Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 5

Часы, проведённые в коридорах больницы, ощущаются целыми сутками. Моё тело до того истощено эмоционально и физически, что я уже не забочусь о своём внешнем виде или положении, в котором время от времени проваливаюсь в беспокойный сон. Я просто обнимаю себя за плечи, кутаясь в отданное Максом худи, и сползаю вниз по спинке стула, на котором отсидела, кажется, всю пятую точку. Тарасенко иногда тормошит меня, легонько гладит по плечам, чтобы я проснулась, потому что, как выясняется, я периодически дёргаюсь во сне и бормочу что-то невнятное. Ожидание — худшее, что можно придумать, когда твой родной человек борется за жизнь в палате, в которую тебя даже не пускают. Врач сказал, что мы сможем навестить отца не сразу после операции, поэтому всё, что нам остаётся делать — это просиживать задницы в коридоре и терпеливо ждать.

— Я, наверное, сбегаю в магазин, — слышу я сквозь дрёму негромкий голос Тарасенко, а затем неспешные шаги, эхом отлетающие от белоснежных стен коридора.

Когда я, в очередной раз дёрнувшись от дурного сновидения, наконец разлепляю веки, то не обнаруживаю рядом Максима. Мама сидит через два стула от меня и, упершись локтями в колени, устало опускает голову с шумным выдохом. Её ступни беспокойно метаются по полу, словно терпения сидеть на том же месте совершенно не хватает. Она топает носком своего ботинка, будто отбивая хаотичный и понятный только ей ритм, и что-то напевает себе под нос, видимо, пытаясь таким образом хоть как-то успокоить накалённые до предела нервы. Её беспокойство, отражённое в каждой части напряжённого тела, передаётся и мне. Я неуютно ёрзаю на месте и оглядываюсь по сторонам. От осознания того, что Макса нет ни рядом, ни где-то поодаль, но всё ещё в поле зрения, моментально вгоняет меня в ещё большую тревогу и уныние. Почему-то внутренне есть потребность в его присутствии, как будто одно лишь его выражение лица и с теплотой смотрящие шоколадного цвета глаза немного меня успокаивают и приводят в чувства, а сейчас вокруг лишь давящие на подсознание белые кафельные стены и молчаливое ожидание худшего.

— В ближайшем магазине не было ничего путного, поэтому я решил заказать доставку, — Тарасенко появляется в дверном проёме резко и внезапно. Я даже немного подскакиваю на месте, завидев его лохматую кучерявую макушку. — Надеюсь, никто не против пиццы? — Он переводит взгляд с двух коробок в своих руках на нас с мамой и вопросительно смотрит то на моё лицо со всеми прелестями недосыпа, то на уставшую, когда-то без пяти минут, тёщу.

Мои губы трогает едва заметная улыбка, Максим поправляет очки на переносице и озадаченно интересуется:

 — Я что-то пропустил? — Непонимание в его голосе и изнурённое выражение лица, которое он всеми силами старается спрятать за натянутой улыбкой, заставляют меня закусить внутреннюю сторону щеки, лишь бы не расплакаться снова.

Почему он всё ещё здесь? Почему так старается ради меня? Почему вообще поехал со мной, хотя мы уже давно расстались, да и последняя наша встреча была, мягко говоря, неприятной?

— Спасибо, Максим, — с тёплой благодарной улыбкой мама поднимается со своего насиженного места и, шаркая подошвой ботинок по полу, подходит к Тарасенко, принимая из рук одну коробку. — Я рада, что ты здесь, с нами. Нам с Никой нужно сейчас надёжное мужское плечо рядом, — она с родительской гордостью накрывает его бородатую щёку ладонью и легонько проводит вниз, глядя прямо в глаза.

Тарасенко, явно воодушевлённый её сладкими речами, слегка смущается и с трудом сдерживает довольную улыбку в уголках губ, затем подходит ко мне и присаживается рядом, протягивая ещё тёплую коробку с ароматной пиццей.

— Пепперони, твоя любимая, — он элегантно откидывает крышку в сторону и подсовывает мне еду чуть ли не под самый нос.

— Я не голодна, — несильно отталкиваю руку Макса в сторону и отворачиваю голову в другой бок, как маленький капризный ребёнок, которого пытаются покормить кашей, а не чем-то более съестным. Из-за всего пережитого стресса я перестаю замечать собственные потребности. Не понимаю, когда хочу есть или пить, периодически проваливаюсь в обрывочные попытки поспать, но по итогу удаётся лишь немного подремать, и из-за этого ощущения по всему телу отвратительные.

— Мы здесь со вчерашнего вечера, в отель ехать ты отказалась, к твоим родителям домой отказалась ехать твоя мама, — наставническим тоном проговаривает Максим. Кажется, что ещё чуть-чуть и он поставит руки в боки и топнет ногой, лишь бы я прекратила препираться и сделала хоть раз так, как скажет он. — Вы нормально не высыпаетесь, так позволь хотя бы покормить тебя, — голос становится снова мягким и бережным, Тарасенко совершенно не умеет мне указывать, и я нахожу это милым, потому что любые его попытки вразумить меня в подобные моменты превращаются в самую тёплую и искреннюю заботу, которую Макс пытается донести уговорами и просьбами. Поняв, что я молча его игнорирую, Тарасенко с тяжёлым вздохом укладывает себе коробку на колени и свободной рукой подхватывает один сочный кусочек, поднося его к моему лицу. — Давай, Вероника, тебе нужно поесть, — упрямо произносит Максим. — Твоя голодовка не сделает никому лучше.

Я слегка отклоняюсь назад в попытке ускользнуть от Тарасенко и его намерения затолкать мне кусок пиццы в рот, но из-за тумана в голове и плохой координации от чувства сильной усталости и недосыпа, не рассчитываю тот факт, что могу завалиться спиной прямо на близстоящий стул, а Макс несомненно этим пользуется. Навалившись на меня своим телом, он лениво обводит взглядом черты моего лица, ненадолго задерживаясь на губах. Мелкие мурашки странной волной прокатываются по позвонкам, заставляя потерять бдительность.

— Я не выпущу тебя, пока ты не съешь хотя бы кусочек, — его лисий прищур раздражает ещё сильнее, но сил бороться, толкаться или пытаться спихнуть с себя его тело не остаётся, поэтому я нехотя поворачиваю голову в сторону пиццы и надкусываю немного теста с соусом и кусочками колбасы. — Умница, — хвалит меня Максим, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пнуть его ногой. — Видишь, это было несложно, — он приподнимается и выпрямляется в спине, протягивая мне в руки кусок пиццы.

Недовольно пыхчу как паровоз и всё ещё стараюсь увильнуть от вынужденного перекуса. Внутри неприятно прокатывается изжога из-за потревоженного организма, Макс глядит на меня так, словно готов и правда сунуть мне этот несчастный кусок в рот, пока я не поем.

— Пожалуйста, Ника, — с мольбой и одновременным отчаянием в голосе тянет Тарасенко. — Что бы сказал твой отец, если бы узнал, что ты моришь себя голодом из-за него? — Максим знает, что использует грязный и совершенно нечестный приём, который определённо сработает.

Я недовольно хмурюсь и гляжу на Тарасенко, как на врага народа.

— Ну и что ты предлагаешь? — Недовольно бухтит он. — Мне тебя покормить из рук?

Закатив глаза, я молчаливо принимаю надкусанную пиццу и лениво жую тесто. Не хватало ещё разыгрывать глупые сценки на глазах матери! Не без труда осилив принесённый Максом ужин… Или обед. Чёрт, который вообще сейчас час? Тянусь к своему телефону и мельком заглядываю в экран. Куча оповещений из рабочего чата, несколько пропущенных от коллег и одно письмо на почте от начальника. Кликаю по экрану смартфона и открываю сообщение, пробегая глазами по основной сути: «Мне бесконечно жаль, что Вам приходится сейчас это переживать, Вероника Евгеньевна. Надеюсь, что с Вашим отцом всё будет в порядке. Я донесу до сведения секретаря, вам оформят несколько выходных за счёт фирмы. С уважением, Павел Степанович».

— Что за хрень?! — Вслух выпаливаю я и тут же вскидываю обеспокоенный взгляд вверх, оценивая обстановку и присматриваясь к лицам вокруг.

— Что такое? — Невинно хлопая ресницами, спрашивает Максим, слегка вскинув бровь.

— Откуда мой босс знает о том, где я и что происходит? Я так растерялась от новостей, что забыла предупредить коллег, — встряхиваю тяжёлую голову и интенсивно смаргиваю пелену перед глазами.

Тарасенко поджимает губы в тонкую полоску и отводит взгляд в сторону, будто больше не в силах поддерживать зрительный контакт.

— Может, ты написала и просто забыла об этом? — Предполагает Максим с какой-то странной неестественной интонацией. — Тебе столько пришлось пережить за последние два дня, наверное, просто устала и не помнишь.

Я недоверчиво хмыкаю себе под нос и открываю отправленное ранее с моей почты сообщение. Строчки, в которые я так отчаянно пытаюсь вчитаться, совсем не похожи на что-то знакомое. Переведя взгляд на профиль Тарасенко, я как бы невзначай произношу:

— Я так никогда не обращаюсь к начальству, — Максим теряется от моих слов и не находит, что сказать. — Ты отправил за меня сообщение? — Вопрос вырывается сам собой, стоит мне пристально взглянуть в чёткий профиль лица бывшего парня. Тот же в свою очередь беспокойно мечется взглядом по коробке с пиццей на своих коленях и практически не шевелится, будто надеясь, что я его вдруг потеряю из виду, если он перестанет дышать. А судя по выражению его лица, это вполне возможно.

— Понимаешь, — с какой-то несвойственной неловкостью в голосе бормочет Максим. — Ты была такой грустной и потерянной, почти не разговаривала и совсем не брала в руки телефон. А он всё это время лежал в твоей ручной клади и разрывался от новых сообщений, — лепечет он, пытаясь объясниться так, чтобы не остаться виноватым по итогу. Кажется, он и правда преследовал только желание помочь мне, а не навредить или влезть в мою жизнь ради собственной выгоды. Хоть и попробовал поначалу скрыть правду, которая никогда от меня не укроется. — Я знаю, сколько ты пахала ради этой должности, — звучно сглатывая вязкую слюну, продолжает Тарасенко. — И эти прогулы не должны создавать проблемы в и без того сложной ситуации.

Молчание затягивается, я лишь гляжу в его карие глаза и пытаюсь понять настоящую мотивацию всех этих действий. Моё сердце волнительно отзывается на едва заметную беспокойную улыбку в уголках тонких, немного обветренных губ, на усталость, которая видимыми синяками пролегла под глазами, и на слова, сказанные с таким трепетом. Я и сама не замечаю, как глаза становятся влажными от подступивших слёз. Шмыгаю носом, стараясь сдержать эмоции, но выходит откровенно плохо. Максим глядит на меня с неподдельным удивлением и непониманием происходящего.

— Прости, я… — Запинаясь, быстро извиняется он. — Мне хотелось немного помочь тебе.

— Я знаю, Макс, — на выдохе давлю из себя я немного хриплым от вставшего в горле кома эмоций и невысказанных мыслей. — Спасибо, — благодарность вырывается прямо изнутри, будто идёт от самого сердца. Я должна была сказать ему это давно, но почему-то долго предпочитала молчать.

Губы Тарасенко трогает слабая улыбка. Он слегка наклоняет голову вбок и коротко кивает, принимая мою признательность. Я правда благодарна Максу за то, что он остаётся рядом даже тогда, когда, по логике вещей, не должен. Уверена, что будь он уже в новых отношениях, я бы точно осталась лишь воспоминанием в его жизни и не имели бы веса ни мои переживания, ни моя печаль, ни мои страхи. Но почему он всё ещё один — остаётся повисшим в воздухе вопросом уже долгие месяцы. Он будто и не пытается никого искать, да и то признание на пороге моей квартиры, сказанное под алкоголем, всё ещё железными тисками держит моё сознание и не стремится отпустить. Мне бы хотелось спросить у него обо всём, что тревожит мой беспокойный разум, но не сейчас и не здесь. В данный момент я просто рада, что он рядом, терпит мои капризы и всеми силами пытается помочь.

То ли мама подкрадывается так тихо и незаметно, то ли мы ненадолго остаёмся поглощённые друг другом и этими молчаливыми переглядками, но я слегка вздрагиваю и смущаюсь, когда в нашей тихой идиллии проскальзывает голос.

— Можно своровать у вас кусочек? — Спрашивает мама, параллельно подхватывая загорелое тесто с большим количеством пепперони. Мы даже ответить не успеваем, как она надкусывает немного пиццы и с удовольствием прожёвывает, слегка причмокивая.

Появление третьего человека слегка разряжает обстановку, я распрямляю плечи и всё же решаю немного поесть, учитывая старания Максима и тот факт, что мне бы и самой не хотелось упасть в голодный обморок, когда доктора скажут, что отец очнулся и к нему можно будет зайти в палату. О худших вариантах развития событий я и так размышляю последние сутки, пора набраться немного оптимизма от Тарасенко и думать о хорошем, насколько это вообще возможно. В конце концов маме тоже нужна наша поддержка, а если я буду всё время ходить с кислой миной на лице, то и она рано или поздно сломается, не всё же время тянуть проблемы на себе и делать вид, что всё в порядке, когда это далеко не так.

— Знаете, я уже очень давно думаю, где лучше провести вашу свадьбу, — неожиданно спохватывается мама, проговаривая свой монолог с энтузиазмом в голосе и набитым ртом. Мы с Максимом коротко переглядываемся, явно не ожидая такого поворота событий. Тарасенко прочищает горло негромким покашливанием и выпрямляется в спине, более настойчиво глядя в лицо мамы. — В Самаре осталось не так уж и много наших родственников, — задумчиво продолжает она, вскинув бровь, — я хоть и люблю этот город, но архитектура приятнее в Питере.

— Мам… — Осторожно начинаю я, глядя на неё исподлобья. Максим аккуратно сжимает мою дрожащую ладонь в своей и одаривает меня успокаивающим кивком головы, показывая, что он рядом и готов поддержать всё, что я осмелюсь произнести вслух. — Мне кажется, сейчас не время думать об этом, — косо поглядываю в сторону двери, ведущей в палату, откуда долгие часы доносится только неприятный писк от кардиомонитора и куда периодически заглядывают медсёстры и лечащий врач, говорящий лишь о том, что новостей нет.

— Ох, милая, — вздыхает мама, присаживаясь рядом и выуживая из сумочки небольшую упаковку влажных салфеток. — Время так быстро проходит, — её голос приобретает какие-то далёкие, немного мечтательные нотки с примесью глубокой печали и сожаления, — когда думать, если не сейчас? — В уголке её губ проскальзывает маленькая улыбочка. Мама тщательно протирает каждый палец на руке салфеткой, вытирая жирные следы от съеденной пиццы, а затем, глядя на меня, добавляет: — Вы ещё такие молодые, многого не видите, — она укладывает свою тёплую ладонь поверх наших сцепленных с Максом рук и несильно сжимает пальцами. По телу моментально проходится странный импульс, будто небольшой заряд тока. — Берегите друг друга, пока есть такая возможность, — мама поджимает губы в попытке сдержать эмоции, но я-то вижу, как в уголке её морщинистых глаз скапливается влага. Она шумно вбирает воздух через нос и быстро отстраняется, повернув голову в другую сторону и делая вид, что что-то заметила там, а не старается держать эмоции в узде, не показывая их нам.

В груди болезненно ноет от услышанного. Я слегка дёргаю плечами под плотной тканью чужого худи и зарываю шею в вороте, словно в попытке скрыться от прохладного потока ветра, с силой хлынувшего по оголённому участку кожи. Каждой клеточкой своего тела ощущаю проницательный взгляд Тарасенко на мне, но упрямо не поворачиваюсь к нему, будто одна встреча с его карими глазами, одна мимолётно пущенная слеза — и я сдамся в лапы истерики, а мне этого совершенно не хочется. Максим осторожно переплетает наши пальцы и накрывает мою руку свободной ладонью, полностью закрывая от внешнего мира небольшой, но важный участок моего тела. Безымянный палец непонятно начинает зудеть, стоит вспомнить ощущение прохладного металла кольца, которое я носила до самого момента расставания не снимая.

Дальнейший разговор совсем не клеится, поэтому мы просто продолжаем трапезничать, перекидываясь короткими банальными фразами с просьбами подать бутылочку воды или поделиться салфеткой. Макс не отходит от меня ни на шаг, видимо, почуяв безнадёжные позывы в моих движениях и голосе. Я и правда начинаю сдавать позиции в своей тревоге, уже едва ли контролируя беспокойный топот или дрожание пальцев, иногда встаю со своего места и вышагиваю однообразную дорожку туда-сюда по коридору.

— Клянусь, если ты не прекратишь ходить из угла в угол, меня вырвет, — откидывая голову назад и упершись затылком в стену, по-актёрски возмущается Тарасенко. Кадык на его шее от этого движения выделяется сильнее, отчего я ненароком опускаю злобный взгляд с его лица на подрагивающий выступ в окружении нескольких видимых голубых венок.

— А если ты продолжишь что-то бубнеть по этому поводу, я тебя ударю, — фыркаю я в ответ, не церемонясь с формулировками.

— Давайте без рукоприкладства, — отзывается сидящая рядом мама. — Каждый справляется со стрессом по-своему. Будьте мягче друг с другом.

Я и забыла, какие ценные наставления она даёт. Мы так давно не виделись с глазу на глаз, что я стала терять ту красную ниточку, которой пронизаны все наши годы отношений с Максимом. Если бы не мама, мы бы расстались намного раньше из-за моего вспыльчивого характера или безэмоциональности Тарасенко, из-за глупых бытовых проблем или ссоры на пустом месте. У нас было много взлётов и падений, немалую часть из которых парой простых, но глубоких по смыслу фраз помогала решить моя мама. Только вот ключевую ссору мы утаили от неё, возможно, именно из-за этого молчания мы так и не сумели найти лестницу, которая помогла бы нам подняться обратно. Уверена, узнай обо всём мама, она бы нашла то самое ёмкое выражение, которое в моменте решило бы все наши проблемы и заставило пересмотреть наши взгляды, вот только всё потраченное на обиды и одиночество время и брошенные в порыве эмоций фразы не вернуть назад.

Максим открывает рот, намереваясь что-то сказать, но вышедший из палаты отца врач заставляет позабыть о диалоге и поднятой ранее теме за одно мгновение. Мужчина подходит к нам ближе и, заведя руки за спину, начинает говорить:

— Общие показатели в норме, однако он всё ещё не приходит в себя, — голос доктора низкий, но не грубый. Слышно, как он проговаривает это немного мягче, чем разговаривал с нами до этого, будто даже за годы врачебной практики в нём сохранилось сопереживание и искреннее волнение за каждого своего пациента и его семью. Тяжело таким людям в этом мире, но внутреннее чувство благодарности тёплой волной разливается в моей груди. — Я могу запустить вас по одному, постарайтесь с ним поговорить, можете провести немного времени рядом. Возможно, присутствие близких поможет ускорить процесс пробуждения.

Мы с мамой переглядываемся, заранее понимая, кто зайдёт в палату первой. Она слегка мнётся на месте и волнительно сжимает пальцы в кулаки, будто боится сделать шаг в неизвестность. Я не видела отца на протяжении долгих месяцев, а мама наблюдала за его состоянием всё это время, но даже она переживает от новой встречи после операции и пережитого папой инфаркта. Я читала несколько статей о том, как может поменяться лицо и тело после подобного, а учитывая тянущуюся болезнь всё может быть ещё хуже, чем кто-либо из нас себе представляет. Мама распрямляет плечи, окидывая меня и Максима коротким решительным взглядом и подходит к двери, ведущей в палату. Слегка дрожащей рукой касается дверной ручки и медленно нажимает на неё с плавным толчком от себя. Дверь с лёгким скрипом поддаётся и приоткрывается перед её лицом. Я машинально приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю внутрь помещения, но ничего, кроме таких же холодных белых стен и краешка больничной койки, окружённой кучей работающих аппаратов, не замечаю.

В груди затягивается тянущее неприятное чувство волнения и ожидания, я порываюсь снова скользнуть вдоль коридора, чтобы успокоить нервы, но Максим быстро перехватывает меня за запястье и притягивает к себе. От бессилия собственного тела я вяло поддаюсь его рывку, Тарасенко обнимает меня за плечи, и я плотнее жмусь к его крепкой груди, вдыхая приятный, уже едва уловимый аромат почти выветрившегося парфюма. В его руках я немного расслабляюсь и шумно выпускаю поток горячего воздуха через рот. Максим бережно держит меня в своих объятиях, аккуратно поглаживая по затылку и плечам, а я безвольной куклой повисаю на нём, слегка обхватив руками его талию. Не знаю, сколько мы так стоим в компании друг друга, но в какой-то момент дверь в палату приоткрывается и из неё неспешными шагами выходит мама. Её плечи поникшие, а взгляд пустой, она с трудом перебирает ногами по полу и молчаливо усаживается на ближайший стул в коридоре. Мама вдруг роняет голову на раскрытые ладони и проводит пальцами по лицу, и только в этот момент я замечаю, как содрогаются её плечи от беззвучных рыданий. Она трясётся, тихонько всхлипывает, но продолжает молчать. По её ссутулившимся плечам можно сделать лишь неутешительные выводы о том, что она увидела. Я боязливо гляжу на Максима — единственного человека, в ком до сих пор чувствую опору, — он стоит нерушимой статуей, плотно сжимая губы. Знаю, что ему нечего сказать — всё написано на лице. Тарасенко мягко гладит меня по предплечью и осторожно сжимает пальцами локоть, словно боясь отпускать одну в палату. Его взгляд рассеянный и немного потерянный в пространстве, видимо, не только меня потрясло то, как на наших глазах сломалась женщина, которая долгие годы была олицетворением слова «сила».

С трудом вобрав в лёгкие побольше воздуха, я рвано выдыхаю через рот и тут же льну обратно к Максиму, будто только он способен провести меня дальше во тьму. Он без слов понимает меня и несильно обхватывает мою руку своей ладонью. Это прикосновение успокаивающей волной отдаётся по всему телу, вселяя в меня мнимую надежду на лучшее. Мы одновременно делаем небольшой шаг вперёд, сталкиваясь с гладкой поверхностью двери и надписью: «Палата №19». Я ещё пару секунд стою на расстоянии вытянутой руки и набираюсь смелости коснуться ручки. Когда пальцы накрывают прохладную металлическую поверхность, я понимаю, что не могу нажать на неё, словно никаких физических сил не осталось в теле для этого маленького действия. Тарасенко накрывает мои пальцы своей широкой ладонью и приоткрывает дверь вместе со мной (или вместо меня?). Первая пара шагов даётся не без сложностей, Максим бережно придерживает меня за руку и осторожно накрывает ладонью поясницу, даря тепло и твёрдую опору моему уставшему от бесконечной вереницы проблем телу.

Я ступаю в палату первой, сталкиваясь с пугающей бледностью кожи отца. Он неподвижно лежит в окружении больничной техники, поддерживающей жизнь в его жилах, за последние полгода он значительно потерял в весе, о чём говорят впалые морщинистые щёки, проступающие косточки на плечах и то, каким небольшим выглядит его тело в сравнении с широкой койкой. Веки прикрывают неподвижные глаза, а трубка, торчащая из приоткрытых сухих, потрескавшихся губ лишь навевает ужас. Неужели всё настолько плохо, что врачи не посчитали нужным отключить его от аппарата? Я рефлекторно вздрагиваю от дурных мыслей, прокравшихся в беспокойный разум. Макс крепче сжимает мою ладонь в своей руке и слегка наклоняется.

— Не торопись, — мягко шепчет он над ухом, — я буду рядом, если понадоблюсь, — он медленно выпускает мою ладонь из своих пальцев и нежно целует меня в висок, задерживая губы на горячей коже немного дольше положенного.

Прикрыв веки, я звучно выдыхаю воздух, забившийся прямо в глотку. Неприятная прохлада скользит по пальцам, стоит Максиму отойти в сторону, уступив мне свободное пространство, кажущееся прямо сейчас необъятной, пугающей пустотой. Я непроизвольно съёживаюсь, скользя взглядом по изменившимся чертам лица папы, лежащего беспомощной фигурой посреди большой койки. Что-то внутри меня отчаянно сопротивляется даже одной лишь мысли, чтобы подойти ближе, будто здесь, на расстоянии в несколько шагов, я ещё хоть как-то могу заглушить нестерпимую боль, но чем ближе буду продвигаться, тем хуже станут ощущения. Я едва двигаю ногой, ставя ступню чуть впереди себя и продвигаясь ближе. Каждая мышца в теле натягивается словно тетива лука, каждый шаг даётся с таким трудом, что в какой-то момент мне начинает казаться, что я вполне могу рухнуть посреди палаты от измождения, забившись в истерике. Но я стоически продолжаю подходить к койке отца, наконец вблизи сталкиваясь с мельчайшими морщинками на осунувшемся лице, с обильной седой щетиной, проступившей на подбородке и скулах, с серой, почти безжизненно холодной кожей.

Сама не замечаю, как подушечки пальцев невесомо касаются его руки в надежде убедиться в том, что он ещё жив, что горячая кровь всё ещё пульсирует по венам, что сердце… Это сильное, упрямое сердце вечного борца бьётся ярче, чем прежде. Но бледная кожа совершенно обычная, немного тёплая, но уже не горячая, как когда-то в детстве, когда отец брал меня на руки и кутал в своих объятиях, согревая своим телом, когда в холодную зиму он не выпускал моей руки, даря ощутимое тепло на кончиках пальцев вместо кусачего мороза. А сердце, которое раньше могло перетерпеть даже самый длинный изнурительный марафон по бегу, бьётся слишком спокойно. Я потрясённо оседаю на близстоящий стул и неотрывно гляжу в застывшее лицо напротив.

— П-пап? — Тихонько бормочу я, выдавливая из себя голос. — Папа, это я, Ника, — хрипло шепчу я, не в силах сдержать скопившиеся в уголках глаз слёзы. Первые капли горячими дорожками стекают по щекам, смачивая нежную кожу, я тут же смаргиваю лишнюю влагу на ресницах и накрываю пальцы отца своей дрожащей ладонью. Бережно обхватываю его руку и приподнимаю запястье, слегка подаваясь вперёд. — Я пришла тебя навестить, — сквозь слёзы мямлю я, задыхаясь от обрушившихся в одно мгновение эмоций. Беру в обе руки его тяжёлую неподвижную ладонь и аккуратно подношу к губам, оставляя слабый поцелуй на согнутой фаланге прохладных пальцев.

За спиной раздаётся шумный выдох и скрип резиновой подошвы кроссовок от соприкосновения с кафелем, и только тогда я вспоминаю о том, что в палате есть ещё и Тарасенко, практически бесшумно стоящий в углу и не намеревающийся меня тревожить, однако мысль о том, что он рядом немного успокаивает и вселяет внутреннее чувство безопасности с мыслью о том, что несмотря ни на что, я не останусь одна.

— Врач сказал, что у тебя есть шансы проснуться, — со звучными всхлипами давлю из себя я, стараясь не разрыдаться в голос и не завыть на всю больницу от острого чувства бессилия. — Мы можем поговорить, если хочешь, — с каждым словом я перестаю узнавать собственный голос. Прямо сейчас я начинаю звучать, как забитая, абсолютно ничтожная девчонка, потерявшая всякий смысл, но по-прежнему упрямо продолжающая бороться. Надеюсь, что отец тоже прямо сейчас где-то там внутри себя делает то же самое. — Или… — На ходу придумываю я, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. — Я могу что-то говорить, а ты слушай. — Моя душа разрывается на мелкие кусочки, когда я понимаю, что та кроха надежды всё ещё теплится во мне, несмотря на неутешительные прогнозы врачей и увиденную воочию картину болезни, слишком явно отразившейся на каждой части в теле и лице отца. — Помнишь, как мы с тобой ходили в детстве на рыбалку? — Давясь собственными слезами, проговариваю я. — Ты тогда даже не пытался меня отговорить, когда я напрашивалась поехать с тобой. Просто садил меня в машину и вёз к озеру. Помню, лет в шесть я решила залезть на дерево, — воспоминания, как кадры из фильма, всплывают в голове, позволяя немного перенести мысли во что-то старое и тёплое, пока в настоящем лишь холод и безнадёга. — Ветка показалась мне прочной, поэтому я полезла именно на неё, чтобы понаблюдать за уточками сверху. Знаешь, — порывисто сжимаю в своих ладонях крупные пальцы отца, — я так перепугалась, когда услышала хруст дерева под собой. Но меня больше пугало то, что я сидела прямо над озером, а ты был далеко. И вот я уже лечу в воду, всё ещё плохо умею плавать, барахтаюсь, пищу, зову на помощь, — солёные капли слёз неприятно жгут кожу лица, я быстро смахиваю влажные дорожки тыльной стороной ладони и продолжаю: — Если бы не ты, я бы могла утонуть. Но ты… — Скопившаяся мокрота в горле заставляет меня прокашляться. Я прижимаю рот ко внутренней стороне локтя и громко прерывисто прокашливаюсь. — Ты был таким быстрым, папа. Ты спас меня. Я распугала всю рыбу, но тебя тогда это совсем не волновало, — натянутая улыбка искривляет мои губы, я подсаживаюсь поближе и ощущаю лишь дрожь на кончиках собственных пальцев.

— Ника, — осторожно зовёт меня Максим, и от этого я рефлекторно дёргаюсь, взмахивая рукой и чуть не влепив Тарасенко по животу, но он вовремя отступает назад. Его тяжёлые крепкие ладони накрывают мои дрожащие плечи и слегка растирают их, чтобы я успокоилась. Но эмоции, с такой силой покидающие моё тело, никак не хотят быть усмирёнными. Я разворачиваюсь на стуле боком и порывисто обнимаю талию Макса, утыкаясь щекой в его живот. Тёплые ладони нежно скользят по моим волосам и несильно обхватывают плечи. — Всё будет хорошо, — успокаивающим тоном шепчет он. — Всё должно быть хорошо, — монотонно продолжает Тарасенко, будто пытаясь убедить самого себя в правдивости своих слов.

Никто из нас не знает, будет ли всё действительно хорошо, даже врачи не могут дать чёткого прогноза хотя бы на ближайшее время, но слова и поддержка Макса действуют на меня отрезвляюще. Всеми силами пытаюсь настроиться на положительный лад, мысленно убеждаю себя, что пока отец дышит, пока его сердце упрямо бьётся в груди — шансы есть. Небольшие, но есть. Значит, надежда тоже должна оставаться во мне.