Пиздец — синоним к нашим отношениям. Часть 6

Прерывистый сон, постоянная тревога и стресс, давящие на подсознание стены больницы и ощущение чего-то неизбежного приводят к тому, что я начинаю теряться во времени. Телефон стоит на беззвучном режиме, поэтому мои руки практически не прикасаются к нагретому от собственного тела экрану, я не проверяю ни который сейчас час, ни какой сегодня день недели. Всё сливается в один беспробудный кошмар, где с закрытыми глазами я вижу только тьму и безысходность, а, открыв их, сталкиваюсь с тем же, но в реальной жизни, и это пугает меня куда больше.

— Ника, — сквозь сон слышу знакомый голос. — Ника, — моё имя из чужих уст звучит так, словно человек, который его произносит, находится в вакууме, но где-то поблизости.

Стоит плечом ощутить слабое прикосновение пальцев, как я машинально вздрагиваю и кое-как разлепляю тяжёлые веки, пытаясь привыкнуть к свету в комнате. Меня снова встречает палата с белыми стенами, неприятный писк кардиомонитора сливается в давящую на подсознание какофонию с голосом и жужжанием какого-то аппарата по правую сторону. Смаргиваю полупрозрачную пелену перед глазами и посильнее зажмуриваюсь, чтобы прийти в себя и осмотреться внимательнее. Одна моя рука, согнутая в локте, покоится на самом краю койки отца, а щека странно жжётся, будто я её отлежала. Аккуратно прикладываю прохладные подушечки пальцев к коже и ощущаю небольшие неровные впадинки от заломов на худи Тарасенко. Кажется, я уснула прямо в палате, пока ждала каких-то изменений в состоянии папы.

— Который час? — Хрипло бормочу спросонья я, потирая тыльной стороной ладони уставшие веки.

Максим вытаскивает из переднего кармана своих джинсов телефон и быстро заглядывает в экран, сверяясь с часами.

— Полвторого, — коротко констатирует он, и я невольно ловлю блуждающий по моему лицу взгляд карих глаз.

Лицо Тарасенко выглядит сонным, но не похоже, чтобы он спал или хоть немного дремал. Неужели сидел рядом всё это время?..

— Нестрашно, — облегчённо выдыхаю с мыслью, что прошло максимум два часа с того момента, как нам разрешили войти в палату отца.

Максим прокашливается, переминаясь на одном месте с ноги на ногу, а затем нерешительно выдаёт:

— Полвторого ночи, — его голос звучит тихо, будто боясь потревожить гнетущую атмосферу вокруг. — Мы уже больше суток в больнице практически безвылазно, — Тарасенко поддевает пальцами плотную ткань своих джинсов и оттягивает немного вверх, присаживаясь на корточки рядом с моим стулом. Я машинально опускаю взгляд следом за ним и продолжаю слегка рассеянно глядеть в его лицо. — Твоя мама дала ключи от квартиры, сказала, чтобы мы перебрались туда на ночь, — подбирая слова, осторожно шепчет Максим, едва касаясь моего локтя, покоящегося на твёрдом металлическом подлокотнике.

— А она? — Нерешительно интересуюсь я, прикусив внутреннюю сторону щеки от накатывающего чувства досады. Мне совсем не хочется уезжать и оставлять отца, боюсь, что пока я буду дома, с ним что-то произойдёт, а пока я здесь, в больнице, рядом, то есть шансы на улучшение ситуации. Знаю, что мысли глупые и необоснованные, но мне морально легче, когда я не отхожу от его палаты дальше нескольких метров.

— Сказала, что посидит до утра и тоже приедет отдохнуть, — его длинные пальцы мягко скользят по моей руке вдоль предплечья, пока не настигают запястья, опасливо порхая над открытым участком кожи, словно боясь одним лишь прикосновением разрушить тонкую грань. — Тебе нужно нормально поспать, принять душ, переодеться, — карие глаза глядят на меня с таким волнением, что внутри затягивается тугой узел из вины и сожаления, что Максиму вообще приходится таскаться со мной, как с маленьким капризным ребёнком.

— Хочешь сказать, что от меня воняет? — Наигранно фыркаю я в ответ.

— Я не... — Растерянно лепечет Тарасенко, не находясь в словах или, видимо, не желая спорить на пустом месте, затем шумно вздыхает и устало прикрывает веки, повернув голову немного вбок. — Я просто хочу, чтобы ты была в порядке, — мягко произносит он, вновь поворачиваясь ко мне лицом и заглядывая в глаза.

Виновато опускаю взгляд на руку Макса и легонько накрываю его прохладные пальцы своей ладонью в знак молчаливых извинений и искренней благодарности, которую мне сейчас чрезвычайно сложно выразить словами. Тарасенко крепче сжимает моё запястье и улыбается одними лишь уголками губ, понимая настрой нашего диалога. В этот момент я всё больше осознаю, что не знаю, как бы повернулась ситуация и моё состояние, не будь его рядом. Он так органично вписывается в любой этап моей жизни, что становится немного не по себе, ведь я искренне считала, что почти излечилась от этой эмоциональной привязки и, если можно так выразиться, сильной привычки быть в отношениях с ним. Но прямо сейчас мне кажется, что от этого нет лекарства, сколько бы времени ни прошло.

— Ты прав, — давлю из себя слабое подобие улыбки, глядя на Максима с доверием и понимаем, что он и правда делает во благо больше, чем я могла бы себе даже предположить.

Тарасенко коротко кивает, поджав губы в тонкую полоску. Он не напирает и не торопит, лишь отступает к двери, предоставляя мне больше свободного пространства и тихо произносит, поднося ладонь к металлической ручке:

— Дай знать, когда будешь готова, я вызову такси и заберу наши вещи.

Негромко угукаю в ответ и гляжу вслед уходящему бывшему жениху до тех пор, пока копна его слегка взлохмаченных тёмных кудрей не скрывается в дверном проёме, оставляя меня наедине со своими тяжёлыми мыслями и отцом, неподвижно лежащим на больничной койке и не произносящим ни слова за всё время нашего пребывания здесь. В какие-то моменты подсознание нещадно хлещет меня розгами, когда я невольно от усталости проваливаюсь в короткие попытки подремать. Кошмары настигают меня внезапно и не дают отдышаться, накрывая всё новым и новым покрывалом из стресса, тревоги и чувства абсолютной потерянности. Слова Макса о том, что мы можем переночевать за пределами больницы на пару секунд обнадёживают, но не лишают ощущения безвыходного положения, которое преследует меня с тех самых пор, как мама впервые позвонила мне со словами, что отцу стало хуже.

Медленно перевожу взгляд на осунувшееся лицо папы, на нём всё та же безэмоциональная маска, создающая впечатление бездыханной куклы, созданной руками искусного мастера, способного отразить на своём творении боль, борьбу и безутешность в одном неподвижном выражении. Осторожно накрываю прохладную ладонь своими пальцами и несильно сжимаю в руке, будто бы передавая остатки своих сил в тело отца. Он по-прежнему лежит на своей койке, окружённой медицинским оборудованием, лишь грудная клетка едва вздымается и неспешно оседает обратно, имитируя жизненно важный процесс. Его сердце бьётся — об этом говорит кардиомонитор и подключённые к грудной клетке датчики, отслеживающие сокращение мышцы, но то, что я не могу услышать его голос, снова увидеть его глаза, глядящие на меня с такой любовью, убивает меня медленно, постепенно надламывая кусочек за кусочком и без того кровоточащей души. Я подаюсь немного вперёд и наклоняюсь к отцу, мельком ещё раз окидывая его прикрытые веки и местами основательно поседевшую щетину, а затем мягко накрываю дрожащими от подступающих слёз губами его щёку, оставляя совсем невесомый поцелуй и тут же отстраняясь, словно обожглась. Пальцы нехотя выпускают тяжёлую ладонь, и я медленно отхожу от своего насиженного места, с трудом переводя взгляд на дверь, новое открытие которой должно стать небольшим, но значимым глотком свежего воздуха. Мне не хочется отсюда уходить, но в то же время я понимаю, что если не дам себе передышку, то вскоре вполне могу слечь в соседнюю палату, где мне однозначно пропишут несколько капельниц, в одной из которых будет снотворное.

Прикосновение пальцев к прохладной металлической поверхности дверной ручки даётся не без усилий. Я не спеша прожимаю её, прикладывая чуть больше усилий, чем обычно, а затем, бросив последний взгляд через плечо, наконец выхожу обратно в коридор. Максим, сидящий до этого на стуле и нервно постукивающий двумя пальцами по задней крышке своего телефона, вскидывает голову на звук и подрывается с места, тут же подходя ко мне.

— Ну как ты? — Интересуется он, пробегая взволнованным взглядом по моему лицу, будто на нём написана чёткая инструкция, как себя правильно вести в данной ситуации.

Я обнимаю себя за плечи и, опустив голову, звучно шмыгаю носом. В моменте становится немного прохладно, то ли из-за того, что в больницу вдруг просочился ночной воздух, то ли из-за усталости, ломящей всё тело.

— Вымотана, — честно признаюсь я и вскидываю взгляд исподлобья. Веки тяжёлые, словно налитые свинцом, впервые за последнее время я настолько явно ощущаю измождение. — Поехали домой, — тихонько прошу его я, и Максим шустро реагирует, тут же поднимая телефон экраном вверх и в несколько кликов заказывая нам такси.

Его глаза загораются давно забытым теплом, в тёмно-коричневый цвет радужки будто примешивается немного растопленного молочного шоколада, что создаёт особый уют при взгляде на Тарасенко. В моменте ловлю себя на мысли, что мне непреодолимо сильно хочется обнять его, но я вовремя одёргиваю себя и лишь подхожу к небольшой ручной клади, в которую перед вылетом скинула всё самое необходимое на первое время пребывания в Самаре. Когда я покупала билет на ближайший рейс, то вовсе не думала, на какой период здесь задержусь, но бесконечно благодарна себе за то, что не забыла о базовом наборе уходовых средств и косметики. Боюсь, что один взгляд на себя в зеркало после двух бессонных суток закончится плачевно.

Максим прячет телефон в задний карман своих джинсов и подхватывает в одну руку обе наши сумки. Я даже не успеваю опомниться, как он подходит к моей маме и, перекинувшись с ней парой фраз, с лёгкой улыбкой накрывает её сомкнутые в замок пальцы одной своей широкой ладонью. Она благодарно кивает в ответ и поворачивает голову в мою сторону. Уверена, что прямо сейчас из-за непонимания ситуации я зависаю с недоумением на лице и даже не шевелюсь.

— Машина приедет через пять минут, — сухо цедит Максим, глядя то на меня, то на маму. — Я буду ждать тебя у входа, — он одаривает меня коротким кивком головы и, поджав губы, ретируется прочь, оставляя немного времени, чтобы попрощаться с мамой.

Знаю, что ей тяжело, знаю, что не должна оставлять её одну, но если мы все вместе так и продолжим сидеть в больнице, то ничего хорошего из этого всё равно не выйдет. Тем более она сама отдала Максу ключи, значит, это было её идеей отправить нас домой отдохнуть. Мама всегда остаётся мамой, даже если сама уже давно морально и физически истощена.

Глядя на носки своих кроссовок, я измеряю коридор шагами и подхожу ближе к стульям, не зная, что сказать. Внутри бушует ураган из эмоций, но я молчу и не могу выдавить из себя ничего, кроме кривого подобия улыбки. Поднимаю глаза на родное лицо и присаживаюсь рядом, пытаясь подобрать слова, но все мысли моментально улетучиваются, когда мама порывисто обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе. Над ухом я слышу глухие всхлипы и тяжёлое дыхание — она плачет. Мама впервые за многие годы плачет рядом со мной. Раньше она всегда старалась скрыть свои эмоции, будто отгораживая меня от негативных проявлений. Но я знала. Всегда знала о том, что происходит. Или, как минимум, подозревала.

— Берегите себя, — её прерывистые слова звучат для меня, как мольба. Я ответно обнимаю маму за талию и утыкаюсь носом в ворот её кофты, накинутой поверх неплотной ткани футболки, больше похожей на домашнюю. От мысли, что всё произошло настолько внезапно, что маме пришлось сесть в машину скорой помощи прямо в том, в чём была, меня бросает в дрожь. — Я знаю, что у вас сейчас не всё гладко, — слабо бормочет она, а у меня внутри всё сжимается от этого точного наблюдения. Неужели Тарасенко всё ей рассказал? Или она сама всё поняла по тому, как холодно мы ведём себя рядом друг с другом? — Но, пожалуйста, оставайтесь рядом.

— Мам, — глаза неприятно припекает от скопившейся влаги, я старательно вдыхаю полную грудь спасительного воздуха, но это едва ли помогает. — Я не могу его заставить.

Мама отстраняется от меня с уловимой в уголках губ улыбкой. Её щёки влажные от слёз, а руки, по-прежнему тёплые и нежные, аккуратно смахивают предательские солёные капельки с моего лица. Она трепетно проводит подушечкой большого пальца вдоль моей скулы и на выдохе произносит:

— Тебе и не нужно. Он уже здесь, с тобой.

Насколько всё очевидно для неё, но не для меня. Я всё ещё отчаянно борюсь со своими чувствами, подавляю эмоции, стараюсь держаться холодно и отстранённо, ломаясь лишь в моменты полнейшего хаоса в моей жизни, потому что за последние годы привыкла, что Макс — моё крепкое плечо, моя защитная стена, моя тихая гавань, в которой всегда тепло и безопасно. До одного эпизода, разрушившего всё…

— Не отказывайся от всего, что вы создавали вместе столько лет, — мама осторожно чмокает меня во влажную от застилающих глаза слёз щёку и бережно проводит рукой по плечу. — Не беги от того, что чувствуешь. Просто научись распоряжаться этим правильно. Любовь — не обуза, она — ваша сила, которая поможет выбраться из всего, — взгляд её грустных потухших глаз скользит с моего лица в сторону, останавливаясь на больничной палате номер девятнадцать. — Из всего, — шёпотом, словно в прострации, повторяет она, явно думая сейчас об отце, а не о наших с Максом отношениях. Не знаю, лучше это или хуже, ведь в обоих случаях прогнозы неутешительные.

— Мы вернёмся утром на пересменку, — прочистив горло, перевожу тему я и аккуратно выскальзываю из рук матери. — Ты съездишь домой, отдохнёшь, а я побуду с отцом, — предлагаю план как можно более ровным тоном, лишь бы не впасть в истерику.

На удивление мама без долгих уговоров соглашается.

— Хорошо, дочка, — кивок головы и нежное прикосновение руки к моему запястью. — Выспитесь, как следует. Не помню, что там в холодильнике творится, — она растерянно прикладывает ладонь ко лбу, стараясь вспомнить, что есть дома съестного, но я быстро успокаиваю её слабой улыбкой и убедительным крепким сжатием её худых пальцев в своей руке.

— Не волнуйся хотя бы об этом, — пытаюсь отшутиться я. — Мы точно не умрём с голодухи. Если что, закажем доставку.

Мама слегка смягчается и даже улыбается в ответ, опустив глаза на наши скреплённые руки. До этого напряжённые плечи расслабляются и немного опускаются, позволяя естественной сутулости от отсутствия нормального сна и отдыха проскользнуть в её спину. Мама даже как будто облегчённо выдыхает, наконец поняв, что ей вовсе не стоит волноваться обо всём на свете и что я давно уже не маленькая девочка, которую нужно из ложечки кормить.

— Ладно, ты права, — совсем тихо отвечает она и снова заглядывает мне в глаза.

— Ты точно не хочешь поехать первой? — Спрашиваю, потому что не могу вот так просто уехать. Всё же мама здесь дольше нашего и ей больше нужна нормальная постель.

— Нет, я должна быть здесь, с Женечкой.

Моё сердце болезненно ноет, стоит уменьшительно-ласкательной форме имени отца долететь до моих ушей. Мама нередко так его называла, в основном в моменты, когда он её очень сильно бесил или очень сильно делал счастливой. Отцу, исходя из его же слов, не особо нравилось это обращение, но он никогда не жаловался и не просил маму перестать так говорить, в ответ всегда улыбался во все тридцать два зуба и крепко обнимал её, оставляя шумный, явный, искренний поцелуй на щеке, говорящий лишь о том, как сильно он влюблён в одну женщину и готов рассказать об этом каждому проходящему мимо человеку.

— Если что-то нужно, ты звони… — Я не успеваю даже договорить фразу, как мама тут же отрицательно мотает головой и протестующе выставляет руки ладонями вперёд.

— Ничего не нужно, вы уже достаточно сделали для меня, когда приехали, — её слова звучат так спокойно и искренне, что у меня не остаётся ни единого шанса для возражений. — Иди уже, а то Максим заждался, наверное.

Нехотя делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами. Почему-то внутри всё настолько напряжено до предела, будто я собираюсь уехать ещё на полгода, а не на несколько часов до утра, чтобы немного поспать. Но мама права, Макс заказал такси, которое уже к этому моменту наверняка подъехало, незачем заставлять ждать их обоих. Я напоследок прощаюсь с мамой и ещё раз обещаю, что мы приедем утром. Вернее, я приеду точно, а Тарасенко… Как сочтёт нужным.

«Тебе не нужно его заставлять. Он и так здесь, с тобой», — слова мамы эхом отдаются в сознании, и на душе становится теплее лишь от одной этой мысли.

Выйдя за дверь блока, я вновь оказываюсь в холле больницы, где приглушённый свет освещает лишь часть коридора, стойку регистратуры и небольшую каморку дежурной медсестры, где раздаются негромкие отголоски какого-то телевизионного шоу. Зачем-то оглядываюсь по сторонам и стремительно следую к выходу. Холодный ночной ветер ощутимым порывом хлещет по щекам и поднимает вверх спутанные волосы. Я встречаюсь взглядом с Максом, который снова смотрит на меня так, словно я фарфоровая куколка, которая в любой момент может разбиться при неправильном обращении.

— Всё хорошо? — Спрашивает он невзначай с неподдельным интересом.

— Ты будешь каждые пять минут об этом спрашивать? — Само собой вырывается из моего рта с нотками грубости и я тут же жалею о сказанном.

Тарасенко виновато поджимает губы и, опустив голову, поправляет очки на переносице.

— Извини.

Осознав ситуацию, я звучно вздыхаю и крепко зажмуриваюсь, мысленно хлопая себя ладонью по лбу. У меня вовсе не было цели его обидеть или как-то задеть. Наверное, утверждение о том, что негатив мы обычно сливаем на самых близких людей имеет смысл куда больше, чем я думала раньше.

— Нет, это ты извини, — на выдохе бормочу я. — Мне приятно, что ты волнуешься, просто…

— Не стоит делать это так часто? — Заканчивает за меня фразу Тарасенко.

На его лице я не замечаю ни капли осуждения или обиды, он глядит на меня понимающими глазами и даже слегка улыбается, чтобы разрядить обстановку.

— Делай это, когда посчитаешь нужным, — негромко отвечаю я, комкая пальцами рукава его худи. Почему-то становится немного неловко, как будто мы оказываемся снова в первом месяце наших отношений, когда только притираемся друг к другу и пытаемся подбирать слова с особым трепетом. Я помню, что чувствовала себя примерно так же, потому что это были мои первые по-настоящему серьёзные отношения, которые мне не хотелось потерять из-за скверного характера. Особенно после фразы одного мальчика из школы, который открыто намекнул, что со мной сложно и меня не каждый вытерпит. С годами стало ясно, что я и правда не для всех, но фраза, брошенная Максимом в одно из наших свиданий, я помню до сих пор: «С чего ты взяла, что тебя сложно любить? Я же люблю, и мне совсем не сложно». Тогда я почему-то без возражений поверила ему или сделала вид, что поверила, но так убедительно, что и сама осталась в этом убеждена.

Макс улыбается шире и кивком головы указывает на ожидающую нас машину. Я послушно прохожу к автомобилю, Тарасенко галантно открывает мне дверь на заднем сидении и сам, широкими спешными шагами оказывается по другую сторону такси, присаживаясь в соседнее пассажирское кресло. Мы переглядываемся без слов, совсем коротко. Я, — чтобы убедиться, что он и правда рядом, из-за чего мне немного спокойнее, а он… Наверное, снова оценивает моё состояние по помятому внешнему виду. Боюсь представить, какую картину он лицезреет последние двое суток.

Когда ремни безопасности оказываются пристёгнуты, а конечный адрес уточнён, машина наконец трогается с места. В начале дорога кажется совершенно обычной и даже привычной, словно чем дальше мы отъезжаем от больницы, тем меньше становится груз на плечах, но как только такси заезжает на знакомую улицу, поворачивает во дворик и тормозит у родного подъезда, я неосознанно вжимаюсь в своё сидение и опасливо озираюсь по сторонам, бросая косые взгляды в окно. Я больше не слышу голос водителя, а боковое зрение замыливается настолько, что даже Макс, сидящий совсем рядом, исчезает из поля зрения.

— Ника? — Слышу я сквозь белый шум в ушах. Затем на кончиках пальцев, так плотно вжатых в обивку кресла, ощущаю сильное покалывание, словно сотни маленьких иголочек впиваются прямо под кожу к самым костям. — Посмотри на меня, — голос звучит требовательно, но нисколько меня не трогает. Макс накрывает мою щёку ладонью и настойчиво разворачивает лицо в свою сторону. Я далеко не сразу осознаю, что происходит, продолжаю пялиться куда-то сквозь Тарасенко своим рассеянным взглядом и не реагирую на его слова. Максим придвигается ближе и обхватывает моё лицо обеими руками, я чувствую только его дыхание, слышу отголоски только его слов, но не понимаю, что происходит, пока в голове бушует шторм. — Сделай вдох! — Сквозь обрывки собственных мыслей наконец доносится до моих ушей напряжённая просьба. Он не просто просит, он приказывает напористо, твёрдо, с надрывом. — Ника, блядь, дыши! — Я не осознаю, почему он так говорит, ещё и на повышенных тонах, почему его дыхание, — обжигающее и сильное, — так неровно, словно задыхаясь, опаляет мою кожу, ровно до того момента, пока здоровенный ком вдруг не вырывается из моей глотки вместе с шумным выдохом. Моё тело, до этого неподвластное мне, в моменте ослабевает и расслабляется. Максим заключает меня в дрожащие объятия и крепко прижимает к груди, что-то нашёптывая в районе моей макушки, сложно даже представить, что он чувствовал в этот момент, когда я просто упёрлась взглядом в одну несуществующую точку и перестала дышать в одно мгновение, сама того не заметив.

— Прости, — хрипло бормочу куда-то в его ключицы, плотнее вжимаясь в прогретый теплом его тела ворот худи. — Прости, я…

— Тише, всё в порядке, — ласково шепчет он, поглаживая меня по волосам. — Тебе не нужно извиняться.

— Может, вызвать скорую? — Чуть впереди доносится сдавленный голос водителя. Он озирается на нас через плечо своим обеспокоенным взглядом и не знает, куда себя деть.

Я делаю ещё один вдох поглубже, будто только что заново научилась дышать и нехотя отстраняюсь от спасительной груди Максима. Неприятный холодок прокатывается по моей нагретой от чужого тела щеке, я прокашливаюсь и стараюсь собраться с силами, чтобы отрицательно мотнуть головой.

— Не надо, — ответ выходит тихим и наверняка совершенно неубедительным. Водитель ещё секунд пять растерянно пялится то на меня, то переводит взгляд на Тарасенко, который лишь кивает в ответ в знак того, что и правда не стоит звонить в больницу, из которой мы и так только что уехали. Возможно, и зря.

Мы покидаем машину под встревоженное пожелание мужчины:

— Берегите себя.

Эту фразу я всего полчаса назад слышала от собственной матери, а теперь она доносится из уст незнакомого мне человека. Знак от вселенной, на который нужно обратить внимание, или просто совпадение?

Макс благодарит водителя, они обмениваются дежурными фразами с пожеланиями доброй ночи, после чего Тарасенко забирает наши сумки из багажника и подходит к подъезду. Я плетусь к дому без энтузиазма, шаркая подошвой кроссовок о неровный асфальт и сунув руки в карманы объёмного худи. Звон связки ключей в руках Максима будто выводит меня из транса и заставляет вскинуть голову на металлическую дверь с номером квартир.

— Всё хо-... — Он осекается на полуслове, видимо, вспомнив наш недавний диалог о частоте задавания вопроса о том, в порядке ли я. — Ты идёшь? — Интересуется Тарасенко и тут же поджимает губы в тонкую полоску, придерживая открытую дверь, ведущую в до боли знакомый подъезд, встречающий нас кромешной темнотой. Угукнув в ответ, я делаю вдох через нос и, набравшись смелости, ускоряю шаг, проходя внутрь первой.

Я привыкла, что датчики обычно реагируют на звук и свет моментально включается, но чернота подъезда остаётся прежней, стоит мне сделать три шага вперёд и ничего не увидеть перед собой, кроме горящей красной точки сигнализации около двери соседей. Пугливо пячусь назад и быстро врезаюсь в твёрдое тело вошедшего следом за мной Макса, он осторожно касается моего плеча свободной рукой и мягко поглаживает через плотную ткань собственного худи.

— Не бойся, я рядом, это всего лишь подъезд, — успокаивающе шепчет он, нависая над моим ухом, затем тяжелая металлическая дверь позади нас шумно закрывается, и свет в подъезде наконец загорается, освещая не такое уж и пугающее пространство вокруг.

Старенький советский подъезд, который обновляли в последний раз лет десять назад, встречает нас бетонной лестницей, ведущей к этажам выше, и дверью лифта с отслоившимся слоем краски. Стены окрашены в спокойный персиковый оттенок, придавая более тёплую атмосферу этому холодному дому. Всё выглядит ровно так же, как я и помню с последнего своего приезда к родителям. Даже Максим, что удивительно, рядом, как и год назад.

— Идём, — Тарасенко обходит меня сбоку и протягивает раскрытую ладонь, позволяя идти за ним, а не инициировать решительность самой.

Я послушно обхватываю его руку и плотно сжимаю своими пальцами, чтобы чувствовать крепкую связь и уж точно не расцепиться с единственным успокаивающим меня объектом во всей этой большой девятиэтажке. Чувствую себя потерянным ребёнком, которого взрослый дядя возвращает домой к родителям, но их нет дома. От этой мысли я съёживаюсь и неосознанно льну к руке Макса всем телом. Он нежно поглаживает подушечкой большого пальца костяшки на сгибе фаланг и мягко улыбается уголками губ, глядя на меня, как бы говоря тем самым, что он рядом и никуда не убежит, что я могу на него положиться.

На шестой этаж мы даже не обсуждая решаем поехать на лифте, Максим нажимает кнопку сцепленными со мной пальцами, но не выпускает мою ладонь из своей. Мы заходим в пошатывающуюся на тросах коробочку, я откидываюсь спиной на стенку, пока Тарасенко оставляет на полу наши сумки и свободной рукой продавливает посильнее кнопку шестого этажа — всё ещё помнит, что она заедает. Едем мы в тишине, лишь механизм работающего лифта создаёт ощущение присутствия.

— Я сказала маме, что утром вернусь на пересменку, — начинаю разговор я. Максим поворачивает голову в мою сторону и окидывает меня внимательным взглядом своих карих глаз, слегка прикусив внутреннюю сторону щеки.

— Хорошо, поедем вместе, — совершенно спокойно отвечает он, упершись затылком в твёрдую поверхность стенки лифта и взглянув на небольшой экранчик со сменяющимися цифрами этажей.

— А Питер и… Твои видео? — Нерешительно интересуюсь, комкая пальцами длинный рукав худи. — Тебе не надо домой снимать или монтировать? — Гляжу в профиль его уставшего от всей суматохи лица и пытаюсь разглядеть хотя бы малейшее изменение в настроении.

— Надо, — уверенно отвечает Тарасенко. — Но здесь мне быть важнее, — он снова глядит на меня своими шоколадного цвета омутами, в стёклах его очков отражается слабый свет от потолочной лампы, а на обветренных розовых губах мелькает искренняя улыбка.

Смущение накрывает меня, как подростка, впервые признавшегося в своих чувствах объекту обожания. Я тут же опускаю глаза в пол и пытаюсь разглядеть там хотя бы что-то, что может отвлечь меня от испытующего взгляда Максима, но выходит откровенно плохо, потому что, я уверена, предательски полыхающие румянцем щёки выдают мои внутренние ощущения в моменте. Лишь негромкий «дзынь», оповещающий о приезде на нужный этаж, позволяет выдохнуть, потому что не придётся снова возвращаться к этой ситуации и неловкому разговору.

Я выхожу из лифта первой, неспешно ступая на твёрдый пол и останавливаясь всего в пяти шагах от дверей квартиры, в которой прожила большую часть своей сознательной жизни. Максим настигает меня через несколько секунд, подняв с пола сумки и выудив из заднего кармана своих джинсов связку ключей, негромко позвякивающих в тишине спящего подъезда. Тарасенко со знанием дела выбирает нужный ключ и вставляет в замочную скважину, пару раз прокручивая до характерного щелчка. Прежде чем нажать на дверную ручку, Макс ненадолго оборачивается в мою сторону, будто пытается убедиться, что я всё ещё дышу и ситуация, как в такси, больше не повторится. Дверь с тихим скрипом отворяется и впускает нас в свои родные стены. Слабые отголоски маминых духов смешиваются со стойким запахом лекарств и небольшой примесью хлорки. Я рефлекторно морщу нос от того, насколько знакомый аромат вдыхаю, к горлу непроизвольно подкатывает тошнота, но я вовремя прикладываю рукав худи к лицу и втягиваю запах парфюма Макса, который плотно въелся в ткань.

Тарасенко проскальзывает мимо меня, пытаясь не задеть сумками, щёлкает свет у входа и шустро опускает вещи на небольшой пуфик, стоящий рядом с обувницей. Я нерешительно делаю шаг за порог квартиры и осматриваюсь по сторонам. Всё на тех же местах, лишь небольшой беспорядок на тумбочке со стационарным телефоном, где всегда покоились все ключи и другие мелочи семейства, выдаёт реальное положение дел. Прикрыв за собой дверь, я не спеша разуваюсь и всё ещё не могу осознать происходящее. Мы прежде не гостили у родителей дома без их непосредственного присутствия, теперь всё переменилось, и нам приходится войти в пустоту квартиры вдвоём.

— Хочешь перекусить или?.. — Начинает издалека Максим, потирая ладони и поглядывая в мою сторону. Я лишь обнимаю себя за плечи и, чувствуя сильную ломоту во всём теле, отрицательно мотаю головой.

— Хочу просто принять душ и лечь спать, — холодно бормочу в ответ я и прохожу дальше по коридору, игнорируя взгляд Тарасенко.

Макс ещё некоторое время топчется на месте и, подхватив наши сумки, проходит в гостиную, пока я направляюсь в сторону ванной комнаты, прикрыв за собой дверь, но не закрывая на щеколду. Медленно подхожу к раковине и поначалу лишь скольжу взглядом по стаканчику со щётками, по заканчивающейся зубной пасте, по небольшой баночке жидкого мыла, дозатор которой я слегка прожимаю и выдавливаю немного содержимого себе на ладонь, затем включаю слабый напор воды и поступенно вспениваю между руками, стараясь вымыть всё, чего касались эти пальцы. В поисках полотенца, я всё же невольно заглядываю в самый краешек зеркала и невольно поднимаю глаза выше: бледное уставшее лицо, поникшие плечи, красные от слёз и недосыпа глаза, обветренные сухие губы и взъерошенные ветром волосы. На это Максим смотрел последние два дня с такой заботой и трепетом? За этим носился, как за маленьким ребёнком и кормил чуть ли не с ложечки?

— Какой же пиздец… — Шепчу себе под нос и подаюсь немного вперёд, чтобы повнимательнее разглядеть своё лицо, шею, ключицы. Отражение, которое я наблюдаю в зеркале, может вызвать разве что жалость, а мне этого не нужно. Стягиваю с плеч худи Макса и оцениваю свои худые плечи на фоне осунувшегося лица. Плохой сон, отказ от еды, стресс даже за такой короткий промежуток времени сделали из меня безвольную куклу в руках собственных тревожных мыслей. Я закидываю худи на небольшую перекладину сушилки, а сама упираюсь ладонями в холодную поверхность раковины, слегка нависая над ней.

— Я нарыл полотенца, — Тарасенко врывается в ванную без стука и застаёт меня в одном лифе. Я рефлекторно хватаю в руки обратно его же кофту и стараюсь прикрыть тело, пока Макс растерянно топчется на месте и лишь через несколько секунд додумывается отвернуться, протягивая мне через дверной проём пару полотенец. — Извини, думал, ты… — Пытается оправдаться он. — Прости, — снова повторяет, а я принимаю из его рук полотенца, после чего Тарасенко спешно прикрывает за собой дверь и ретируется куда-то в сторону кухни, судя по направлению звука его шагов.

Закрывшись на щеколду, я ещё раз проверяю дверь на возможность случайного или не очень открытия, после чего подхожу к душевой кабине, скидывая с себя одежду и оставляя всё на полу. Вода не сразу принимает нужную температуру, поэтому я на пару мгновений оказываюсь под ледяными струями, которые оказываются вполне неожиданными и бодрящими, однако сдержать вскрик так и не удаётся.

— Всё нормально? — Постукивая костяшками пальцев по деревянной поверхности двери, интересуется Максим.

— Да, просто вода не успела прогреться, — погромче подмечаю я из-за шума душа.

Тарасенко ничего не отвечает, я даже не знаю, отходит ли сразу от двери или остаётся стоять рядом ещё некоторое время, но меня это уже мало волнует, так как с первым касанием горячей, почти обжигающей воды, я растворяюсь ненадолго в моменте и полностью подстраиваюсь под однотипный ритм капель, бьющих по стеклянным стенкам душевой кабины. Все лишние мысли, все переживания и тревоги покидают разум и будто смываются вместе со всей грязью и потом, стекая в слив. Я наскоро намыливаю тело, интенсивнее втираю гель в кожу, в которую, кажется, просочился запах больницы и отцовской палаты. Тело местами начинает неприятно жечь от того, с какой силой я впиваюсь ногтями в собственные ноги, руки и живот, будто пытаясь содрать тот слой кожи, который был со мной в момент перелёта и нахождения в больнице, словно только так я сумею избавить себя от всех тяжёлых мыслей и воспоминаний. Но это не помогает. Тревога, преследующая меня в последнее время, лишь усиливается, я с трудом останавливаю себя и наспех смываю пену.

Упираюсь ладонями в стенки душа и стараюсь отдышаться. Необъяснимое чувство страха сковывает горло, как тогда в такси, я крепко-крепко зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох, отгоняя мысли, роящиеся в голове. В себя прихожу не сразу, на ощупь нахожу ручку и немного прокручиваю, выключая воду. Ванная комната снова погружается в гнетущую тишину, перебиваемую лишь моим шумным тяжёлым дыханием. На ватных ногах ступаю обратно на холодный пол, стягиваю с крючка принесённое Максом полотенце и, небрежно промокнув кое-где тело, обматываю плотную махровую ткань вокруг груди. Зеркало в процессе приёма душа успело запотеть, наверное, оно и к лучшему, не придётся ещё раз смотреть на своё отражение. На пятках я разворачиваюсь в сторону двери и понимаю, что комната перед глазами плывёт то ли от духоты из-за пара, то ли из-за накатившего панического ощущения потерянности. Кое-как придерживаюсь за стену, я неторопливыми шагами следую к выходу.

Коридор, освещаемый лишь светом, исходящим из спальни, вновь обнимает мои плечи прохладой, играя на контрасте от испарения влаги с кожи после приёма душа. Я прохожу дальше к приоткрытой двери в комнату, которая когда-то была моей и где мы с Максом постоянно ночевали, когда приезжали в гости к родителям. Видимо, услышав мои шаги, Тарасенко выпрямляется в спине и поворачивается ко мне лицом, неловко откинув прядь волос назад и поправив съехавшие на середину носа очки.

— Не нашёл ничего другого, поэтому постелил это, — он указывает на старое и некогда горячо любимое постельное бельё с Пикачу, я едва заметно улыбаюсь одними уголками губ, когда замечаю эту картину и совершенно серьёзное лицо Максима, усердно заправлявшего подушку в наволочку всего минуту назад.

— Спасибо, — тихонько благодарю его, плотнее прижимая полотенце к груди, чтобы оно ненароком не сползло вниз.

С волос всё активнее стекают крупные капли, щекоча кожу и заставляя слегка дёрнуть плечами. Я перекидываю влажную копну на бок и уже хочу спросить, где будет спать сам Тарасенко, как он тут же указывает на мою ручную кладь с вещами, которую бережно оставил на столике:

— Твои вещи там, если что-то нужно — зови, — после этих слов он широким быстрым шагом направляется к двери, не оставляя мне возможности что-то сказать в ответ.

Я рассеянно осматриваю свою комнату, где даже после ремонта сохранилось много моих вещей из детства под предлогом мамы, что это память, особенно после того, как я съехала от них и улетела в Питер, забрав все остальные свои вещи с собой. Все эти воспоминания вызывают у меня одновременное тепло и непреодолимую тоску, которую с мыслями о состоянии отца всё сложнее побороть. Одно только осознание того, что ничего из прошлого может уже никогда не повториться, вводит меня в состояние, когда хочется просто сесть и смотреть в одну точку, пока вокруг меня проносится вся остальная жизнь.

В попытке отвлечься от очередного хаоса в голове, я подхожу к сумке и вытаскиваю запасное нижнее бельё, с досадой осознав, что не взяла ровным счётом ничего, что сошло бы за пижаму. За помощью решаю обратиться к небольшому шкафчику из светлого дерева, где мы, как я помню, оставляли с Максом несколько запасных вещей на следующий приезд. И несмотря на то, что судьба повернулась так, что мы приехали совершенно по другим обстоятельствам и уже не в статусе жениха и невесты, всё же пара футболок Тарасенко удачно подворачивается под руку. Достаю одну из них и накидываю на голое тело, критически осматривая себя в большое напольное зеркало. Тонкая ткань повисает на худых плечах, а длины вполне хватает, чтобы сойти за тунику. Решаю остаться в футболке и нижнем белье, в квартире достаточно тепло, хотя, возможно, это моё тело до сих пор не отошло после горячего душа. На уход за лицом трачу около двадцати минут, Максим всё ещё продолжает периодически ходить по дому, шаркая подошвой тапочек, затем я слышу, как закрывается дверь, и через минуту за стенкой доносится звук льющейся воды. Когда я наконец укладываюсь спать, Тарасенко уже не подаёт никаких признаков бодрствования, значит, вероятнее всего уже уснул. Решаю не тревожить его своим любопытством, поэтому останавливаюсь на мысли, что он лёг на диване в гостиной, будто мы в какой-то глупой ссоре. Но дело в том, что мы никогда не спали порознь, даже если сильно повздорили. На протяжении всех лет наших отношений действовало негласное правило: «Даже если один обижается на другого, даже если у нас конфликт, это не значит, что мы перестали любить друг друга». Ссоры — временное явление, а наши отношения всегда рассматривались в перспективе, поэтому никакие обиды не нарушали нашу привычку засыпать в одной постели. Но теперь всё иначе. Теперь мы разные люди с общим прошлым, только и всего. Не ссора, не обида, а расставание. С ним все правила становятся недействительными.