'white feather hawk tail deer hunter', leon s. kennedy
леон слишком устал, чтобы быть благородным мужчиной. всё, что ему по-настоящему нужно — это сделать тебя своей женой; так почему же это так тяжело?
теги: долгие и относительно здоровые отношения, agegap, sizekink, птср, редкая брань, курение, косвенное упоминание беременности, алкоголь, разная степень наготы, оттягивание оргазма и внезапный оргазм, возможна тавтология, сочетание грубости и нежности, потеря контроля со стороны леона.
написано рукой двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.
леон выглядел измождённым. не просто уставшим, а изношенным, как дорогое оружие, слишком долго находившееся в пользовании; его тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, спутались в беспорядке, под глазами разливались тёмные круги — почти синеватые на бледной коже, натянутой над скулами с излишней тонкостью. щетина, более тонкая, чем волосы на голове, покрывала его челюсть, придавая ему вид человека, которому было наплевать на собственное отражение. или вид бессильного создания, не способного дойти до бритвы.
рубашка — белая, дорогая, но мятая — была расстёгнута у шеи, открывая ключицы и верх груди, где виднелись старые шрамы. левый рукав её был закатан до локтя, обнажая предплечье со сложным рельефом мышц и вен; кеннеди сидел в кресле у окна, повернувшись боком к комнате, лицом к мокрому стеклу и сереющему ночному небу. поза его была расслабленной, но не беспомощной — скорее, поза человека, который наконец-то позволил себе рухнуть, зная, что за дверью никто не пострадает от его мимолётной слабости. плечи, обычно напряжённые от привычки быть наготове, опустились. спина изгибалась с лёгким поклоном перед собственной усталостью.
'тридцать лет', — думал он, глядя на отражение в бокале, — 'тридцать лет. и где я сейчас? всё тот же агент. спаситель. себе помочь не могу, другим — дело одного звонка...'
виски кружилось в бокале, отражая грозу. он сделал ещё один глоток, чувствуя, как жжение разливается по пищеводу. что-то в нём вечно болело и гудело; 'элпис' позаботился о вирусе, но за ним была дыра серьёзнее. вечный выживший. старый волк, которому всё ещё приказывают охранять стадо.
'она спит', — мелькнула мысль, и он почувствовал странное смешение вины и тепла. ты не должна была видеть его таким. развалившимся, подвыпившим, с трещинами в фарфоре своего героического образа собачки DSO. он был для тебя тем, кто всегда знает, что делать, но сейчас, в полутьме, леон оставался человеком, чьи руки дрожали от переутомления, глаза краснели от недосыпа, сердце стучало слишком тяжело, словно напоминая о том, что даже машины для убийства рано или поздно ломаются. конечно, ему больше подойдёт роль санитара, но сам он себя таковым не считал. всё, что он делал — это пачкал свои руки кровью, чтобы никому другому не пришлось.
он поднял бокал, присмотрелся к жидкости сквозь свет. кажется... просто кажется, верно?.. что он — лишь мужчина, проживший слишком много жизней, потерявший большую часть из них, и при этом всё ещё сидящий в одиночестве, потому что позволить кому-либо увидеть эту сторону себя — значит признать, что он не бессмертен. он не хотел, чтобы кто-либо об этом думал. страшно было даже самому допускать такую мысль. позволить себе признать проблему, а не занять разум работой.
и всё же.... в этом телесном изнеможении была странная, тёмная красота. отдых, наверное. леон не мог ответить себе на вопрос, который задавать попросту не хотелось.
в тебе было что-то от дикого зверька, впервые выбравшегося из норы — страх, смешанный с невыносимой надеждой; ты смотрела на него глазами, которые не знали ещё, что такое — когда тебя по-настоящему бросают. или, может быть, знали слишком хорошо. ты наделила леона отчаянной ценностью, которой он не заслуживал, и вцепилась в него, как сорняк в ботинок. когда вы впервые встретились, ты была в возрасте, в котором он уже взвалил на себя тела половины населения раккун-сити. разница лет висела между вами дамокловым мечом. леон видел в твоей юности своё загубленное счастье, которое он отчаянно захотел сохранить хотя бы в тебе.
это было неправильно. он знал это каждый раз, когда касался твоей руки — такой маленькой, с костяшками птичьего крыла, — и чувствовал, насколько его ладони грубы, испещрены порохом и шрамами от чужих зубов, чаще всего ещё и гнилых и заражённых. леон был старше на десятилетия, пропитан насилием, которое ты знала только по фильмам, и всё же... глаза твои, как у детёныша косули, блестящие каждые раз страхом и печальным принятием, когда ему нужно было вылезать из берлоги на задания, давали ему нерушимое правило: 'я обязан вернуться'.
он не мог оставить тебя. леон, старый пёс, привыкший к тому, что все, кого он любит, превращаются в тени, вдруг оказался единственным источником света для тебя. и это... приятно, думалось ему в стыде. приятно быть чьим-то солнцем... нет, высоко; чьей-то лампой, а не тряпкой, которой протирают окна, чтобы солнечный свет озарял лица по утру.
леон боялся заразить тебя своим скептицизмом, кошмарами, способностью видеть смерть за каждым углом; ты была свежей страницей, а он — фолиантом, наполненным кровью и пометками на полях. каждый раз, когда ты засыпала, прижавшись к его груди, он ловил себя на мысли, что он крадёт у тебя время, крадёт возможность быть с кем-то достойным, молодым, невинным. кем-то, кто не просыпается от звука фейерверков в поисках реквиема.
но он был эгоистом. или, может быть, слишком устал, чтобы быть святым. он держал тебя рядом, потому что твоё присутствие было единственным доказательством, что он ещё жив. что он не просто оружие, которое можно выбросить после боя.
леон пил, глядя в окно, и думал о том, что защищать твоё тело — это ничто. ты была молода, сильна, как-нибудь нашла бы и способ выжить без кеннеди. но душа твоя — та, что смотрела на его паранойю с такой любовью, от которой становилось страшно... душу твою он должен был сохранить нетронутой.
ты была слишком молода, чтобы понимать, во что ввязываешься, а он был слишком стар, чтобы позволить себе отпустить тебя.
в кармане его пиджака, там, где обычно лежит запасной магазин или складной нож, сейчас покоится маленькая бархатная коробка. кошмар, да?.. тяжесть её ничтожна, но выбивает с лёгких весь воздух.
внутри, понятное дело, кольцо.
простое, без излишеств, платина и один камень цвета его глаз, холодный и мрачный. он купил его неделю назад. дурак. хочет, чтобы ты стала 'кеннеди'. хочет, чтобы ты носила его проклятую фамилию, тащила её за собою до гроба, в паспорте и на коже, как клеймо. он хочет связать тебя узами священными и нерасторжимыми, хочет видеть на твоём безымянном пальце круг из металла, кричащему всему миру: ты его. ты его ответственность.
леон... леон знает — знает костями, знает опытом тридцати лет разрушений, — что правильно было бы не дарить кольцо, а купить билет в один конец. в город, где нет агентов DSO, нет вирусов, нет инфекций, ночных вызовов. отпустить тебя к кому-то молодому. к архитектору, учителю, врачу — к кому угодно, чьи руки не знают трупного запаха, чьи сны не населены мёртвыми детьми и предательствами. быть может, даже к тому, кто даст тебе детей, которых он не осмелится, потому что не хочет, чтобы твой живот рос под сердцем, способным остановиться от очередного укола его пропажи. к тому, кто проснётся рядом с тобою без проверки, лежит ли под подушкой пистолет.
он хочет предложить тебе брак, потому что стар и труслив. потому что дрянной страх одиночества перевешивает благородство. 'видимо, я хочу оставить после себя не просто труп, а, блять, вдову — чтобы ты плакала над моей могилой, давая жизнь моей никчёмной истории через фамилию, чёрт подери...' — он вздохнул в такт своим отчаянным мыслям.
нужно выделить причины, по которым он должен молчать. спрятать коробку в дальний ящик. нужно напомнить себе, кто ты, а кто он.
тебе только стукнуло двадцать. он пережил целую эпоху. когда он умрёт — а это случится рано, судя по тому, как его трясёт по утрам, как кровь идёт из носа после ещё одного рабочего вызова, — тебе будет тридцать пять, может, сорок, и ты будешь одна. ты потратишь лучшие годы на уход за разлагающимся стариком, за инвалидом, за идиотом.
сначала леон думал, что в вашей временной романтики нет ничего страшного. что ты найдёшь достойный вариант, а он всего лишь позволит себе красиво поухаживать за женщиной, которую полюбил. это было бы проще. он бы хотел, чтобы ты разбила его сердце и вернула в строй. но этого не случилось. он позволил себе полюбить тебя, но, что страшнее, не препятствовал тому, что ты полюбила его.
его работа — это смерть. каждая миссия может стать последней. и даже если он выживет, он принесёт домой заразу — не только биологическую. ты засыпаешь рядом с ним, а он борется с демонами каждую ночь. ты достойна мира, а он — выкованный для войны меч.
если ты захочешь родить детей, они должны быть здоровыми, нормальными детьми, которые не будут просыпаться от того, что папа беспокойно спит или пропадает. детей, которым не придётся бояться, что их отец не вернётся. боже... а что до генов? он наверняка испорчен вирусами. нет, леон бы даже не рискнул.
ты смотришь на него как на героя, но брак превратит тебя в узницу, станет тюрьмой, выкрашенной в цвета любви. кем ты станешь, если не приложением к истории леона скотта кеннеди?
и всё же... всё же он сидит с этой коробкой в кармане, потому что готов продать душу за право проснуться завтра и увидеть тебя рядом. ох, как он слаб. любовь его — это не жертва, а жадность. он хочет права звать тебя своей женой.
'прости меня. прости, что я слишком труслив, чтобы быть благородным.'
одеяло — тяжёлое, шерстяное, тёмно-серое, обёрнутое вокруг тебя небрежно — соскальзывает с одного плеча, обнажая кожу. ты дрожишь. не от холода, нет — в комнате душно от его дыхания и алкоголя — а от сна, от того состояния, когда тело ещё не понимает, что мир снова заполняет лабиринты разума. волосы твои вьются беспорядочно, падают на грудь, руки — маленькие, не знавшие никакого труда по настоянию леона — держат одеяло так, словно это единственное, что удерживает в сознании.
молчишь. нет страха, только туман пробуждения. он пьян. боже. ты смотришь на него сквозь полумрак, сквозь дым сигареты, что тлеет в пепельнице, и он чувствует, как взгляд огибает его телесно, останавливаясь на грудной клетке, точке, где бьётся сердце.
'снова спит без одежды', — думает леон. беззащитная. стоишь перед ним так, словно он — единственное существо во вселенной, способное защитить от тьмы за окном.
леон чувствует стыд — густой, зловонный, как перегар. стыд за бокал в руке, за растянутую рубашку, за свой возраст, за то, что ты застала его в моменте слабости, когда он позволил себе надломиться, но под стыдом — жажда, неприличная, животная жажда подняться, подойти, взять за плечи, убедиться, что ты здесь, что ты его, жажда запечатлеть эту картину в памяти: растрепанную, сонную, доверчивую, стоящую в его дверях как жертвенное животное, пришедшее само к алтарю, тебя.
леон думает о том, что должен был быть лучше, чище, светлее, но сейчас, в этой тишине, где слышна лишь ночь и твоё тихое дыхание, он чувствует себя грабителем, который уже украл у тебя всякое будущее, просто позволив полюбить себя.
вздыхает. поднимает правую руку, приглашая прильнуть. пальцы слегка согнуты, жест медленный и тяжёлый от выпитого. ты замираешь в проёме на долю секунды, затем, бесшумно, почти скользя по паркету, подходишь. одеяло скользит с плеча окончательно, обнажая линию ключицы, но ты не поправляешь его, усаживаясь на крупные мужские колени легко, как птичка, укладываясь в изгибы его тела, прячась лицом в угол шеи, где бьётся пульс.
— плохо спалось? — голос леона хриплый, обожжённый виски, — или соскучилась?
сначала ты молчишь, успокаиваясь, дыхание пламенеет. пальцы твои, такие маленькие и хрупкие, сжимают ткань рубашки у пуговиц, будто цепляясь за спасательный круг:
— тяжело просыпаться, зная, что ты должен был уже спать рядом, но не чувствовать тепла, — бормочешь, — пьёшь.
он обвивает тебя одной рукой, притягивая ближе, другой всё ещё сжимая бокал:
— если бы я не вернулся с этой миссии? — вопрошает он тихо.
— ждала бы. ты обещаешь вернуться — и возвращаешься.
сердце леона сжимается. он обещает это каждый раз, ты права.
— ты вернёшься, леон. я знаю, — мотаешь головой из стороны в сторону, — даже если нет, что дальше?..
он не может удержаться от жеста слабости. проводит языком по своей нижней губе, пытаясь заглушить сухость:
— ты правда хочешь, чтобы я говорил тебе всё то, что ты сама выуживаешь из меня по ниточке одним только взглядом?
— ты меня мучаешь не игрой в рулетку о своём возвращении. ты мучаешь меня тем, что не позволяешь себе наслаждаться временем, которое мы проводим вместе, потому что постоянно ждёшь его завершения. я выбрала тебя, леон. я счастлива, леон. услышь ты меня.
ты права. леон вздыхает. он вечно готовит себя к похоронам и рискам...
— слышу каждое твоё слово, — леон наклоняется вперёд, оставляя мягкий поцелуй на твоей макушке. его нежное движение руки натягивает спадающее одеяло обратно на плечи, чтобы ты не промёрзла.
как же ты любила его маленькие мгновения проявления искренних чувств. любила замечать, как он беспокоится о твоём здоровье.
он медленно, почти неслышно, выдыхает, прежде чем его ладонь — та самая, с натруженными венами и мозолистыми подушечками пальцев, навсегда запятнанная пороками — поднимается к твоему лицу. леон касается твоей щеки, ощущая под кожей тонкую дрожь, и его большие пальцы слегка раздвигают губы, требуя, но не принуждая, обладая полной властью над моментом.
слишком мягкая.... похожа на плитку плавленого шоколада.
леон наклоняется. сначала это лишь касание — его губы, сухие и горячие от алкоголя, нависают надо ртом, проверяя, готова ли. затем он опускается. поцелуй глубокий, тягучий, с тем горьким привкусом градуса, который он только что выпил, смешивающимся с твоим естественным сладким вкусом; он не просто целует; он вдыхает, пытаясь вытянуть из лёгких саму жизнь, чтобы заполнить ею свои собственные, изъеденные страхом.
его язык скользит внутрь, уверенный и неторопливый, как и всё, что он делает, когда не спешит спасать мир. леон чувствует, как твои маленькие ручки, те самые, что держали серое одеяло, теперь цепляются за воротник его рубашки, сминая ткань, и это только подталкивает его. его щетина скребёт по твоей нежной коже подбородка и щёк, резкий, грубый контраст, который должен напоминать о том, кто держит тебя в объятиях — старый, уставший зверь.
прости меня за шрамы. прости за вкус алкоголя. прости за то, что я краду этот миг у твоей невинности.
леон усиливает давление, прижимая твой затылок к своей ладони, заставляя тебя открыться ему шире, полностью подчиняясь ритму его губ. поцелуй-исповедь, поцелуй-похищение. он крадёт воздух, выманивает тихий стон, который так приятно вибрирует на его губах. он целует тебя так, будто пытается влить в тебя свою душу, чтобы ты никогда не могла отделить себя от него, чтобы вы стали единым целым, даже если завтра его вызовут на задание, с которого он не вернётся.
тяжёлое, вязкое одеяло, лишённое опоры рук, что теперь судорожно цеплялись за его воротник, не выдержало борьбы с гравитацией. оно соскользнуло вниз — не спеша, почти неслышно, словно тёмная вода, отступающая с берега, обнажая скрытый драгоценный песок. ткань струилась по плечам, плотная и шероховатая, касаясь кожи мимолётным прощальным прикосновением, тянулась по ключицам. одеяльце упало, скомкавшись в кольца у локтей, и ты осталась перед ним открытой — от шеи до самого низа, где ткань всё ещё цеплялась за коленки.
в свете грозы, проникавшей через окно, он любовался текстурой твоей кожи, той, которую боишься разбить одним неосторожным нажатием. плечи твои — узкие, едва способные удержать тяжесть всего того счастья, которое ты так безрассудно возложила на него — сияли матовым перламутром. твоя грудь была полностью открыта для его глаз.
'не боится меня, доверяет мне', — отмечает леон с печальным восторгом.
его ладонь, грубая, шершавая, ступенчатой костяшкой большого пальца и мозолями от пистолетной рукояти, теперь лежала прямо на фарфоре твоего тела. контраст был чудовищным. пятно на чистом снегу. плотина меж реки твоей крови.
леон чувствовал боль от осознания собственной уродливой, изношенной природы рядом с твоей живой, растущей красотой. он видел, как ты вздрагиваешь от прохладного воздуха, как по коже поднимается рой мурашек, и хотел накинуть на тебя всё самое тёплое и пушистое в мире, чтобы согреть, но одновременно желал и замереть, глядя на эту дрожащую наготу, вечно соблазняющую его на страшный грех.
разве не была ты создана для чего-то светлого — для нежных рук, для свадебных платьев, для тихих ночей?.. почему ты была здесь, обнажённая, сидящая на коленях у мужчины вдвое старше, видевшего, чёрт побери, ад и вернувшегося оттуда сломленным, прижимающаяся к его груди, где под рубашкой скрывается карта шрамов?.. похититель с птичкой в руках. грязь на алтаре.
его губы двинулись вниз, скользя по линии челюсти, щекоча нежную кожу там, где она тоньше всего, где артерия бьётся так близко, что леон и сам боится, что сейчас с него вырвется кусающий и грызущий зверь, способный пережать твои нити, как бешеный кролик — провода. раб DSO прижался к твоей шее открытым ртом, как к винной чаше. он выдохнул и затем впился губами в точку под ухом, где кожа нагрета до предела, разделяя кипение твоего сердца. его язык, напоминающий собачий, выскользнул наружу, смачивая белизну тела, оставляя мокрый, блестящий след.
он целовал тебя жадно, влажно, втягивая кожу в себя, слегка прикусывая зубами, чувствуя, как венка горячо стучит под его языком как маленькое, перепуганное сердце, запертое в клетке из костей. иногда леону доводилось держать в руках маленьких птичек — попугайчиков и воробушков. да, боже, это предельно похожее чувство.
ты выдохнула из груди звук тихий, срывающийся, как тронутая опытным басистом струна. стон.
зачем ты лепишь из его стойкой многолетней выдержки щенячью потребность в ласке?
твоё поскуливающее удовольствие, смешанное с жгучим чувством его щетины, было вирусом пострашнее заработанного тридцать лет назад. оно ударило ему в низ живота тяжелой волной, вызывая жар, который быстро сменил холод усталости. кровь, словно подхваченная бешеным приливом, с рёвом хлынула вниз. его тело, измученное и старое, вдруг просыпается с юношеской любовью. возбуждение было смешано с таким острым, режущим чувством вины, что сжало сердце в тиски.
'я делаю это. я заставляю тебя наслаждаться. я превращаю тебя в существо, дрожащее от желания'.
вместо того, чтобы остановиться, он только прижимает тебя сильнее к своей возбудившейся плоти, позволяя почувствовать, какую власть ты имеешь над ним.
ты отвечаешь с пугающей самоотдачей, открываясь навстречу его натиску, пытаясь выпить из него всё, что осталось. языки сплетаются в медленном, вязком узле, время перестаёт существовать, ограничиваясь лишь влажным звуком губ и слипшимися ресницами, касающимися его щеки. ты воешь от радостной взаимности, пытаясь отдать ему столько же, сколько он забирает, и твоя неуклюжая жадность вынуждает его мучительно вздыхать.
одеяло, окончательно лишившись опоры, с мягким шелестом соскальзывает на пол, оставляя тебя нагой и совершенной в своей хрупкости. сидишь у него на коленях, как на троне; леон отдаст всё, чтобы сохранить твою корону и прослужить рыцарем как можно дольше.
— всё в порядке? — тихо спрашивает леон, собираясь опустить руку вниз, чтобы подхватить одеяло. ты подаёшься вперёд на выступ его брюк, усаживаясь плотнее, пробуждая его выдохнуть от воздействия на чувствительный член, и останавливаешь текущую за тканью вниз руку одним простым движением. леон смотрит на тебя.
полностью открыта для его взгляда,
для холодного воздуха,
для всех его страхов и чувства вины.
рубашка, чёрные брюки, утянутые ремнём, слои одежды — всё это грубая материя, отделяющая его от твоего прекрасного тела. он чувствует, как твои мягкие бёдра, совершенно голые, прижимаются к его паху, обтянутому плотной тканью брюк. трение материала о нежную кожу должно быть неприятным, но ты не отстраняешься, лишь плотнее прижимаешься к его возбуждённой плоти сквозь одежду.
он оскверняет ангела, не так ли? в этом есть и своё божественное уродство. он смотрит на тебя, не отрываясь, запечатлевая в памяти, как твоя грудь поднимается и опускается.
— я люблю тебя, леон. позволь мне показать тебе это.
мужчина смотрит на тебя. в его голубых глазах — бессмертная покорность перед всем, что ты попросишь его сделать.
твои ладони, неуверенно сползшие с воротника, скользнули вниз по его груди, нащупывая твёрдые края ремня сквозь мятую рубашку. он замер, позволяя действовать, чувствуя, как твои пальцы — маленькие, чуть прохладные, — находят тяжёлую металлическую пряжку. ремень солдата, грубая кожа, потёртая годами ношения тактического снаряжения, не модный аксессуар. на фоне твоей бледной, полупрозрачной кожи он казался чем-то чужеродным, агрессивным.
раздался тихий, чёткий звук — металлический щелчок. пряжка поддалась твоим усилиям. это напомнило ему о звуке заряженного оружия. леон смотрел свысока, как пряди волос падают на твоё лицо, скрывая глаза, пока ты с сосредоточенной, почти ребячливой серьёзностью занимаешься расстёгиванием его брюк.
'она всё ещё желает меня... — леон был счастлив и разбит, — а я всегда буду желать её'.
когда твои пальцы коснулись застёжки, его дыхание перехватило. он чувствовал твоё тепло сквозь плотную ткань, ощущал, как кончики пальцев суетятся у молнии. это было невыносимо возбуждающе — видеть тебя нагую, хрупкую, склонившуюся над его одетым телом.
молния поползла вниз со звоном, открывая доступ к тому, что уже мучительно сдавливало ткань. когда твоя ладонь настойчиво проникла под край белья, коснувшись раскалённой, горячей плоти, леон невольно сжал зубы, издав глухой, хриплый звук в горле. прикосновение было огнём на его старых шрамах. ты освободила его, позволив тяжёлому, пульсирующему члену вырваться на свободу; он был тяжёлым, горячим, почти гудящим от прилива крови. венки вздулись под кожей, как верёвки, синие и извилистые, обвивающие ствол, придавая ему грубый вид. головка блестела от предэякулята. весь его объём, длина и толщина казались неестественными, почти оскорбительными для твоего хрупкого телосложения.
но именно это возбуждало вас обоих до дрожи. когда твоя ладонь, едва обхватывающая половину его толщины, попыталась сжать его, он почувствовал, как воздух застревает в его горле. он чувствовал себя огромным, массивным мужчиной, повинующимся капризам любимой женщины. это порождало в нём чувство власти, смешанное с тошнотворной нежностью. леон знал, что заполнит собой всё, что пусто внутри тебя, что тебе придётся принять в себя всю его тяжесть, весь его вес, всю его грубость.
член пульсировал в твоей руке, отбивая ритм его измученного сердца. он чувствовал, как это желание — тёмное, вязкое — поднимается из глубин его разума. он не просто хотел, чтобы ты брала его, он хотел зарыться в тебя, как солдат зарывается в окоп, окунуться в твоё тело, чтобы заткнуть уши от криков мёртвых, преследовавших его в животрепещуще мерзких снах, и омыть грехи твоей невинностью.
'продолжай быть моей. продолжай делать меня своим. бери меня. отдавай мне. пожалуйста'.
ты хотела чувствовать его размер, хотела знать, что принадлежишь чему-то большему, чем себе самой, чтобы твои собственные страхи рассеялись перед его стоическим абсолютом.
— дрожишь как листок на ветру, — его голос сорвался на шёпот, хриплый и обожжённый, скользящий по коже, — ты боишься, малышка? — он усмехнулся, но это была тёплая, усталая улыбка, пропитанная лёгким безумием. его рука покрыла твою ладонь, прижимая её сильнее к пульсирующему стволу, заставляя почувствовать каждую выпуклую венку, каждый удар крови.
— я никогда тебя не боялась, — откликаешься ты, обвивая его член ладонью с большей настойчивостью, чем прежде, но не без аккуратного страха навредить.
он наклонился ближе, губы коснулись мочки уха:
— не нужно так бережно, я не хрустальная ваза, — леон любовно потирается носиком о твою кожу.
ты скользила по его стволу, собирая выступившую на головке прозрачную влагу, используя её как смазку. леон с тяжким хрипом выдохнул и откинул голову назад. затылок утонул в мягкой, обтянутой кожей спинке кресла, и он закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть его сознание. в темноте за веками, перед его внутренним взором, вспыхивали не кадры горящих городов, а образ твоей кисти, обхватившей его ствол. леон чувствовал, как напряжение, скованное в мышцах плеч и шеи, начинает медленно растекаться, превращаясь в расплавленный металл, который тяжёлой струёй стекает к животу. его рот приоткрылся в беззвучном стоне, когда ты сжала крепче у основания, и его бёдра дернулись вверх, навстречу ладони, требуя больше, быстрее, глубже.
именно в пик эгоистического наслаждения, когда его тело требовало только брать, он открыл глаза; ты была так сосредоточена, брови слегка нахмурены, губы полуоткрыты, грудь, такая восхитительная грудь, поднималась и опускалась. ты угождала ему. старалась доставить ему удовольствие, забывая о себе.
'малышка моя, я хочу отдать тебе всё, что у меня есть'.
острое, почти болезненное желание коснуться, заставить тебя застонать так же громко, как мог стонать он сам, рассекало туман приятного онемения; его свободная ладонь, лежавшая на голом плече, поползла вниз. движение было медленным, намеренным. его грубые, мозолистые пальцы скользнули по ключице, оставляя на пути мурашки, затем спустились ниже, к груди. леон коснулся нежной кожи, чувствуя, как под его подушечкой бьётся сердце — быстро; ты ведь не боишься, верно? не от страха оно так стучит? не от отчаяния? леон провёл большим пальцем по соску, твёрдому от прикосновения прохладного воздуха, и слегка надавил, прислушиваясь к реакции.
твоя рука на его члене дрогнула, сбиваясь с ритма, и ты выдала тихий, всхлипывающий звук.
— вот так, малышка, — прошептал он, — не останавливайся, но позволь мне тоже поиграть, ладно?..
его ладонь продолжила свой путь вниз, скользя по мягкому животу, к тем местам, где кожа была чувствительнее, где его ожидало тепло. леон хотел исследовать тебя. каждый раз — что-то новое. иное чувство, иной взгляд, иной вздох. он хотел сделать так, чтобы ты забыла своё имя, забыла, кто он такой, забыла весь мир, оставшись только с его пальцами внутри себя и с его членом в своей руке. он хотел, чтобы твои бедра сжались вокруг его запястья, чтобы ты промочила его пальцы своей влагой.
его ладонь скользнула ниже, минуя мягкий живот, и утонула в жаркой влажности между бедрами. красавица, думалось ему, редкая красавица. липкая, горячая, открывающаяся навстречу его грубым рукам... леон провёл большим пальцем по половым губам, медленно, с почти святым трепетом разделяя их, и почувствовал, как ты вздрогнула.
ты был пропитана густым, тягучим соком, который тут же побаловал его кожу. грязно, пошло и прекрасно. он провёл пальцами вдоль щели, собирая липкую влагу, растаскивая её по клитору, заставляя тело приподняться на нём в напряжении. звуки, что издавались под его рукой, были откровенно неприличными — влажное чавканье, смешивающееся с твоим срывающимся дыханием. он медленно ввёл один палец внутрь, чувствуя, как твоё узкое лоно сжалось вокруг него, словно горячая, тугая перчатка. его член в твоей ладони напрягся, напоминая о том, что он хочет ласки. леон начал двигать пальцем, вдавливая его глубже, выкручивая, растягивая стенки, подготавливая тебя к кое-чему гораздо большему.
ты застонала громко и бессвязно, голова откинулась назад, обнажая выгнутую шею. твоя ручка на его члене перестала двигаться, продолжая лишь бесхарактерно сжимать, бессознательно пытаясь найти опору в море ощущений.
— всё, всё, расслабься, пропусти меня внутрь, — удовлетворённо ворчал он, его голос был густым, как мёд, — я хочу помочь члену проскользнуть с меньшей болезненностью для тебя.
он продолжал мастурбировать тебе с мягкой размеренной силой; он чувствовал, как твои бёдра начинают трястись, как внутренние мышцы начинают судорожно пульсировать вокруг его пальцев, предвещая желание скорее погрузить в себя его член. леон чувствовал себя хищником, сжавшим в зубах шею своей жертвы. он не драл, не терзал. заявлял право. наслаждался сладкой агонией, доверием.
почувствовав, как твоё тело начинает перенапрягаться от проникновения, леон чуть отступил, но не совсем — пальцы остались у входа, раздвигая мягкие складки, открывая доступ к самому чувствительному месту.
он прижал подушечку большого пальца к клитору — к тому крошечному узелку; движение было твёрдым, круговым, методичным, он давил, растирая точку, смещая складки взад-вперёд, используя твою собственную обильную смазку, чтобы трение стало почти болезненно острым.
он не давал тебе передохнуть, не давал спуститься с пика, к которому подталкивал. леону нравилось мастурбировать тебе — это дарило ему власть над твоим телом. круги сужались, становясь быстрее, точнее, сладкие, влажные звуки усилились, заполняя тишину комнаты откровенным, пошлым аккордом. мужчина чувствовал, как под его пальцем клитор набухает, твердеет, ты пыталась сжаться, чтобы защитить этот перегруженный нервный центр, но его свободная рука, словно железная цепь, удерживала твою ножку, не давая закрыться. он заставлял тебя принимать всё, что он отдавал.
— держись, милая, — его голос был низким, на грани срыва, но в нём звучала гордость.
он нажал чуть сильнее, сделав последнее, резкое движение, надламывая тебя. ты стиснулась над ним, утыкаясь лбом в плечо, дрожа, тихонечко поскуливая, что невероятно раздражало и умиляло леона, желающего выбить из тебя крики. он чувствовал, как под его пальцами твои мышцы судорожно сократились, как по телу прошла мощная волна спазмов, отдаваясь дрожью в животе и бёдрах. ты кончила бурно, с мокрыми, захлёбывающимися вдохами, и он не остановился, продолжая медленно, нежно гладить твой клитор, помогая продлить ощущение.
ты обмякла, превратившись в податливую, горячую куклу, чей разум, кажется, отключился от реальности, оставив одно лишь чувствующее тело. дыхание срывалось, глаза заливались стеклом, бессмысленно глядя в пространство, и леон понял, что сейчас — идеальный момент. ты не сможешь сопротивляться, не будешь стыдиться, просто примешь его.
руки леона, большие и грубые, сомкнулись на твоих хрупких бёдрах. пальцы почти встретились на твоём животе, и мужчина легко, словно пёрышко, приподнял тебя, оторвав от себя, чтобы удержать над своим стояком. твой вход казался крошечным, почти невинным кольцом, сжимавшимся и разжимавшимся в ритм затухающих спазмов.
леон медленно, с невероятной осторожностью, но с неумолимой силой потянул тебя вниз. головка его члена, широкая и тугая, уткнулась в твоё влажное тепло. леон почувствовал сопротивление — упругий барьер тела, который с трудом поддавался натиску. ты выдала тихий, сдавленный звук, но тело, обессиленное оргазмом, не смогло и потянуться назад.
мужчина не останавливался, позволяя тяжести тела работать на себя, опуская сантиметр за сантиметром, прокрадываясь внутрь. леон чувствовал, как твои стенки растягиваются до предела, обволакивая его плоть; мужчина мог сравнить это чувство с расплавленным воском. судя по твоему лицу, ты была заполнена до предела.
когда твои ягодицы наконец коснулись его бёдер, он знал, что погрузился до самого основания. леон не двигался. он просто держал тебя так, позволяя привыкнуть. мужчина чувствовал, как ты пульсируешь вокруг него, как твои внутренние мышцы непроизвольно сжимают ствол, будто пытаясь вытолкнуть инородный, массивный объект, или, наоборот, удержать его навсегда. в этом застывшем моменте не было внешнего мира.
— ты умница, милая моя, — шепчет он, оставляя тёплый поцелуй на твоей щеке, чтобы только метнуться и поцеловать твою шею, — я счастлив доставлять тебе оргазмы.
леон затаил дыхание, наслаждаясь невероятной, почти болезненной теснотой. он чувствовал твой пульс — ритмичный, учащённый — не через запястье, а прямо своим членом, подрагивающим в унисон. абсолютное обладание: он занимал всё твоё внутреннее пространство, не оставляя там места, растворял все существующие в твоей голове мысли, заменяя их своей любовью. его ладонь, тяжёлая и мозолистая, медленно поползла вверх по твоей спинке, от основания позвоночника к шее. он касался каждой косточки, чувствуя под пальцами мелкую дрожь, ещё не улёгшуюся после оргазма. он поглаживал тебя, как хозяин, успокаивающий своё напуганное, но преданное животное.
'я ругаю себя, но продолжаю красть у тебя право быть с кем-то нормальным... только, чёрт возьми... пусть будет так. если единственной альтернативой мне будет наружный мир — кто может гарантировать тебе безопасность так, как это сделаю я? действительно ли кто-то полюбит тебя так, как способен на это я? я идиот. я идиот, раз думаю об этом. и ещё больший дурак, раз думаю об этом сейчас, пока ты сидишь на моём члене. пока всё, что тебе нужно — это удовольствие, нежность и безопасность. будет ли кто-то жертвовать всем собой, только чтобы обеспечить тебе мир. в котором не будет страхов? твою мать... только я знаю все секреты твоего тела, только я помог тебе их открыть, только тебе на колени я положу свою голову, как под гильотину, вынося на суд решение о том, имею ли я право быть рядом'.
как же он сказал тебе тогда...? 'медленно, малышка. всё в твоих руках. я никуда не спешу', кажется.
год назад он позволил тебе самой лишить себя девственности, используя его член, медленно и болезненно опускаясь на его размер, преодолевая слёзы и физический дискомфорт ради того, чтобы стать с ним единым целым. он помнил, как ты дрожала, стараясь найти ритм, и просто ждал, поддерживая взглядом, не вмешиваясь. это был твой выбор, первый шаг во взрослую жизнь, которую он охранял, оставаясь под тобой. он дал тебе власть над своим телом совершенно не временно.
сейчас? сейчас он держал тебя крепко, не давая даже пошевелиться, поглощая и заполняя собой каждый сантиметр существования. результат? результат был один — вы принадлежали друг другу.
— пожалуйста... — мучительно выдыхаешь ты, заземляя его.
чёрт, он слишком долго витал в облаках. твой голос заставил его тут же почувствовать болезненно стоящий член, греющийся в твоём влагалище.
— конечно, малышка моя, — он проводит одной рукой по твоим волосам, поглаживая.
твой шёпот, молящий о движении, вынудил его поддаться вперёд, намереваясь вывести часть длины, чтобы снова войти с силой, но едва ствол сместился всего на сантиметр, по его спине пробежал леденящий кровь импульс. каждая складка твоих внутренних стенок, горячая и тугая, словно ждала именно этого, втягивая его ствол в себя, как хищное растение, обратно.
'чёрт. прямо сейчас? серьёзно, леон?'
панический холодок пробежал по мошонке, предвещая ранний оргазм, подступавший беспощадно; леон замер, вцепившись пальцами в твои мягкие бёдра так сильно, что, наверняка, оставил на нежной коже болезненные синяки, и буквально пригвоздил тебя к себе, лишая возможности хоть как-то пошевелиться.
— погоди... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и его голос звучал глухо, сдавленно, чем-то вновь напоминая тебе пса, — не двигайся. тише.
он закрыл глаза, опустив лоб на твою ключицу, и дико, отчаянно отсчитывал в уме, пытаясь отвлечься от пульсирующего жара, готового выплеснуться внутрь. ему было стыдно — стыдно до краски на ушах, что он, 'старый волк', теряет контроль, как неопытный студент, лишь от одного твоего прикосновения. он должен быть лучше, должен долго и жёстко владеть тобою, а не сражаться с собственным предательским телом, чтобы не кончить через десять секунд после начала. леон тихо выдыхает, ощущая, как спазм медленно отступает на самое дно, но оставляет после себя изнуряющую дрожь в коленях и тяжёлое, сдавленное сердце.
если бы он кончил, он бы уже мог увидеть свою любимую картину — вытекающую из твоей очаровательной розовой киски сперму.
ум, освобождённый от мгновенной борьбы за контроль, тут же устремился в тёмную, липкую бездну фантазий, от которых ему стало жарко, несмотря на прохладу комнаты. желания были грязными, первобытными, лишёнными всякого благородства, и именно это делало их такими притягательными. он бы так хотел наполнить тебя до краёв, так, чтобы не осталось ни одного свободного миллиметра, чтобы ты физически ощущала себя переполненной, чуть ли не раздутой его семенем. леон собственнически хотел, чтобы ты чувствовала это тепло внутри себя часами.
но самое сладкое, самое гнусное удовольствие скрывалось в фантазиях о том, что будет после. в его воображении он не останавливался, когда поток иссякал. он не вынимал, не позволял этой жидкости вытечь, напротив, он начинал двигаться снова, леон представлял, как его член работает поршнем, перемешивая твои собственные соки с его спермой в единую липкую, пенистую кашу, чтобы загнать их в матку, с каждым новым, жестоким толчком проталкивая её всё дальше и глубже, не давая ни капле вытечь наружу, не давая тебе стать пустой. леон хотел слышать эти пошлые, влажные, чавкающие звуки... стоп, что... твою мать, ты что, начала трахать его, потому что он замечтался? ты выбила из головы леона алфавит.
твои бёдра, едва оправившись от дрожи, потянулись вверх медленно, с мучительным скольжением освобождая его ствол, и тут же рухнули вниз, поглощая его снова с жадностью, от которой у него перехватило дыхание. движение выбило почву из-под ног его разума. размышления о грехе и владении рассыпались в пыль, сметённые напором твоего желания.
— слишком хорошо, малышка моя, — хрипло стонет леон, закрывая глаза.
он больше не мог анализировать, не мог думать. трение твоих горячих стенок, то, как ты сужалась вокруг головки, как поднималась и падала, создавая вакуум, — всё это захлестнуло его сознание; ты хватала его за голову и окунала в море удовольствия.
'продолжай. просто продолжай. просто делай своё дело, просто показывай мне, что я желанен, что мой член способен доставлять тебе столько удовольствия, сколько я вижу на твоём лице'.
твои движения ускорялись, становясь смелее, жаднее. ты поднималась и опускалась, и каждый раз, замирая внизу, ты дарила ему чувство заполненного дна. леон был не в силах контролировать свой голос. он перестал дышать.
— милая... подожди... так, чёрт подери... — его голос срывался, тянулся от низкой ноты к какой-то нелепо высокой, — нельзя... господи... ты хочешь, чтобы я уверовал?
он чувствовал себя идиотом. агент, который спас мир, лепетал как дурак под своей крошечной малышкой, но он не мог остановиться; попытки сформулировать мысль, направить тебя куда-либо, были бесполезны.
— так хорошо... нет, это нехорошо... боже, ты какая... — запинается, поскольку ты снова сколько насаживаешься вниз, — дыши, леон, твою мать...
— ты начинаешь обращаться к самому себе? — шепчешь ему на ушко с тяжелым дыханием.
— нет, вовсе нет... я... — он надрывается и запрокидывает голову, его руки мечутся по твоему телу, словно слепые, пытаясь найти, за что ухватиться, пока не останавливаются на сжатии твоих бёдер с такой силой, словно ещё пару движений — и он начнёт трахать тебя, как будто от этого зависит его жизнь.
— тогда что же? — ты приподнимаешься, замирая. ты пропустила его голову на пару сантиметров вглубь, но остановилась, лишая его желанной стимуляции.
— малышка, ты не понимаешь, я вот-вот сойду с ума, — он бормотал, вознаграждённый даром речи, — ты убьёшь меня, если не продолжишь.
неподвижность стала для него последней каплей, переполнившей чашу терпения. провокация сработала, перечёркивая остатки его сдержанности.
— я не играю, малышка, — прошипел он, сглатывая.
движение его рук было молниеносным; его пальцы, грубые и твёрдые, вплелись в твои волосы, сцепившись у самых корней, и он потянул резко, безжалостно, заставляя голову запрокинуться назад, а шею изогнуться напряжённой дугой:
он не стал церемониться. не дав опомниться, леон стянул тебя с себя и бросил на диван рядом, словно куколку, переворачивая, заставляя опереться локтями и коленями на диванные подушки. поза — на четвереньках, выставленная вперёд задницей — делала тебя совершенно беззащитной, открывая его взору и его желанию все твои сокровенные места.
леон навалился сверху, своим весом прижимая к матрацу, лишая возможности даже пошевелиться. он целует в плечо, на секунду напоминая, что он не собирается причинять тебе вред, но в то же время одним грубым и серьёзным толчком вгоняет свой член внутрь мокрой киски.
'теперь я приведу тебя в чувство'.
он двигался быстро, яростно, теряя ритм в пользу грубой силы. каждый толчок был глубоким, ударяющим в самое дно, заставляя твоё тело подскакивать под ним. леон тянул за волосы, заставляя поднимать голову, выгибать спину. леон больше не владел собой, он просто трахал.
ты не выдержала такого жестокого ритма. это было неизбежно. нервная система, перегруженная грубой стимуляцией, сдалась, и ты снова кончила — резко, громко, с пронзительным всхлипом, который переходил в вой. тело содрогнулось в его руках, спина задрожала, и самое главное — внутренние мышцы схлопнулись вокруг члена леона с невероятной силой.
стенки твоего влагалища начали судорожно пульсировать, ритмично сжимая его ствол, высасывая из него жизнь, как из коровы — молоко.
'нет... чёрт... нет, не сейчас!'
он попытался остановиться. вцепился зубами в свою губу, пытаясь заглушить ощущение, как ему уже пришлось делать прежде, но ты всегда ломала его поразительно грубо и восхитительно, как никто и никогда не смог бы. леон не хотел заканчивать. он хотел продолжать бесконечно, хотел оставаться в этом состоянии жесткого, нескончаемого наслаждения, хотел доказать себе, что он всё ещё контролирует ситуацию, но твоё тело предало его, эти плотные, тёплые кольца вокруг него, как расползающиеся по воде круги от брошенного камня, вычерпали из него остатки воли.
его бёдра дрогнули раз, другой, ломая заданный им же безжалостный ритм, пряжка ремня издавала несоответствующие его такту звуки, обжигая твою голую кожу холодом при столкновении. леон издал звук, похожий на стон умирающего животного — низкий и полный отчаяния. он почувствовал, как семя поднимается по каналу, неумолимо, как прилив, сжигая всё на своем пути.
мужчина уткнулся лицом тебе в шею, втянул ноздрями запах твоих волос и терпкий запах вашей общей влаги, проигрывая. первый выброс был настолько сильным, что у него потемнело в глазах. леон вонзился в тебя до самого дна, в самую матку, и застыл, позволяя своему телу извергать струю за струёй. Это было длительное, изнурительное сокращение, казавшееся бесконечным. леон чувствовал, как заполняет тебя, как его горячая густая жидкость забивает каждый сантиметр уже переполненного пространства, смешиваясь с соками, создавая ту самую липкую, грязную кашу, о которой он мечтал, и эта жидкость вытесняла его пульсирующий член.
ты продолжала жалко дрожать под ним, мышцы не останавливались сжимать его, и каждый новый спазм выжимал из него новую порцию, доводя его до болезненной сладости. леон ненавидел это бесконечное мгновение своей слабости, но в то же время это было самым глубоким блаженством, о котором он когда-либо знал. он был не в силах вынырнуть, не в силах остановить поток. просто сливал в тебя свой оргазм, делясь жаром.
тяжёлое, хриплое дыхание наполняло комнату, смешиваясь с затихающим шумом крови в висках. леон медленно, с крайней осторожностью отстранился, чувствуя, как при движении раздаётся влажный, откровенный звук, заставляющий его смутиться. леон видел следы вашей страсти — белые разводы вдоль розовой киски, свои собственные отпечатки, оставшиеся на твоей талии, спутанные волосы, пострадавшие от его грубости.
'господи, что я наделал? я мог сделать ей больно. я должен был быть мягче.'
леон тут же потянулся к тебе, не в силах выдержать даже сантиметра расстояния. его рука, всё ещё слегка дрожащая от напряжения, коснулась щеки, пальцы аккуратно убрали слипшиеся пряди волос, окольцевавшие щёки.
— милая... — его голос был едва слышен, — ты в порядке? скажи мне, что я не причинил тебе вреда, пожалуйста, — не дожидаясь ответа, он склонился к тебе и начал покрывать лицо поцелуями. это были нежные прикосновения, едва заметные, как касание крыльев бабочки.
— леон, всё хорошо, я счастлива, — после двух оргазмов ты звучишь изнеможённой.
ты была такой хрупкой под его руками. он провёл ладонью по спине сверху вниз, плавными, круговыми движениями гладя уставшие мышцы, стараясь согреть, успокоить, заглушить любую возможную боль.
— ты невероятная... — прошептал он, целуя мочку уха, его любимую позицию твоего тела, как уже кажется, потом шею, — чудо.
леон собирает прижимает тебя к своей груди, зарываясь руками в волосы. мужчина поглядел вниз. чёрт... ты лежала рядом, совершенно обнажённая, ничего не скрывавшая, выставив свою уязвимость напоказ, доверяясь ему полностью, а он, дурак... он по-прежнему был одет. его рубашка, хоть и наполовину расстёгнутая, плотно покрывала плечи, а брюки, спущенные лишь настолько, насколько было необходимо для акта, насквозь промокли в последствиях твоих оргазмов.
леон протягивает руку, чтобы подхватить упавшее прежде одеяло с пола.
'я проклят, да? желанием сделать тебя своей женой. чудовищный же я эгоист... '