"Четверых я не смог спасти". Интервью с медиком "Винни". Часть 13
Винни помнит каждого, кто ушёл прямо из его рук: штурмовик с переломом ноги, которого не удержали «ножки», парень с осколком под шлемом и ранением в задницу, пацан с пневмотораксом, которому не хватило переливания крови. И напротив — пример невероятной воли: боец с открытыми переломами обеих ног полз под обстрелами, переплыл реку и вышел к своим, потому что хотел жить. Исповедь медика, который стабилизировал полторы тысячи человек, но до сих пор корит себя за тех, кого не смог вытащить.
Прошу обратить внимание, что Автор не несет ответственности за высказывания и мнение героев интервью, которое Вам может не понравиться. Материал записывается со слов участников интервью, без поправок Автора. Статьи не являются рекламой или призывом к действию.
Вадим Белов: Что вызывало негатив в службе?
Винни: Что подбешивает? Например, подавали медаль «За спасение погибавших» на меня, также ещё на ряд ребят. Одобрили одну медаль. Я, конечно, рад, что хоть что-то одобрили кому-то в медвзводе, но смущает тот момент, что одобрили медаль человеку, который всё время, пока мы находились в Курске, работал на морге. Подбешивают такие моменты.
Бывают иногда тупые приказы. Например, один из тупых приказов: отправляют двоих или одного медика прямо на самый передок с задачей переписать раненых, степень ранения и как они ранены. То есть он не может оказать помощь, потому что не может большое количество медицины с собой принести, он не может никого оттуда эвакуировать.
Допустим, Фома, который шёл выполнять это задание, был тяжёлый 300. Потом, через месяц, на другом направлении отправили двоих молодых пацанов – Мела и Фауста. Повезло в том, что в итоге Мел вышел без ранения. Фауст находился там до конца августа, оттуда не мог выйти. Там была открытка, по которой работали пулемёт и снайпер, не считая миномётов и птиц.
Была поставлена задача за сутки: они должны были переписать на тех позициях раненых и доложить. Доклада не последовало. Следующие двое человек, которые должны были туда двигаться, — это я и Мажор. Я чётко понимал, что дойти и пройти эту открытку я уже не смогу. Мажор сказал: «Мы там работали на 37-й точке, я представляю, куда мы идём, что там будет и как это будет». Там не каждый штурмовик туда мог дойти, их просто разматывали по дороге.
Я говорю: «Если там вся эта кухня… А ещё с нами пошёл медик, наш командир взвода, которого назначили хирургом. Не военный человек, понятно, что есть эмоции, есть желания. Я просто сказал: смотрите, нас трое, нам дадут «ножки», нас будет четверо. Шансов, что мы дойдём, – ноль. Если мы должны будем двигаться, то двигаться парами, с дистанции 25–30 метров в паре и с интервалом 30–40 минут между парами. Тогда у кого-то появится шанс дойти до той точки». Как раз когда Мел вышел, он так и рассказывал.
Они с Фаустом шли, их обогнали две группы штурмовиков. В дальнейшем обе группы стали двухсотыми. Они попали дважды под миномётный обстрел. В общем, они только двое суток двигались до той позиции. Потом просто повезло: когда мы должны были уже из Суджи выдвигаться, Мел вышел в два часа ночи до моего сына, до первого гнезда, и сообщил, что задача выполнена, и наш заход отменили. А в тот момент, когда я находился в Судже, я написал волонтёру: «Молитесь за нас, скорее всего, мы идём в один конец».
Вадим Белов: Были необычные случаи?
Винни: Был момент на последнем боевом задании. Сидели в блиндаже в броне, крыл 120-й миномёт хохлов. Первый прилёт, рядом с нами второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой. Блиндаж весь тряхнуло, но не взорвался. Восьмой взорвался, девятый взорвался, десятый взорвался в тот день. В наш квадрат прилетело около пятидесяти прилётов. Единственный взрыв, который был прямо рядом с блиндажом, в двух метрах, – не взорвался. Как не верить в сверхъестественное? Мы сидели и просто молились.
Вадим Белов: Запомнившиеся моменты с тяжелыми ранеными?
Винни: Когда я работал с тяжёлыми трёхсотыми, я чувствовал, что по спине идёт холодок, что сзади меня стоит Костлявая с косой и говорит: «Отойди, не мешай». Спиной чувствуешь, что она сзади, а ты борешься за жизнь бойца. Особенно когда тяжелые бойцы текут. За всё время четверых ребят я не смог спасти.
Одного очень сильно переживал. Принесли возрастного штурмовика. Открытый перелом ноги. Что-то ему вкололи, он неадекватен. Обработали, стабилизировали, поставили шину. И ко мне принесли двух тяжелых: у одного рука на жгуте двое суток, осколочное ранение в лоб, у второго пневмоторакс. Наш блинчик маленький, я работал вместе с сыном Максимом. А того, когда стабилизировали, он стал крутиться, пытался встать, опереться на эту ногу. Я уже матом на него заорал. Говорю: «Слушай, сейчас тебя под птицы вытащу, под Бабу Ягу. Жить хочешь?» – «Да». – «Всё, тебя обезболили, лежи. Нельзя шевелиться».
На ночь в том блинчике, где работали, мы оставили тяжелых, чтобы с сыном по очереди контролировать. Эвакуация ночью не могла быть, только утром. Мы перенесли его в соседний блиндаж для «трёшек» и вместе с ним оставили ночевать «ножки». Ему строго-настрого сказали не крутиться. Я сказал: «Если будет крутиться – прямо по ебалу его бей». Мы дежурили с тяжелыми, с пацаном с пневмотораксом, стабилизировали его. В три часа ночи пришли «ножки» и говорят, что он двухсотый. В итоге не смогли его удержать, он крутился, осколками костей перебил себе артерии и вытек. Я мог просто положить ему жгут под яйца на ноге, ему бы ампутировали ногу, он бы остался жив. Но я хотел сохранить ногу – она подлежала восстановлению. Вот это обидно.
Был ещё момент с Юристом, моим санинструктором. На последнем боевом задании выходим за водой. Колонка находилась метрах в пятидесяти. Идут двое раненых, не наши, союзники. Один опирается на палку, второй с автоматом сам идёт. Спрашивают медиков. Мы остановились, спрашиваем, кто такие, чего делают. В итоге говорю: «Заходите, там перед нашим подвалом дом стоял (его потом через неделю разобрали), заходите в дом. Сейчас я вам быстренько перевязки сделаю, по обезболу – пойдёте дальше». Вернулся, взял что надо. Пришёл в дом, думаю: ладно, тот с палкой тяжёлый, займусь позже, сейчас вот этим, кто с автоматом.
Спрашиваю: «Что у тебя?» Он говорит: «У меня в пятую точку ранение». Снимает штаны – там решето, дырок сорок. Я говорю: «Твою мать, жди». Пошёл, набрал пластырей. Он не течёт, ничего. Обработал все раны, делаю укол обезбола и антибиотика, и тут он начинает отъезжать, теряет сознание, задыхается. Я подумал – анафилактический шок, начинаю реанимацию, качаю адреналин. В общем, он двухсотый. Я его не смог вытащить. Просто в шоке.
А тот, с палочкой, говорит: «Ты знаешь, я когда выходил, он лежал в норе без сознания». Я говорю: «Как без сознания? У него ранение в жопу, какое без сознания?» Он говорит: «Я шёл, шёл, и часа через три он меня догнал по тропе». Я стал осматривать его всего. И у него маленький-маленький осколок залетел под шлем, став причиной смерти. В принципе, я бы всё равно ничего не сделал. Но я, честно говоря, был в таком… Не умирают от того, что получил ранение в жопу. Тем более ты уже не течёшь, ничего нет. Это второй случай.
Третий – пацан с пневмотораксом. Мы с ним долго боролись за его жизнь. Его принесли в восемь вечера, мы стабилизировали, но вечером эвакуации не было. Дежурили, и в три часа ночи у него количество вздохов упало до десяти в минуту. Я разбудил сына, и мы стали его качать. Качали минут тридцать. Большая потеря крови. Могли бы спасти только в том случае, если бы сделали переливание крови. Это третий.
И четвёртый – про волю к жизни. Принесли пацана. Открытый перелом обеих ног. Март месяц. Он ползёт по открытке под миномётами, под птицами до реки метров триста. Река с течением, не замерзала. Он переплывает эту реку тридцать метров, чтобы выбраться на тот берег. С нашей стороны берег на метр выше. Парень вылезает и ползёт до лесополосы ещё триста метров, и только там теряет сознание. Его замечает группа штурмовиков, которую сопровождали наши «ножки». Он не дополз метров четыреста. Его приносят, мы стабилизируем, он приходит в себя, всё отлично. Потом я этого пацана видел, всё с ним хорошо.
В другом случае, когда нас уже меняли и забирали последних трёхсотых с той стороны реки, у парня были не смертельные ранения, не тяжёлые. Он мог идти, мог двигаться, но испугался и просто не пошёл. Он лежал в норе четыре недели. У него начался сепсис. Когда его доставили к нам, мы были уже бессильны. Ввели антибиотики, его до нуля донесли, и он там перетёк в двухсотого.
Это из тех, кого мы не смогли вытянуть. А так полторы тысячи пацанов прошли через меня в Курске с разной степенью ранения. Большинство лёгкие и средние.
Что ещё бесило? Бесило то, что надо было докладывать командиру роты о степени ранения, и он принимал решение: откатывать бойца или возвращать обратно на закрепы. То есть на закрепах у нас сидели легкораненые трёхсотые. У корейцев, допустим, всё чётко: есть одна дырка – всё, он трёхсотый, его госпитализируют. А здесь люди не понимают анатомию, не понимают, что за ранение.
На последнем боевом задании со мной спорил командир роты приданных. Боец-«ножка» получил ранение в живот. Живот напряжённый – значит, уже начало перитонита, но он ещё сам мог идти. Я как только посмотрел, сказал: «Срочная эвакуация, не ждём до вечера». Мне возражает командир роты. Я говорю: «Вечером вы выделите ещё минимум троих бойцов, чтобы его донести. Пока он может сам идти – он должен сам идти. Он должен быть на операционном столе через четыре часа». Я понимаю, что если всё супер-пупер, он в лучшем случае на вторые сутки попадёт на операционный стол. Надеюсь, он дошёл и выжил, судьбу его не знаю. Мне пришлось доказывать, что его надо не в закреп, а эвакуировать. У него один-единственный осколок. В большинстве случаев множественные слепые осколочные ранения, а тут одно. Да, и такое бывает.
Скоро продолжение, а пока читайте Хроники двенадцатого бата. Моцарт
Поддержать автора и развитие канала можно тут👇👇👇
2200 7010 6903 7940 Тинькофф, 2202 2080 7386 8318 Сбер
Благодарю за поддержку, за Ваши лайки, комментарии, репосты, рекомендации канала своим друзьям и материальный вклад.
Каждую неделю в своем телеграм-канале, провожу прямые эфиры с участниками СВО.
"Когда едешь на войну - нужно мысленно умереть". Психологическое состояние на этапе принятия решения о поездке в зону СВО. Часть 1
Интервью с танкистом ЧВК Вагнер