«Выгрузили в поле ночью при минус 20. Никого. Где мы?». История прибытия на фронт. Интервью с медиком "Винни". Часть 2
Эшелон прибыл ночью. На улице — минус 20. Их никто не встречал. Палатку на 60 человек ставили сами — и то криво. Потом искали печки, потом разбирались, как согреться. А утром приехали «Уралы» и увезли в неизвестность. Доброволец Винни вспоминает, как их, группу необстрелянных мужиков, высадили посреди поля в кромешной тьме. Вопрос «Где мы?» и лаконичный ответ из темноты. Это был первый день его войны.
Прошу обратить внимание, что Автор не несет ответственности за высказывания и мнение героев интервью, которое Вам может не понравиться. Материал записывается со слов участников интервью, без поправок Автора. Статьи не являются рекламой или призывом к действию.
Вадим Белов: Как семья отреагировала? Не пытались отговорить?
Винни: Сыновья с пониманием отнеслись, жена – тоже, хотя, конечно, не особенно рада была этому моменту, это однозначно. Дочь младшая расстроилась. А все остальные моменты… знаете, как есть в ВДВ девиз «Никто, кроме нас». Вот я считаю, что в некоторые моменты жизни ты должен принять решение, от которого будет зависеть жизнь – твоя и твоих близких. В той ситуации я считаю своё решение верным.
Вадим Белов: Контракт на тот момент был срочный? Или уже до победы?
Винни: Смотрите, тут сразу очень интересно. Когда я подписывал первый контракт, было, как сейчас помню, выплата 195 тысяч для контрактников, кто будет участвовать в СВО. Но маленькая хитрость была. Те, кто не служил в армии, и кто был старше 50, с ними заключали контракт на 11 месяцев. То есть 195 тысяч от президента я за этот контракт не получал.
Через 11 месяцев, нет, даже через один год и четыре месяца я спрашивал командира полка: «Может, 195 тысяч должно прийти? Я уже не одиннадцать месяцев тут, а больше. Я бы сейчас их на медицину потратил, купил бы необходимое». На что он говорит: «Ни фига. Контракт был подписан на 11 месяцев. Выплаты, извини, и до свидания».
А то, что мы должны все до Победы по этому контракту служить, – нечестно. Я вот так считаю. Почему я рассматривал Грозный? Потому что мои друзья, которые шли через него, приезжали в мэрию города, заходили и говорили: «Мы хотим подписать контракт». Выходили люди, говорили с ними, подписывался контракт от Министерства обороны на 6 месяцев.
Два месяца они находились в Гудермесе в учебке. Там именно два месяца учебка – прям пипец-пипец. И после этого их экипировали по максимуму. То есть бойцам вообще ничего не нужно было покупать. Нормальная броня, нормальная форма, нормальная обувь, нормальная экипировка. Всё, начиная от газовой горелки и заканчивая… ну, в общем, по максимуму, чем только можно экипировать бойца, – экипировали.
После этого они 4 месяца война-война на передке. Если ты выжил, с тобой всё хорошо, то через 6 месяцев ты – дембель. Едешь домой, находишься столько, сколько тебе надо времени. Можешь отдохнуть, можешь прийти в себя. Я по опыту скажу так: все мои друзья, кто выжил, месяц, два, три находились дома и потом ехали подписывать второй контракт.
Я считаю, что это правильно, потому что на сегодняшний день, что я вижу сейчас? В войсках нет самого главного – нет ротации. Я по своему боевому опыту говорю: если ты находишься на передке два, максимум три месяца, если с твоим участием, допустим, не было активных действий, не было наступательных действий, но через два-три месяца ты либо трёхсотый, либо двухсотый. Потому что уже начинается… например, прилёт: «Это не ко мне». Бронежилет: «Да ну его в попу». Шлем: «Да ну на фиг». То есть начинается уже такое пренебрежение.
Организм не может всё время находиться в этом стрессе. Начинается бравада, ещё что-то такое. Я считаю однозначно, что после определённого количества времени люди должны выходить и в безопасном районе находиться минимум месяц, а то и два. Только после этого человек восстанавливается, всё психологически нормализуется, и человек может заходить.
Часто слышу сейчас от офицеров в сторону тех, кто подписал контракт, разговор идёт такой: «Вы пришли за деньгами. Вот давайте теперь воюйте». А я скажу так: те, кто пришёл за деньгами, очень быстро умирают. Они становятся двухсотыми на второй-третий день войны на переднем крае. То есть если нет внутреннего стержня и ты рассчитываешь на одно, а получается совсем другое…
Деньги – это неплохо, деньги – это возможности. Допустим, после ранения, получив 3 миллиона, я их все потратил на войну. Я купил «Ниву» для войны, которую сразу оформил на старшего сына. Думаю: если со мной что-то произойдёт, машина будет цела по каким-то причинам, он приедет и заберёт. Эта «Нива» прошла 50 тысяч, из которых по асфальту не более 8 тысяч. Я приехал в салон, взял её за миллион рублей, ещё миллион – медицина и миллион – на экипировку. В общем, все три миллиона ушли на войну, которые я получил за ранение. За первое ранение я не смог получить деньги. Потом, если надо будет, я расскажу более подробно об этом.
Вадим Белов: Где проходили курсы по такмеду? Как подбирали снаряжение?
Винни: Курсы проходил в Москве, очень много смотрел всего. Ролики Евича смотрел, стал интересоваться именно экипировкой, какую форму приобретать. Как потом определил, что именно лучше «Триады» на сегодняшний день у нас в России, – нашего лучше точно ничего нет. И экипировку их на сегодняшний день Министерство обороны закупает, но не в том количестве, как это необходимо бойцу. Поэтому многие, в общем, вынуждены себе покупать форму.
Я объясню почему. Если ты заходишь на боевое задание, то за три месяца находишься в этой форме. И когда ты выходишь с боевого задания, то этой формы фактически у тебя уже нет. В лучшем случае отстирать её невозможно от запаха. А форма списывается, я уже не помню, – какая-то год, какая-то даже больше. Поэтому приходится покупать. На сегодняшний день это «Триада», однозначно, потому что если всё правильно, согласно инструкции, экипироваться по погоде, то с тобой будет всё зашибись.
Обувь. Тут надо, кстати, очень внимательно смотреть. Надо брать хорошую обувь. Я брал всегда за 20–25 тысяч ботинки, исходил из того, что они этого стоят. Это однозначно. Брал на мембране. Мембрана имеет единственный минус: её нельзя сушить рядом с печкой, потому что мембрана потрескается. Если она промокла, её надо правильно сушить, в этом есть определённые сложности. Либо кошачий наполнитель в мешочке оставляешь, либо памперс внутрь запихиваешь, чтобы лишнюю влагу впитал.
С медициной мне пришлось общаться непосредственно, так как инвалидность подразумевала постоянный контакт с ней. Плюс сам себе делаешь уколы и так далее. Пройдя курс тактической медицины в Москве, в первый день, когда мы приехали на боевое задание, медик был двухсотый на следующий день. У меня с собой был медицинский рюкзак, запас медицины. Все пацаны знали, что я как бы что-то умею, говорят: «Ты у нас что-то умеешь, будешь медиком». Это мы говорим о начале моей службы как медицинского работника на войне на второй день, как я попал на фронт.
Также много читал литературы по тактической медицине, анализировал, как работают наши враги с медициной, как работает НАТО, их классификации, на каждом этапе движения раненого какую помощь и как оказывают. Соответственно, те пробелы, которые у меня были, были восполнены.
На войне ситуация такая: ты учишься всему очень быстро. Потому, что если не можешь быстро учиться – погибаешь. То есть тебе один раз говорят, если ты это не запомнил – это твои проблемы. Второй раз тебе уже просто могут не успеть сказать. Первое, что я всегда говорил своим сыновьям, – первые три правила: не ставил – не снимай, не клал – не поднимай, где встал – там и поссал. Это спасает жизни. Это одно из первых правил.
Дальше, ну, конечно, от командира зависит всё, зависит жизнь. Вот, допустим, в Кантемировке, когда мы были, я понимал, что с офицерами мог выйти начмед полка, командир полка, с ними непосредственно решить любые вопросы, которые были по работе. То есть я знал, что просто так на мясо не пустят, а если придётся, то лягут вместе с нами, выполнив задачу.
Вадим Белов: Мы отвлеклись на моменте сразу после заключения первого контракта добровольцем. Вы попали на полигон. Что было дальше?
Винни: В дивизии нас было 500 добровольцев. То есть там были ребята из Москвы, из Подмосковья и ближайших городов. Там мы находились две недели. На 500 человек был один боевой офицер, который раз в день 35 человек забирал с собой на полигон. Все остальные были предоставлены сами себе и сидели там в казармах. Можно посчитать за эти две недели, сколько раз ты мог попасть на полигон. Ответ – один. Вот один раз мы попали на полигон, и на этом вся наша подготовка закончилась. Четыре магазина в сторону мишени, кинули гранату, выстрелили из РПГ, час сапёрки, час медицины. Всё.
3-го числа уже был эшелон, который шёл пока на нашей территории. Ещё неделю мы там были.
Первые «потери» мы понесли ещё в дивизии. Наш русский люд – странный люд для меня, в некоторых случаях. Там были не мобилизованные, были добровольцы. Выход в город был свободный. Первые «потери» – это алкоголь. Я там приводил в себя ребят.
Потом дальше «потери» у нас были в эшелоне. В эшелоне ехала наша команда, плюс ехали мобилизованные. Я находился как медик со старшим по эшелону. Пока мы ехали сутки в эшелоне, ещё «трёхсотые» были.
Приехали. Я уговорил старшего эшелона, чтобы мы ночью не разгружались: на улице было минус 20 градусов. Я говорю: «В поезде тепло. Если мы разгрузимся в час ночи, то вот это всё собрать в кучу, организовать, куда-то там дальше двинуться – будет проблематично. Давайте мы в поезде выспимся, а утром начнём выгрузку. И, соответственно, вы будете связываться, чтобы утром нас забирали». Очень правильное было решение с моей стороны, и я очень рад, что командир со мной согласился, и мы разгрузились в 6 утра.
Потом стали приезжать машины, забирать людей и развозить. Мы были добровольцы, у нас была команда 50 человек. Скажем так, нас никто там не ждал. Палаток не было, офицеров нет. Кто нас встречал – их тоже не было. Мы приехали, 20 человек, время 7 утра. В поле, рядом с лесополосой, мы с рюкзаками все разгрузились.
Дальше судорожно стали искать кого-нибудь, кто мог бы как-то нам сказать, куда двигаться, как что делать и так далее. Нашли кого-то там, нашли из обеспечения. Нам сказали: «Надо ставить палатку». Такую палатку никто не ставил. Эта палатка была на 60 человек. Нам бы хотя бы одного человека, кто такие палатки ставил. Я такие палатки в Советском Союзе не ставил. В общем, с горем пополам мы эту палатку поставили. Как потом выяснилось, не очень правильно мы её подвернули.
И дальше встали вопросы: как организовать, чтобы в этой палатке было тепло? Какие-то печки – их бегали, искали, нашли, потом их как-то поставили. Всё сами. В общем, нас там никто не ждал, от слова совсем. Мобики, которые находились рядом, уже получали зарплату к тому моменту, и лучше было к ним не подходить. Порядка у них не было. У нас более-менее в этом плане всё было нормально. Мы как-то держались, то есть такого не было.
Получили броню, получили оружие. АК-12 новые, прям с завода в смазке. С АК-12 не работал, для меня это был новый автомат. Было также сказано на построении, что если есть желающие пройти обучение на танкиста, то они едут на три месяца под Питер. Потом возвращаются, и командир батальона лично поведёт их в бой. Среди наших добровольцев были танкисты, но никто не вышел. Я спросил: «А в чём проблема? Почему?» Ребята были уже с опытом, они воевали в ЛНР. Говорят: «Ты не видел, как горят танки. Я лучше пойду линейным пехотинцем. Танки горят сейчас очень на ура». Меня это немножко шокировало.
Далее стали набирать добровольцев в «Штормы». Двое ребят, с которыми я вместе в кубрике был, молодые ребята, они пошли. Попали на АГС в «Шторм». Я подошёл к медикам «Шторма», на меня посмотрели, сказали: «Нет, ты старый, большой, блин. Ты не потянешь». В «Шторм» меня не взяли, и мы двинулись, в общем, как линейные.
Наши «Штормовцы» стали тренироваться на полигоне, и они будут тренироваться до мая, почти до начала мая месяца. Потом их перекинут под Белгород, на границу, и они там будут на границе стоять. В то время там было безопасно и тихо. Они прикрывали Белгород на границе. Первые потери они понесут, когда их выведут оттуда и заведут к нам. Они пойдут на первый свой штурм в ноябре 23-го года. Штурм будет неудачный, будут большие потери. Погибнет Максим, тот, с кем мы сдружились с самого начала. Останется Кирилл на АГС. И Кирилл на АГС, в общем, будет работать. Ну, последний раз я с ним переписывался в мае 24-го. Сейчас не знаю, где он. Не отвечает. Может быть, на боевом задании.
Мы загрузились и выдвинулись в С. Приехали. Мы ещё такие, а-ля необстрелянные. Завозят нас в ангар, он весь в дырочку сверху. Как сказали, это ремонтный был ангар, ремонтировалась техника. Прилетали туда уже «Хаймарсы». Мы ждали ночи, ночью приехали «Уралы». Нас ехало 15 добровольцев, вот наша команда, и дальше были 90 человек – мы с мобиками. Дорога асфальтовая закончилась минут через 15, потом начались ухабы и всё остальное. Это январь месяц 23-го года. Машина остановилась.
Я в первый раз такую ночь видел: руку вытягиваешь – вообще ничего не видно. Ни луны, ни звёзд, ничего нету. Прям тьма неимоверная. Мы разгрузились. Прямо там, где разгрузились, машина быстро ушла. Нас никто не встречает. Где мы, что мы – неизвестно. Единственное, по дороге старший, которого мы выбрали, с машины слез, как потом выяснилось, он там пошёл общаться с отцами-командирами. Мы стоим. Голос из темноты: «Чё тут стоим?! Ждём, когда птица прилетит, всех разнесёт?» Мы говорим: «А где мы?» Говорят: «В жопе».
Скоро выйдет новое интервью, а пока читайте Хроники двенадцатого бата. Моцарт
Поддержать автора и развитие канала можно тут👇👇👇
2200 7010 6903 7940 Тинькофф, 2202 2080 7386 8318 Сбер
Благодарю за поддержку, за Ваши лайки, комментарии, репосты, рекомендации канала своим друзьям и материальный вклад.
Каждую неделю в своем телеграм-канале, провожу прямые эфиры с участниками СВО.
"Когда едешь на войну - нужно мысленно умереть". Психологическое состояние на этапе принятия решения о поездке в зону СВО. Часть 1
Интервью с танкистом ЧВК Вагнер