко не нужно быть постоянно поблизости, чтобы я думала о нём. И даже сегодня, пока голова была занята работой, я мимоходом вспоминаю о прошлой ночи.

Добравшись до дома, я нехотя плетусь к двери квартиры, прокручиваю пару раз ключ в замочной скважине и захожу внутрь. Коридор растягивается гнетущей пустотой, ощущаемой каждой клеточкой моего уставшего после долгого трудового дня тела, а сердце отчаянно просится ближе к теплу, к чему-то знакомому и понятному. Такому же родному и привычному, как Максим, разгуливающий по этой квартире и знающий, что и где лежит, потому что я ничего не меняла после нашего расставания, оставляя привычки при себе. Бросаю сумку с ключами на полочке у зеркала, почти не глядя на своё отражение, которое меня вряд ли удовлетворит после затяжного дня, скидываю обувь у входа, не заботясь о том, чтобы оставить всё в обувнице и, сунув ноги в мягкие тапочки, лениво плетусь в гостиную. Диван так заманчиво глядит на меня из глубины комнаты, что мне даже свет необязательно включать, чтобы увидеть его мягкие округлые изгибы, освещаемые лишь светом фонарей, пробивающихся из-за неплотно прикрытых штор. Если я сейчас сяду на него, то моментально отключусь и даже не позабочусь о том, чтобы снять с себя одежду, в которой проходила весь день, поэтому, развернувшись на пятках, я шагаю в ванную, чтобы вымыть руки и, если позволят остатки сил, избавиться перед сном от макияжа. Однако стоит мне приоткрыть дверь в небольшую комнату, как я сталкиваюсь с прискорбной картиной, где на сушильной доске немного небрежно развешаны вещи Максима, которые я предложила сегодня сама завести. Если бы знала, что предстоит столько сил и времени убить на переговоры и конечные правки, не развязывала бы так сильно язык и ничего наверняка не обещала бы.

Но мысль поскорее с этим всем расправиться и снова стараться избегать дальше любого упоминания бывшего, придаёт немного сил. Я прощупываю джинсы и футболку, понимая, что они уже вполне высохли, не считая плотной ткани толстовки, ворот которой всё ещё влажный. Полагаю, Макс не сильно обидится, если я привезу ему не до конца высушенную одежду. Собрав в одну кучу все вещи, я принимаюсь их наспех складывать, параллельно печатая сообщение в телеграме: «Спишь?». Ответ не заставляет себя долго ждать, будто Тарасенко весь день сидел и выжидал момента, когда я напишу ему и предложу подъехать.

Макс: Нет, сижу над сценарием.

То, что он посвящает меня в свои дела, хотя я об этом не спрашивала, одновременно заставляет закатить глаза и выдохнуть с каким-то внутренним ощущением спокойствия. «Он всё ещё один», — эта мысль предательским грузом падает на мой и без того уставший разум. Я пишу короткое и лаконичное: «Я заеду?», на что буквально через несколько секунд получаю односложное: «Конечно». Клянусь, если бы все диалоги с Максимом выглядели именно так, я бы сочла, что ему всё равно на меня и наши отношения. Однако за все четыре года, что мы встречались и почти пять лет знакомства он редко, когда давал повод сомневаться в себе или в своём желании быть со мной.

Сложив все вещи в небольшой пакет, я всё же решаю смыть макияж перед выездом, потому что потом, зная себя, совершенно не останется сил ни на что и мне придётся завалиться спать прямо в одежде. Эта небольшая манипуляция занимает всего двадцать минут со всеми вытекающими уходовыми процедурами, однако я знаю, что завтра утром моя кожа скажет мне за это спасибо. Не в прямом смысле, конечно, но заботу о себе никто не отменял даже с сильной физической усталостью. Вызвав такси, я вновь натягиваю на ноги уже не такие уж и белоснежные кроссовки, покрытые тонким слоем пыли и песка от дорог. Спускаться в темноту совсем не хочется, ещё и это чёртово освещение всё никак не исправят в подъезде. Веки становятся совсем тяжёлыми, чуть ли не закрываясь по дороге к лифту, однако я встряхиваю голову и сильно-сильно зажмуриваюсь, чтобы немного прийти в себя и закончить то, за что уже моя нервная система потом, по идее, должна сказать спасибо. Почему-то в голове неустанно звучит мысль о том, что я всё это делаю, чтобы скорее избавиться от присутствия Максима в своей жизни, но сердце всё ещё помнит, как с ним было, желая поскорее вернуться в те чувства, которые мы дарили друг другу, когда встречались. Я отмахиваюсь от собственных странных противоречий и стараюсь отвлечься на какую-то глупую игру в телефоне, пока еду к квартире Тарасенко. Время, на удивление, пролетает быстрее, чем я предполагала, поэтому стремительно расплачиваюсь с водителем и, захватив вещи Макса, подхожу к до боли знакомому жилому комплексу. В памяти вспыхивает яркое воспоминание одного из наших свиданий, когда мы из-за ливня решили поехать к Тарасенко домой играть в видеоигры и целоваться. Но небольшой козырёк у входной двери так удачно скрыл нас от дождя, что мы, недолго думая, решили задержаться именно там, выполнив часть плана ещё до входа в его квартиру. Шум капель, с такой силой ударяющих по всем поверхностям вокруг, был уж слишком привлекательным, чтобы упустить возможность и не поцеловаться под дождём. Мы, смеясь, сбежали оттуда, как влюблённые и пристыженные школьники лишь спустя пять минут, когда нас чуть не пришибли дверью соседи. Тогда нам было очень неловко, Макс, судя по его рассказам, ещё пару недель стеснялся здороваться с той пожилой парой, однако сейчас, вспоминая всё это, моё сердце приятным волнующим трепетом отзывается в груди.

Пройдя внутрь здания, я со знанием дела подхожу к лифту, пересекаясь взглядами со знакомым консьержем. Он улыбается мне уголками губ, явно понимая, куда я собираюсь. То ли действительно помнит меня, то ли Максим предупредил о визите. Поднявшись на нужный этаж, я не спеша прохожу по коридору и останавливаюсь у двери квартиры Тарасенко, пытаясь собраться с духом и нажать на звонок.

Рука застывает над кнопкой, я даю себе несколько секунд, чтобы вобрать побольше воздуха в лёгкие и на выдохе наконец сделать это. Но стоит мне поднести палец к звонку, как дверь начинает издавать звуки: вначале дважды проворачивается защёлка с характерным звуком щелчков, затем слегка проседает ручка и уже после этого из приоткрытой двери показывается тёмная кучерявая макушка. Я машинально отступаю на парочку мелких шагов назад, чтобы не столкнуться лбом с выглядывающим из квартиры Максимом. Он тепло улыбается, распахивая дверь пошире, и упирается свободной ладонью в дверной косяк, окинув мой явно не самый свежий образ быстрым оценивающим взглядом.

— Привет, — негромко произносит он.

— Привет, — мямлю я. — Это твоё, — тут же протягиваю пакет с вещами, врезаясь рукой в его грудную клетку. Что-то во взгляде Макса меняется.

— Спасибо, — как-то неестественно тихо бормочет он, опустив взгляд своих карих глаз на содержимое пакета, задерживая пальцы на моём запястье дольше положенного. Я предпочитаю ничего не отвечать, уже намереваясь покинуть этот подъезд и жизнь Тарасенко, как он вдруг после затянувшейся паузы выпаливает. — Зайдёшь на чай?

Я вскидываю на него непонимающий взгляд и слегка хмурю брови, безмолвно спрашивая, к чему всё это.

— Подумал, может, ты хотела бы перекусить в знак благодарности, — нерешительно пожимает плечами он, отводя глаза куда-то в сторону, будто напрочь растеряв всю былую решительность. — Я тут кое-что приготовил на ужин, если хочешь, можешь присоединиться.

Вопросительно осматриваю сначала лицо Максима, затем ненароком заглядываю ему за плечо, пытаясь оценить обстановку.

— Не волнуйся, кухня цела, — с милой улыбкой на губах отшучивается он, и лёд между нами снова даёт трещину.

Я задерживаю взор на его карих омутах дольше, чем вообще планировала. Обдумываю все за и против, параллельно вспоминая, что в моём холодильнике только недельной давности суп и пара вялых помидор, потому что в последние несколько дней я только и делаю, что хожу на деловые ланчи и перекусываю прямо на работе, но сегодня, как назло, всё время пришлось провести в офисе и всё, что было мне доступно — это кофе и небольшая тарталетка, которые любезно прихватила коллега из ближайшей к нашему офису кофейни. Не скажу, что это был лучший перекус в моей жизни, но это буквально стало единственным источником энергии на весь оставшийся день.

Максим смотрит на меня с какой-то мольбой и внутренним волнением, улавливая каждое изменение в выражении моего лица. С тяжёлым вздохом, я наконец сдаюсь.

— Что готовил? — Мой голос звучит глухо даже в общей тишине подъезда. Лишь едва уловимые голоса где-то в соседней квартире дают ощущение реальности происходящего.

— Ризотто с креветками, — расплываясь в гордой улыбке, заявляет Тарасенко, отступая немного в сторону и любезно пропуская меня внутрь.

Я медленно, словно всё ещё внутренне сопротивляясь, переступаю порог давно знакомой квартиры и мельком окидываю взглядом интерьер. Всё на тех же местах, даже ключи всё ещё валяются на полочке у входа, несмотря на наличие держателя. Две пары кроссовок небрежно выставлены в ряд у стены, остальное, как и всегда, наверняка спрятано в шкафчике. Стягиваю с плеч кожаную куртку, накинутую перед выходом, Макс бережно забирает её у меня из рук, но тут же понимает, что пакет с его привезёнными вещами мешается. Он пару мгновений растерянно пялится то на пакет, то на мою верхнюю одежду, а затем произносит:

— Ты пока проходи, можешь руки помыть, а я скоро подойду.

Будучи сильно уставшей, я уже даже не пытаюсь накручивать себя лишними размышлениями. Меня, на самом деле, прямо сейчас мало волнует, как я доберусь посреди ночи к себе домой, как буду ощущать себя через полчаса, если не лягу в кровать. Единственное, что меня тревожит — это урчащий живот и дикий голод, который резко накатывает лишь сейчас, когда до носа доходит тонкий приятный аромат недавней готовки. Привычка Максима есть поздно вечером или среди ночи из-за сбитого режима сна сейчас определённо играет мне на руку.

Я прохожу дальше по коридору, оставляя Тарасенко справляться с вещами в одиночку, мерными шагами настигаю ванной комнаты и, щёлкнув выключатель, захожу внутрь. В отражении зеркала меня встречает чертовски уставшая девушка с пролегающими видимыми мешками под глазами, выбившимися из хвоста небольшими прядками светлых волос и поникшим взглядом. Стягиваю резинку, высвобождая волосы из уже не так плотно сжатого хвоста, слегка распрямляю и причёсываю пальцами, а затем, скептически окинув себя оценивающим взором, включаю воду. Наспех вымыв руки жидким мылом, источающим нежный аромат хлопка, я промакиваю пальцы светло-серым махровым полотенцем и внезапно задерживаю взгляд на баночке с кремом для лица. Оглянувшись через плечо, оцениваю обстановку и прислушиваюсь к шагам за дверью, надеясь не оказаться пойманной за невинной шалостью. Аккуратно обхватываю пальцами упаковку и подношу поближе, проворачивая крышку. Тот же запах персика, лёгкий и ненавязчивый, сладкий, но не приторный. Именно этот крем Макс стащил у меня около года назад из косметички, когда у него начала сильно сушиться кожа. Я, конечно, узнав об этом, помогла подобрать ему полный набор уходовых средств, но этот крем решила оставить ему, потому что для меня консистенция была слишком плотной, а Тарасенко уж слишком подходил этот запах персика. Уголки губ самопроизвольно приподнимаются в слабой улыбке, я плотно закручиваю крышку обратно и возвращаю крем на своё место.

— Тебе сделать чай или кофе? — Кричит со стороны кухни Максим.

Я покидаю стены ванной комнаты и выхожу к нему, следуя по знакомому коридору. В нос ударяет более яркий аромат специй, я специально принюхиваюсь и с наслаждением выдыхаю, на мгновение прикрыв веки и ощутив, как уже начинает сосать под ложечкой. Во рту собирается обильная слюна, которую я стараюсь поскорее сглотнуть.

— С ризотто? — Вскидываю бровь и наверняка со стороны выгляжу, как избалованная девчонка, взращенная на дорогих блюдах и со знанием удачных сочетаний.

— Есть белое вино, но я подумал… — Начинает оправдываться Тарасенко, повернувшись ко мне вполоборота с растерянным взглядом шоколадного цвета глаз.

— Ты иногда слишком много думаешь там, где не следовало, — с усмешкой парирую я, не давая закончить фразу, неспешно прохожу вглубь кухни и, упершись ладонями в края островка, гляжу на Максима внимательно, изучающе, почти что пытливо.

На щеках Тарасенко проблёскивает едва заметный румянец, он опускает глаза в пол, перетаптываясь с ноги на ногу, затем резко спохватывается и произносит:

— Присаживайся, я открою бутылку, — его ленивая интонация в голосе навевает мне прежнее спокойствие и повседневность, прокравшуюся в нашу совместную жизнь после года отношений.

Я практически не отрываю глаз от умелых движений рук Макса, слежу за тем, как он роется в шкафчике, пытаясь найти штопор, затем — как вкручивает острие в деревянную пробку.

— Шардоне? — Как бы невзначай интересуюсь я, подперев подбородок ладонью и наблюдая за тем, как напрягаются мышцы на теле бывшего парня, который с таким усердием вкручивает поглубже штопор и с характерным хлопком вытаскивает пробку из бутылки.

Тарасенко коротко угукает в ответ и выуживает свободной рукой два бокала, придерживая за ножки всего тремя длинными тонкими пальцами. Так филигранно, что я невольно засматриваюсь на эти мелкие естественные движения, украшающие каждую частичку в образе Максима. Он одет в свободную чёрную футболку, свисающую с его худощавых плеч, широкие серые домашние штаны и простые тапочки. В стёклах его очков периодически мелькают огоньки от потолочных ламп, но я не упускаю из виду и его короткие, обрывочные взгляды, брошенные как бы между делом. Нет абсолютно ничего примечательного в том, как он одет, но общее восприятие не даёт мне отделаться от мысли, что Тарасенко и правда выглядит хорошо, возможно, даже лучше, чем я помню.

— Тяжёлый день? — Мягко улыбается Максим, подходя к столу, за которым я сижу и бесстыдно пялюсь на него со стороны. Он аккуратно ставит бокал около меня, затем ещё один — поближе к себе и, слегка наклонив бутылку, разливает вино.

Желтоватая прозрачная жидкость осторожно касается стеклянных стенок, неспешно стекая вниз и заполняя дно. Я зависаю ненадолго, наблюдая за захватывающим действом, поэтому не сразу реагирую на вопрос. Тарасенко снисходительно хмыкает себе под нос и присаживается на стул напротив, терпеливо ожидая ответа.

— Скорее длинный, — звучно вздыхаю я, пытаясь передать через это всю степень усталости. — Закрыли сегодня проект, который нам дали на выполнение в сжатые сроки. Два месяца тотального разрыва задницы.

Макс глядит на меня с таким неподдельным интересом и вниманием, что я растерянно запинаюсь и отвожу взгляд на наполненный бокал, будто боясь столкнуться вновь с его изучающими глазами.

— Ты довольна результатом? — Продолжает сыпать вопросами он. Правда интересно или просто делает вид?

— Вполне, — неопределённо дёргаю плечом я, подхватывая ножку бокала двумя пальцами и притягивая поближе к себе. — Наша команда проделала колоссальную работу за эти месяцы. Можно считать, что это наш личный рекорд по срокам сдачи.

— Ну вот видишь, — тепло улыбается Тарасенко, — если ты так говоришь, значит, все потраченные ресурсы того стоили, — его слова действуют на меня, как успокоительное. Он всегда криво, но очень мило хвалил мои успехи, что не может не вызвать ответную улыбку. — Ты умница, Ника. Надеюсь, начальство выделит тебе оплачиваемый отпуск после такого? — Максим разрывает зрительный контакт и возвращается за ужином. Обе тарелки уже наполнены ризотто, поэтому всё, что остаётся — это подать их к столу с приборами.

— Павел Степанович ушёл от темы, когда я заговорила с ним об этом, — грустно хмыкаю я, слегка болтая содержимое в бокале. Затем приподнимаю его чуть выше и, оценив аромат, решаю пригубить. Яркий, насыщенный, немного кисловатый вкус обволакивает язык. Я облизываюсь, смакуя остальные нотки на губах, когда Тарасенко ставит передо мной не очень симпатично поданное, но однозначно вкусно пахнущее блюдо.

— Он ещё держится на этой должности? — Удивлённо интересуется Макс, вскинув густую тёмную бровь и наконец присев рядом.

— Старый маразматик со-основатель компании и владеет третьей частью акций, — как бы ни было прискорбно это признавать, но факт остаётся фактом. — Никто не попросит его с должности, пока двое других не решат выкупить его долю.

— Звучит хреново, — сочувственно бормочет Тарасенко, присаживаясь на стул напротив меня и придвигаясь поближе. — А на пенсию ему ещё не пора? — Шутливо вопрошает он, обхватывая пальцами вилку и незаинтересованно тыкая в свою тарелку.

— Он всех нас переживёт, так что... — Недовольно бухчу я и поджимаю губы.

— В любом случае ты профессионал, так что твои навыки могут оценить по достоинству и в другой фирме, — пожимает плечами Максим, набирая немного ризотто на вилку и укладывая себе в рот. Он не спеша прожёвывает рис с кусочком креветки, поглядывая на меня, из-за чего я невольно сглатываю вязкую слюну, вставшую поперёк горла. — Ты чего не ешь? — После недолгой паузы Тарасенко всё же замечает то, что я практически неподвижно сижу на месте и даже не притрагиваюсь к ужину. — Мышьяк не подмешивал, убить не пытаюсь. Споить... — Он наигранно задумывается, переводя взгляд на открытую бутылку вина, — ну, может, слегка. — Не получив реакции на свою безобидную шутку, Макс тянется рукой в мою сторону и легонько накрывает своей ладонью мои пальцы, покоящиеся на столе. — Ты чего?

— Ничего, — оживившись, я встряхиваю сонную голову и, вынырнув из-под руки Тарасенко, беру вилку, отзеркаливая его действия и пробуя приготовленное им блюдо. Слегка стушевавшись, Макс меняется в лице, но, видимо, предпочитает ничего не говорить. Ни и славно, потому что я бы не смогла, глядя ему в глаза, сказать, что скучала по такой эмоциональной близости с ним, по его словам поддержки, даже по этим коротким разговорам о том, как прошёл день. — Слушай, а это очень вкусно! — Смакуя каждый кусочек, тяну я. — Мне нужен этот рецепт, — закидывая ещё одну порцию ризотто себе в рот, бубню, активнее пережёвывая ужин, который становится одновременно всеми приёмами пищи за день.

— Хорошо, — расплывается в довольной улыбке Максим. — Скину тебе ссылку, — его глаза очаровательно сияют от энтузиазма в моём голосе, в то время, как я смущённо упираюсь взглядом в свою тарелку и боюсь снова посмотреть в его лицо, потому что с трудом сдерживаю собственную улыбку до ушей. Проходит ещё пара минут, пока мы сидим в тишине, после чего Тарасенко вдруг произносит: — Ты вчера сказала, что у тебя пружина из дивана вылетела, — я вскидываю на него непонимающий взгляд и коротко киваю в ответ, пытаясь понять, к чему он клонит. — Может, я вызову мастера и он посмотрит, что можно сделать?

Я нервно вожу зубьями вилки по поверхности тарелки, бездумно перемешивая по кругу остатки ужина. Каждая мышца во мне напрягается, стоит осознанию его слов дойти до уставшего разума.

— Не нужно, — тихонько отзываюсь я, упершись взглядом в кусочки креветок. — Я сама как-нибудь справлюсь.

Максим неодобрительно шмыгает носом и звучно кладёт вилку на край тарелки.

— Почему? — Вопрос звучит, как угроза моей безопасности. Угроза для возведённой стены между нами, чтобы не было так больно. Угроза, которая так и норовит растопить лёд в моём сердце.

— Потому что ты больше не мой парень, — сухо цежу сквозь зубы я, вскидывая на Тарасенко взгляд исподлобья.

Максим молчит всего несколько секунд, глядит на меня так, словно вовсе не ожидал услышать нечто подобное из моих уст, несмотря на то, что я уже много раз повторяю это как мантру. Скорее даже не для него, а для самой себя, будто пытаясь убедиться в том, что между нами и правда всё кончено.

— Верно, — с ноткой грусти хмыкает он. — Я не твой парень с того самого момента, как ты согласилась выйти за меня, — дерзость в его голосе подкрепляется в конце фразы плотно сжатыми губами. Макс смотрит на меня испытующе, словно ожидая ответной реакции, но я молчу. Мне правда нечего ему сказать прямо сейчас, кроме:

— Всё кончено, Макс.

Слова болезненно бьют под дых, я кое-как сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться прямо при нём, медленно вбираю через нос полные лёгкие воздуха и неотрывно гляжу в его карие глаза, которые в данный миг кажутся почти чёрными.

— Всё, что между нами было никогда не уйдёт до конца, — спокойным тоном парирует Тарасенко. — Мы можем попробовать быть хотя бы друзьями, — нерешительно дёргает плечами он, не разрывая зрительного контакта.

Я лишь насмешливо хмыкаю себе под нос, слегка мотая головой.

— Ты правда в это веришь? — Фыркаю в ответ. — Веришь, что мы сможем быть просто друзьями? Что нам обоим этого хватит? — Тон голоса сменяется на властный, недоверчивый, немного надменный.

— Почему нет? — Искренне недоумевает Максим, отодвинув тарелку в сторону.

— Ты буквально ночью заявился ко мне с признанием в любви! — Эмоционально всплёскиваю руками я.

— Я был пьян, Вероника, ты же знаешь, — с серьёзностью в голосе отчеканивает он.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Слышал такую поговорку? — Складываю руки на груди в замок, на подсознательном уровне надеясь так защититься. От этой ситуации, от этого разговора, от своих собственных чувств, которые так чертовски сложно скрывать. — Хочешь сказать, что это неправда? — Я не сразу понимаю, зачем задаю этот вопрос. То ли из-за эгоистичного желания потешить своё самолюбие и убедиться, что Максим всё ещё зависим от меня, то ли искренне желая услышать подтверждение его пьяной выходке.

Молчание длится невыносимо долго. Я торопливо встаю со стула, прервав неудавшийся ужин, и направляюсь к выходу, но Тарасенко шустро хватает меня за локоть и заставляет остановиться, развернувшись к нему лицом.

— Я скажу, что это ложь только если ты тоже скажешь, что больше меня не любишь, — он смотрит на меня мучительно искренне и с мольбой, будто просит о чём-то, чего просить не имеет права. Я с трудом выдерживаю ту пару секунд, что неотрывно гляжу в карие омуты напротив, стараясь не захлебнуться от собственных переполняющих чувств. — Ника? — От затянувшейся паузы шепчет Максим.

Резко вырываю руку из хватки Тарасенко и направляюсь к выходу. Не могу я с ним говорить, не могу признать то, в чём сама ещё не до конца уверена. Я хочу его забыть, хочу оставить всё в прошлом, но почему же так больно и одновременно хорошо, когда он рядом? Почему, когда он смотрит так тепло в глаза, мне кажется это невероятно естественным? Почему от его прикосновений мурашки до сих пор бегут по позвонкам?

Наспех обувшись, я хватаю куртку с вешалки и выбегаю в подъезд, оставляя Максима наедине с собой и своими мыслями. Глаза стремительно застилают подступившие слёзы. Кое-как вызываю такси и злостно тычу множество раз в кнопку вызова лифта, словно каждое мгновение моего промедления лишает меня шансов вырваться из этого плена печали и постоянных потерь. На эмоциях я леплю носком кроссовка по металлической поверхности двери, и она тут же распахивается, выпуская женщину с собакой. Я виновато поджимаю губы и почти задыхаюсь от слёз и осознания всей абсурдности ситуации. Хочется поскорее упасть в кровать и заснуть спокойным сном, чтобы завтра даже не вспомнить обо всём этом паршивом дне.