'nobody is comin' here to save ya', alucard hellsing

алукард использует касулл, чтобы доставить тебе удовольствие, потому что ему нравится видеть, как твой страх смешивается с раболепным доверием.

теги: долгие нездоровые отношения с age gap'ом, gunplay, подробное описание убийства и смерти второстепенных персонажей, кровь, dirty talk, белая-пушистая, но жертвенная читательница.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

да, пожалуй, если и говорить откровенно о причине твоего интереса к алукарду — тебя манила сама идея абсолютного, всепоглощающего горького зла, которое, тем не менее, оберегало тебя от остальных хищников, зла, того что становилось для тебя убежищем, под кромкой которого таилась гибель, но вершина его сулила твёрдую опору и холодное, безусловное покровительство, которого ты так жаждала. ему нравилось чувствовать тяжесть твоей зависимости, наслаждаться тем, как ты ищешь его взгляда в толпе солдат, пытаясь обнаружить в нём того единственного, который не спросит, а укажет, не посоветуется, а сделает, и алукард приторно обожал, когда ты пряталась за его плечом; чёрт подери, а кто бы не прятался за ним, если бы тот позволял пользоваться собой? он источал уверенность в своей силе, был способен защитить от любой угрозы; было бы глупо не пользоваться выданной привилегией, поэтому, честно говоря, тебя даже осудить за это нельзя — только позавидовать.

лондонский дождь — назойливый и серый — размазывал город в одно блёклое пятно. ты шла по тротуару, стараясь не отставать от широких шагов алукарда, отстукивающих в ритм твоего сердца, чувствуя себя крошечной и хрупкой на фоне его огромной, закутанной в багровый плащ фигуры. впереди, под высоким фонарём, собралась группка шумных парней, переборщивших с уровнем градуса в крови — они громко смеялись, толкая друг друга, и когда вы поравнялись, один из них нарочито громко сделал тебе непристойное замечание, связанное с тем, какие у тебя сладкие ножки под юбкой, не имея никакого страха из-за пьянства. ты вздрогнула, словно потерпев пощёчину, и шаг на секунду сбился, потому что ты предчувствовала их смерть и свою собственную кислую уязвимость перед ними. они сильнее и грубее — тяжело не испытывать страх, будучи мокрой овечкой, наткнувшейся на стаю шакалов.

но алукард рядом. это то, что помогало тебе сохранять рассудок и чувствовать свою неприкосновенность. мужчина оборачивается и бросает на тебя внимательный взгляд, не на них. он смотрит, как ты трёшь руки, молча ускоряешь темп, чтобы не отстать от алукарда, и это зрелище доставляет кровопийце томное удовольствие. ему нравилось наблюдать, как страх насыщает баночку твоей преданности к нему. в этот момент ты была идеальна — маленькая, напуганная девочка, что пропадёт и растеряется, если алукард решит оставить тебя.

— ты уверена, что тебе стоит опасаться именно их, а? — с убеждающим бархатом в голосе подзывает мужчина, медленно разворачиваясь, оставляя тебя под защитой своей тени, и его лицо прогревается искренним презрением.

эти парни, эти самонадеянные вошки даже не понимали, с кем именно решили связаться, эти дрянные шумящие пакеты с мусором, о которые можно случайно споткнуться в тёмном переулке... они совершенно не заслуживали того, чтобы он тратил на них своё время или красноречие. пьяный выкрик потенциального лидера группы, требовавшего убрать 'улыбку с лица красного шкафа', повис в воздухе, звуча жалко и нелепо. алукард не ответил словом, извлекая касулл, долгий золотой ствол которого блеснул под лучами фонаря, словно клык хищника, и щёлчок взвода курка прозвучал приговором, обрывая дерзкие насмешки на полуслове.

— вы слишком сильно шумите для трупов, — рычание древнего чудовища, коим он являлся в действительности, звучало наперевес с безумной ухмылкой, расцветающей под ночным ливнем, возбуждая в тебе восхищённый страх при виде его пасти.

без прелюдий или розыгрышей выстрел грянул, оглушая эхом узкую улицу, и голова осмелившегося поднять на тебя руку и выкрикнуть грубость разлетелась на куски, окрашивая кирпичную стену и тротуар густыми, тёмными брызгами, от которых тебе пришлось закрыться распахнутым зонтом. парни позади падающего тела замерли, глаза их расширились от первобытного ужаса, они с голодом пытались осознать произошедшее, но алукард уже не давал им времени на осмысление. ещё два выстрела, сухих и чётких, прорезали ночную тишину, и тела повалились, превратившись в бездыханные тёплые мешки мяса.

опустив оружие, он стряхнул с плаща невидимую пыль и снова обернулся к тебе. его лицо было утешающе спокойным, лишь уголки губ искривлены довольной, хищной усмешкой. этот момент был для него важен — он хотел, чтобы ты видела броскость и бесконтрольность его жестокости, впитывала всё в себя и понимала цену его защиты, но ты не боялась, ты не сожалела, ты не проникалась переживанием к этим пьянчугам, распластанным перед вами, и за это алукард тебя уважал: ты понимала, почему он не переносил таких особей человеческого вида и почему не считал их за людей.

— как стало тихо, — тепло и приятно произнёс он, наклоняясь к твоему лицу. красные глаза его горели холодным триумфом.

он любил тебя не за силу, не за хитрость, коих у тебя не было и в помине, поскольку и срок твоей жизни не занимал века, и не за воинские таланты, совершенно нет, он вовсе не любил, когда ты брала в руки оружие; его тянуло к тебе именно потому, что ты была воплощением хрупкой человечности, которую он потерял так давно, что уже забыл, каково это — чувствовать сердцебиение от страха или волнения, а не от жажды крови. рядом с тобой, втягивая запах твоих волос и ощущая тепло твоего податливого тела, он мог на короткие мгновения сбросить с себя тяжесть продолжительного существования и забыть, что он — древний дьявол, питающийся болью и душами.

вернувшись в особняк, он сбросил тяжёлый плащ и, даже не снимая ботинок, рухнул на мягкий диван в гостиной. веки стали противно тяжёлыми, и он без слов потянул тебя за руку, усаживая рядом. затем, с тихим, довольным ворчанием, он положил голову тебе на колени, закрывая глаза и утыкаясь лицом в ткани блузки на твоём животе. его чёрные волосы рассыпались по твоим коленям, словно густая река, а огромное, обычно напряжённое тело наконец расслабилось, обретая опору. ты заботливо уложила ладони на его головку, мягко прочёсывая корни волос:

— устал? — ласково и отчуждённо шепчешь ему.

— предположим, — пробормотал он; его голос был лишён привычного громкого эгоцентризма, звуча теперь глубоко и поразительно мягко, — поменьше говори, ладно? мне становится труднее слышать, как внутри тебя течёт жизнь.

рука алукарда нашла твою ладонь и сжала её, поднося к своим губам; его дыхание обожгло чувствительную кожу внутренней стороны кисти. алукард вовсе не спешил, целовал каждый пальчик по очереди, затем его губы переместились к запястью, к тому месту, где под тонкой кожей тихонечко постукивал очаровывающий его пульс — всё самое древнее и злое затаилось в нём, прислушиваясь. следом его язык едва коснулся венки. алукард открывает глаза и смотрит на твоё заинтригованное, но ласковое лицо:

— сегодня эти дураки могли бы тебя сломать, если бы меня не было рядом. всего пары пьяных ударов хватило бы, чтобы твоё тело приблизилось к смерти, — он вновь прижался губами к твоей вене, на этот раз чуть дольше, оставляя зудящее чувство холода по отстранению. голос алукарда был недовольным, будто бы ты была виновата в том, как устроена, хотя на самом деле ты прекрасно понимала, что он имеет в виду совсем другое, — но ты сидишь здесь, живая, тёплая, и даже не представляешь, как легко всё может превратиться в стынущую умирающую плоть... однако об этом не могу не думать я, — алукард закрывает глаза; говорить такие вещи и сохранять зрительный контакт с тобой ему трудно, — но тебе не нужно об этом думать. мир жесток, но я останусь твоим личным чудовищем. кошмаром для всех тех, кто захочет причинить тебе вред. ты доверяешь мне в этом, да? ты чувствуешь, что с твоей ручкой ничего не случится, пока она в моих руках... — а он всё говорит да говорит, переводя взгляд на твоё лицо, ища подтверждение своих слов, наслаждаясь тем, как ты смотришь на него сверху вниз, но затем вскоре снова закрывая глаза, чтобы только продолжить.

— алукард, — говоришь ему, прерывая. ты опускаешь вторую ладонь на его щёку, — смотри на меня, даже если не хочешь этого делать, ладно?

ты была поразительна и в том, что алукард позволял тебе делать с собой всё. он не любил такие сентиментальности и считал их унизительными, хотя ничего не мог поделать со своим желанием болтать о тебе, про тебя и с тобой, но ты не позволяла ему избегать зрительного контакта. если для тебя было важно видеть, как он переступает через себя — он не был против.

он перевернул твою ладонь и прижался к ней щекой. его кожа была прохладной, но не ледяной, и она постепенно пропитывалась твоим теплом.

— тц, садистка, — хмыкает он, а затем вздыхает, продолжая только после двухсекундной паузы, — скажи честно, маленькая, что ты чувствуешь, когда видишь, как я убиваю? это трепет, родственный тому, что охватывает тебя, когда стоишь на краю пропасти? — о, он знал, что ты не питала к нему никакого отвращения, — страх — это такая интересная штука... горчит во рту, но разогревает кровь. ты боишься меня, не так ли? — алукард прикусывает твоё запястье, — боишься того, что я могу сделать, но это всё ещё именно то, что заставит тебя вернуться ко мне в поисках грани, где кончается безопасность и начинается безумие.

его взгляд постепенно лишался ленивой теплоты, позволяя проявляться нотам голодного страстного хищника, наслаждающегося тем, как жертва, в чью шею он впивается, обессиленно опускается на траву. его рука скользнула по твоей кисти выше, к локтю, сжимая его с настойчивостью, оставляя белые отпечатки пальцев. ты понимала: он говорит о власти, которую он имеет над твоим сознанием и телом, о власти, которой ради обеспечивает тебе защиту.

— давай проверим, насколько далеко ты позволишь мне зайти, — прошептал он.

из темноты под его рукой возник касулл, от которого веяло маслом и порохом, и теперь он смотрел прямо в твои глазки, но алукард лишь лениво провёл им по твоей щёчке, словно обращаясь с щекочущим пером. металл прикасался к коже, и ты невольно пыталась отстраниться. мужчина не отпускал.

— холодит, да? — усмехнулся, проводя стволом по твоим влажным губам.

— опасная игрушка, — бормочешь ты, заглядывая в глаза алукарда.

— эта игрушка отнимает жизни, ты права. но ты ведь чувствуешь, что между этим оружием, — он постукивает им по твоей нижней губе, — и моими руками нет никакой разницы?

он был почти прав. почти. касулл был лишь продолжением алукарда в твоих глазах. холодный металл дула, скользящий по твоей коже, вызывал у тебя противоречивую реакцию, и вместо того, чтобы застыть в ступоре или впасть в истерику, ты почувствовала, как в низу живота разливается тяжёлый липкий жар. чёртов азарт, своего рода игра с огнём. ты понимала, что находишься во власти существа, для которого убийство — такая же обыденная рутина, как дыхание. твоя безопасность теперь зависела не от морали общества или законов полиции, а исключительно от каприза хищника, лежащего на твоих коленях. это хрупкое, граничащее с расстройством доверие казалось тебе единственной нитью, связывающей тебя с жизнью, и ты, к своему собственному ужасу и наслаждению, готова была перерезать все остальные связи ради чувства абсолютной зависимости от алукарда.

ты не могла отвести глаз от его тонкого и грубого лица, когда он, чувствуя твоё напряжение, будто испытывая тебя на прочность, приоткрыл рот в своей фирменной, пугающей усмешке. его губы натянулись, обнажая два ряда идеально белых, остро заточенных клыков, белых-белых, напоминающих осколки льда. эти зубы созданы, чтобы драть плоть, ломать кости и высасывать жизнь. ты завороженно следила за каждым движением его мышц, представляя, как эти острые клыки вгрызаются в твою шею — странное удовлетворение вызывает у тебя возбуждающая мысли о том, как он обрезает твою жизнь.

— и на что же ты засматриваешься? — его язык нарочно скользит по остриям собственных клыков, проверяя их угрозу для игры твоего воображения.

он слегка надавил касуллом на твою нижнюю губу, опуская её, но вскоре отстраняет оружие вплавь по щеке в сторону.

— он заряжен, милая, — напоминает алукард. он медленно проводит дулом по твоей скуле, опускаясь ниже, нажимая чуть сильнее на уязвимую косточку; ты слабо напрягаешься, но у тебя нет и мысли о том, чтобы попросить его перестать. твоя отчаянная покорность была для него сладким лакомством.

— когда ты смотришь на меня так... — шепчешь в ответ, спокойно прикрывая глаза, — я не могу ничего поделать с чувством разве что растущего доверия к тебе. безумие, верно?... — алукард улыбается твоим словам, и ты продолжаешь, — но какой бы я ни была, я хочу быть твоей.

алукард издал низкий, вибрирующий звук одобрения, напоминающий тебе мурлыканье огромного хищника, и сместил ствол пистолета ниже, к центральной ямочке на шее, в пересечение косточек ключиц. ты запрокинула голову, подставляя горло, словно овечка, наклоняющаяся, чтобы в неё было легче вонзить ритуальный нож. алукард любил тебя, но его любовь проявлялась в красках лишь в те моменты, когда ты с отдачей разрешала делать с собой всё, что ему взбредёт в голову.

— умничка, — шепчет, целуя твоё запястья повторно, — как же ты так хорошо подбираешь, что мне сказать, м? — алукард приподнимается с твоих колен, — что ты чувствуешь, — он обводит указательным пальцем курок, — когда я взвожу его?

ты обращаешь всё своё внимание на алукарда. глаза его горят ожиданием, желанием, намерением, а ты замираешь, как кролик, видящий, что на него собирается прыгнуть хищник:

— это возбуждает меня, — выдохнула ты, глядя ему в глаза с мольбой и искушением, не в силах совладать с накатившим желанием. ты не смогла сдержать признания, слова сорвались с твоих губ, дрожащих от напряжения и приятного стыда, но в тоже время наполненных сладким восторгом и уверенностью, что тебя вознаградят за искренность, — знание того, что всё решает одно твое движение, и желание чувствовать, что ты позволяешь мне жить... — ты пытаешься прикрыть глаза.

алукард наверняка бы упрекнул тебя, что его ты просишь удерживать зрительный контакт, а сама охотно пренебрегаешь им, если бы не расхохотался. его глаза полыхнули красным пламенем, он был в истинном восторге от твоей испорченности, от того, как легко он исковеркал твою мораль, превратив страх — в разврат:

— ну что за порочная маленькая тварь? — прошептал он, и ствол пистолета медленно пополз ниже, по ключице, к вырезу блузки, — я дам тебе всё, о чём ты попросишь меня. если ты хочешь бояться — о, позволь мне пугать тебя. если ты хочешь желать — я сделаю так, что ты будешь желать. очаровательно знать, что страх возбуждает тебя.

невыносимо, стыдно, приятно и хорошо. он говорит и говорит, и всё, что тебе останется, если ты не возьмёшь толику инициативы — это молча ждать, когда он решит сделать следующий шаг. ты тянешься руками к его запястью с касуллом, обхватывая его и направляя чуть выше. алукард покорно позволяет тебе взять главенство себе, утопая в интриге предстоящего выступления. ты медленно подалась вперёд и высунула кончик языка, проводя им по холодному стволу. металлический привкус зашипел во рту. ты целовала, ласкала твёрдую сталь, с удовлетворением прикрывая глаза.

алукард выдыхает. твой влажный язык скользит по металлу, губы нежно обнимают дуло. этот образ мгновенно ударяет в живот; в его воображении тут же развернулась картинка того, как ты делаешь то же самое, но уже с его членом, с такой же жадностью и дрожью, смешанной с желанием угодить:

— о, чёрт возьми... — хмыкает алукард. его рука, лежащая на твоём бедре, судорожно сжалась, ногти впились в кожу, причиняя серьёзную боль, но тебе это нравилось. ты запустила опасный механизм, который теперь уже невозможно было остановить, — надеюсь, ты представляешь, как оно заполняет твой рот? или, может быть, твой маленький мозг рисует картинку, где вместо пистолета у тебя во рту что-то гораздо более тёплое? — он лениво, но настойчиво, почти одержимо двинул рукой, слегка вдвигая ствол пистолета тебе между губ, имитируя те движения, которые он хотел бы совершить своим телом. — ты так хорошо смотришься с забитым ртом, малышка. ты бы так же старательно ублажала и меня, надеюсь? — тебе хочется проникнуть языком в щёлочку, и алукард усмехается, наблюдая эту попытку, — я точно не отпущу тебя, пока ты не обслужишь меня также, как мой касулл.

алукард отнимает пистолет, позволяя тебе сделать выдох, и огромной рукой сжимает твою шею сзади — пальцы впились в корни волос, заставляя запрокинуть голову. мужчина укладывает касулл себе на плечо. его красные глаза впиваются в тебя, читая страх и голод, желая утолить и то, и другое.

— на колени, миленькая моя, — приказывает он, и ты даже не задумываешься о том, чтобы оказать сопротивление, — если ты доставишь мне удовольствие, может быть, я даже отвечу тем же. а если нет... — алукард с усмешкой кивает на пистолет, лежащий у него на плече, — мой старый друг всегда наготове.

ты спустилась. алукард возвышался над тобой и не спешил, наслаждаясь предвкушением, позволяя тебе приглядеться к крупному стояку. его рука, сжимавшая пушку, медленно спустилась к ремню. лязг молнии последовал за ней, и ты замерла. когда он освободил член от ткани, ты начала нервно переминаться, умирая от желания поскорее приступить к работе.

— ну же, малышка, — желанное разрешение.

его пальцы, сильные и холодные, вьющиеся в твоих волосах, сжали твою бедную головку стальным хватом, не оставляя возможности отступить. он подтолкнул тебя вперёд, и ты поддалась его давлению, чувствуя, как горячий, налитой кровью ствол касается влажных губ. если пистолет был холодным, мёртвым, то член был горячим, требующим. ты приоткрыла рот, позволяя ему войти, и тут же почувствовала, как он наполняет тебя, тяжело ложась на язык, рефлекторно обвивающий головку. ты издала тихий, давящийся звук, когда он начал углубляться, медленно, проверяя твою глубину, заставляя тебя чувствовать каждую жилку.

алукард наблюдал за тобой сверху вниз, его красные глаза сияли, заполненные садистским умиротворением. он всё ещё держал пистолет в свободной руке, заигрывая с ним, холодным металлом постукивая по твоей щеке. тебе хотелось стараться достаточно, чтобы заставить его забыть обо всём, потерять контроль, разлиться в стонах, но он слишком хорошо умел владеть ситуацией, чтобы сорваться только потому, что его член сейчас в твоём рту.

— хороша... — с удовлетворением и спокойствием мурлычет алукард, позволяя себе запрокидывать голову и постанывать. крутящаяся пушка в его руках время от времени издавала звенящие звуки.

он сделал резкий, глубокий толчок вверх, доставая до дна твоей глотки, почти вынуждая тебя захлебнуться. слёзы выступили на глазах от напряжения, но ты не посмела остановиться. сейчас ты была для него просто сосудом для удовольствия, но чувство полной принадлежности, того, что он использует тебя и будет использовать только тебя для своего наслаждения, было слаще предстоящего оргазма — ты знала, что алукард не позволит тебе остаться без награды. он медленно, не торопясь, перенёс дуло пистолета с твоей щеки прямо к виску. движение было неупрямым, но окончательным. сталь вдавилась в податливую плоть, и ты отчётливо почувствовала, как металл касается тонкой кости. алукард не убрал палец со спуска, он лишь слегка расслабил хватку, чтобы ты не стала причиной случайного выстрела, что никчёмно выдавало его заботу.

— как мило. ты делаешь всё, чтобы я был доволен, даже когда пока я угрожаю тебе. это трогает до глубины души, малышка... не останавливайся, что же ты? — он нажимает на твой затылок. — так старательно сосёшь, так глубоко заглатываешь, м-м... ты достойна всего моего внимания.

он слегка пошевелил бёдрами, не для того, чтобы ускорить приближение развязки — до неё было ещё очень далеко, секс с алукардом почти никогда не был быстрым или простым, — а просто чтобы почувствовать, как твоё горло сжимается вокруг него в ответ. ему нравилось видеть твои красные, залитые выступающими слёзками глаза, смотреть, как ты отчаянно глотаешь что член, что воздух, не смея отстать от ритма, который он задавал.

— хорошая малышка, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, но не убирая оружие, — ты так мила, когда боишься... твою мать, — алукард посмеивается, запрокидывая голову, — ты перестаёшь справляться, — он временно отстраняет касулл от твоей головы, оттаскивая за волосы и тебя, позволяя сделать глубокий вдох. пару мгновений алукард позволяет себе осматривать беспорядок — твоё лицо около своего стояка. затем тянет тебя вверх за шкирку, как непоседливого котёнка, и сажает на свои колени, задирая складки юбки ближе к твоему животу. его мокрый член с тяжёлым глухим стуком упал тебе на бедро, почти соприкасаясь с киской под тканью нижнего белья.

алукард выглядит волшебным образом маняще. он огромный, его плечи во много раз крупнее твоей фигуры, и смотрит он на тебя с грубой улыбкой, показывая острые зубы.

мужчина опускает к твоим коленям касулл, проводя им по внутренней части бедра. холодная текстура касалась нагретой чувствительной кожи, заставляя тебя вздрагивать и сжиматься, но он не позволял тебе сдвинуться даже на сантиметр, удерживая на месте сильным корпусом. он наслаждался разницей температур, которую дарил тебе: слева на твоём бедре лежал его пульсирующий, горячий член, требующий твоего внимания, а справа — холодный, безжизненный ствол пистолета, медленно продвигающийся к центру твоего наслаждения.

— ты вся трясёшься, малышка, — тихо произнёс он, глядя тебе в глаза с болезненной нежностью, — и мокнешь.

дуло пистолета коснулось твоего белья там, где начинались половые губы. он начал двигать им, медленно и методично, нажимая холодной сталью на клитор через ткань, используя оружие как самую извращённую игрушку. ты невольно пискнула и прогнулась, прижимаясь к его руке, и это движение заставило его член скользнуть по твоему бедру, оставляя влажный след на коже:

— а-алукард, — неуверенно шепчешь и выдыхаешь.

мужчина с удовлетворением продолжать водить и нажимать на чувствительные зоны долгие секунды, в которые притягивает тебя к себе ради первого поцелуя за вечер, который, по его мнению, ты заслужила с большой скидкой — его рот властно смыкается наедине с твоим, и алукард стонет в твои губы, выдирая с твоих лёгких весь воздух. твоя дрожь кажется ему до одури симпатичной.

— я могу трахнуть тебя этой пушкой, — хмыкает он, — тебе стоит всего лишь попросить меня об этом.

но ты хотела его члена, и вы оба знали об этом. алукард усмехается продолжительному молчанию, позволяя тебе оставить его без ответа, затем берёт твою руку в свою, прижимая твою ладонь к рукояти касулла, заставляя пальцы сомкнуться на грубой резине. его огромная кисть накрыла твою сверху, полностью скрывая её под собой. ты почувствовала тяжесть оружия, весь его вес, но прежде, чем ты успела бы понять его замысел, он повёл сцепкой вниз к истоку своего возбуждённого члена.

он начал двигать вверх и вниз по своему члену крайне медленно и тягуче, и ты почувствовала, как металл скользит по твёрдой, наполненной кровью плоти, что давало тебе головокружительное, опасное ощущение контроля, которым он делился.

— чувствуешь эту власть, малышка? — тихо, с наслаждением прорычал он тебе в ушко, — тебе кажется, что это мне дрочишь, правда? что ты держишь в руках и пистолет, и мой член, и можешь сделать со мной что угодно?

— сладкая иллюзия, — шепчешь ему, — и ты используешь её на мне.

— права, милая, ты снова права, — довольно откликается алукард, расслабляясь. в его глазках был недобрый огонёк. ты знала, что скоро тебя оттрахают так, что ты не сможешь выговорить первые три буквы алфавита. алукард достаточно быстро отстраняет касулл в сторону, лишая тебя и мнимой власти из-за своего вскипающего желания, и его обе руки смыкаются на твоих бёдрах с волчьей силой. больше никаких прелюдий, никаких долгих приготовлений; он решил, что ты достаточно готова, и потому приподнял тебя над собой, оторвав от своих колен. ты повисла в воздухе, беспомощная и маленькая, чувствуя, как раскалённая головка его члена касается твоего входа, мокрого и сжимающегося от предвкушения. он не стал церемониться, не стал ждать, пока ты привыкнешь или настроишься. медленно, но неумолимо он начал опускать тебя вниз, используя вес твоего тела и нечеловеческую силу, насаживая на себя.

ты ощутила, как член начинает проникать в киску; он был огромен, твёрд, и казалось, что твоё тело просто не способно принять его целиком, что ты сейчас разорвёшься пополам под этим натиском. головка, широкая и тёплая, проскальзывала внутрь, насильственно раздвигая нежные стенки, растягивая, вызывая острый, смешанный с болью писк, застревающий у тебя в горле, превращаясь в сдавленный вой. ты чувствовала, как каждая клеточка тела натягивается, как мышцы судорожно пытаются сопротивляться, уступая под давлением его силы. он входил глубже и глубже, заполняя собой всё доступное пространство, не оставляя внутри ни миллиметра свободного места, и это сокрушительное чувство переполненности лишало тебя дара речи, оставляя место лишь благоговейным стонам.

твои ягодицы с глухим звуком шлёпнулись о его бёдра. алукард находился внутри целиком, достигая края матки, едва умещаясь; мужчина тяжело дышит, наслаждаясь твоей тугостью, тем, как сжимается твоё тельце вокруг него в отчаянной попытке привыкнуть. он не двигался, деликатно позволяя тебе чувствовать его внутри себя — тяжёлого, живого, занимающего каждый сантиметр. глазки твои, полные слёз, потеряли всякий страх, который он так ценил, и на дне их плескалось лишь оцепенение от изобилия физических чувств и безграничная благодарная покорность алукарду.

это не устраивало его — он хотел видеть, как ты дрожишь, сжимаешься, цепляешься за него и его расположение, как за саму жизнь. не выпуская тебя с объятий, он вскидывает касулл, направляя его в пустой уголок гостинной, и нажимает на курок. выстрел оглушил тебя, дуло вспыхнуло, на мгновения освещая ваши лица, и горячий запах пороха ударил в ноздри; что-то разбилось и начало падать в другой конце комнаты.

ты вздрогнула, точно оглушённая хлыстом, всё, что было в тебе, закричало об опасности. с жалобным писком ты примкнула к нему, прижимаясь лицом к груди, пытаясь спрятаться от звука, от света, от мира, найти в нём свой безопасный оплот. именно в этот миг ты насытила его голод — ты сжималась, напряжённое влагалище стискивало его член, почти причиняя дискомфорт. алукард сдавил зубы, насмешливо порыкивая и запрокидывая голову. было приятно владеть твоим страхом, нажимая на него правильно и вовремя. твои влажные сжатия отправляли волны наслаждения в его пах, и он был опасно близок к потере рассудка:

— вот так... — выдохнул он с трудом, чувствуя, как ты всё ещё дрожишь и сжимаешься вокруг него каждые несколько секунд, — это то, что мне нужно. твоя маленькая испуганная дырочка так крепко меня обнимает, когда ты боишься.

алукард начал поднимать и опускать тебя — первый толчок был резким, грубым, он вытащил тяжёлый член почти до самой головки, а затем с неистовой силой вогнал его обратно, заставляя тебя закричать, запрокинуть голову. ты чувствовала, как он движется внутри тебя, раздирая и заполняя одновременно. каждое его движение отдавалось судорогой во всём теле, но острая боль тут же превращалась в густой, приторный и головокружительный экстаз. он был 'слишком' в каждом доступном для перечисления параметре — большим, приятным, страшным, голодным, наполняющим. член алукарда физически не влезал в тебя под таким углом, и тем не менее, он пробивался дальше, насильственно растягивая твои стенки, заставляя тебя принимать его форму, подстраиваться под его размеры. ты повисла у него на руках, совершенно беспомощная, и твои попытки ухватиться за его плечи оставались тщетными.

алукард смотрел на твоё милое личико, искажённое болью и неземным, пугающим восторгом, и его губы искривились в хищной, лишённой человечности усмешке. красные глаза горели во мраке, в них плескалась древняя бесконтрольная жажда, смешанная с холодным намерением брать тебя. ему нравилось видеть, как ты теряешь управление своим телом, как твоя речь превращается в невнятный, мычащий лепет и стоны, как слёзы текут по твоим щекам. он наслаждался каждой секундой грубого, беспощадного процесса, ощущая, как твоя обильная влага обволакивает его ствол, делая движение всё более скользким, глубоким и чавкающим.

ты не могла уловить ни ноты удовольствия, ни боли, ни приближающегося оргазма. его было слишком много. алукард, точно назло, ускорился, растворяясь в едином потоке ощущений. ты была абсолютно бессильна, плескалась вещью в его руках, но осознание своей полной, тотальной принадлежности ему вызывало у тебя дикий, пьянящий трепет. в конце концов, он хотел видеть тебя совершенно бессильной, распластанной под ним, и резким, грубым рывком он сорвал тебя с колен и бросил на диван лицом вниз. ты ударилась о мягкую обивку, но не успела даже перевести дух, как его вес, словно каменная плита, навалился сверху, прижимая твоё тело к дивану и лишая возможности пошевелиться. его грудь прижалась к твоей спине, и ты почувствовала, как его мокрый благодаря тебе член без промедления — одним жёстким толчком — снова вошёл в тебя, заставляя выдавить в подушку захлёбывающийся стон. в этой позиции ты была абсолютно уязвима, твоё лицо было скрыто, но каждая часть твоего тела была открыта для его жестоких нужд.

его свободная рука, сжавшая касулл, опустилась на твою спину. холодный, несгибаемый ствол пистолета уткнулся тебе в позвоночник, прямо между лопатками, и он начал медленно вести им вниз, по хребту, нажимая на каждую косточку. ты чувствовала, как дуло вдавливается в чувствительную кожу вдоль дорожки позвонков, вызывая мурашки и страх оказаться парализованной — ведь один случайный выстрел, один нажим курка мог навсегда лишить тебя возможности ходить.

— спинка твоя такая хрупкая, малышка, — прорычал он тебе прямо в ухо, не переставая жестоко втрахивать тебя в обивку дивана, — одно моё желание, одно движение пальца, и ты навсегда останешься в этом положении, если только не сдохнешь с моим членом в себе.

алукард упивался твоим страхом. он чувствовал, как ты напрягаешься под весом пистолета в ужасном пропуске мысли 'что, если', и это приносило ему дьявольское удовлетворение. его лицо исказила хищная, лишённая человечности улыбка, пугающая остротой белых клыков, но ты не могла посмотреть на неё. он продолжал вонзаться в тебя с бешеной силой, а дуло пистолета он передвинул к твоей шее, прижимая тем самым голову к подушке.

— ты так мила, — продолжал он, не сбавляя темпа, его голос был полон сарказма и нежности, — признайся, ты хочешь, чтобы я нажал на спуск, пока я кончаю в тебя? — ты непроизвольно сжимаешься от этих слов.

алукард играл с тобой, как кошка с мышью, то замедляясь, заставляя тебя чувствовать каждый миллиметр своего размера, то снова ускоряясь до бешеного ритма, от которого у тебя перед глазами разливались цветные круги. дуло касулла он не убирал, продолжая водить им по твоему позвоночнику, то легко касаясь кожи, то с угрожающей силой вдавливая сталь в позвонки, заставляя тебя гадать, что сейчас будет — удар или ласка, выстрел или толчок. ты повисла между жизнью и смертью, между болью и невероятным блаженством, и этот опасный азарт доводил тебя до грани.

алукард далеко не сразу почувствовал, что больше не может сдерживать прилив своего желания. его движения стали резкими, хаотичными, лишёнными всякого ритма, и с глухим рычанием, звучащим, как триумф, он вонзился в тебя до края, замирая на мгновение. ты почувствовала, как его орган бьётся внутри тебя, извергая горячий, густой поток глубоко в твою киску, заливая целиком, до краёв. ты обессиленно застонала, благосклонно принимая всё, что он тебе дарит.

когда он наконец выдохнул и медленно, с наслаждающимся чпокающим звуком извлёк член, ты почувствовала пустоту и жар, текущий по твоим бёдрам. алукард не дал тебе времени прийти в себя — он откинулся назад и со всей силы опустил рукоять пистолета на твою покрасневшую уязвимую ягодицу. шлепок принёс неожиданную боль, вразрез с которой алукард рассмеялся:

— вот так, милая, — усмехнулся он, глядя на красное пятно, оставшееся от кожи на рукояти оружия, — иди-ка сюда, — алукард собственнически тянет тебя за волосы назад, чтобы выпрямить и усадить на диване. боже, ну и зрелище. ты вся дрожишь, глаза покраснели от слёз, колени дрожат, киска сжимается, и его сперма медленно вытекает наружу, пачкая диван, пока ты стараешься не сжать ножки, потому что знаешь, что ему нравится этот вид.

усмехаясь, алукард медленно сполз с дивана, опускаясь на колени перед твоими разведёнными бёдрами; древнее чудовище, преклонившееся перед твоей истерзанной плотью. не обманывайся — это не смирение; это его пир.

укладывая огромную руку на твоё колено, он направил дуло касулла к низу твоего живота, запечатлевая тебя в этом положении. затем мужчина наклонился, и ты почувствовала прикосновение его языка — влажного, горячего, длинного и упругого. он провёл им по твоим половым губам, собирая смесь возбуждённой влаги и густого семени.

алукард прижал твои бёдра к своим плечам, плотно зажимая тебя в своих объятиях, не давая закрыться или сбежать, и его язык, мягкий и настойчивый, проник внутрь глубоко, вычищая всё, что оставалось, в то время как дуло пистолета всё ещё лежало на твоей коже, напоминая о том, что даже в момент странной торжествующей нежности ты находишься под прицелом. он смотрел на тебя снизу вверх, наслаждаясь твоими вздрагивающими судорогами.

он не целовал, он набрасывался, притом жадно, как зверь, не знающий меры; ты чувствовала, как его острые клыки скребут по воспалённой, набухшей плоти, оставляя на мгновение уколы боли, которые тут же смывались горячими, широкими мазками его шершавого языка. он кусал твои бёдра, вгрызаясь зубами в мягкую кожу, оставляя багровые отметины, и каждый такой укол посылал разряд наслаждения.

ты перестала существовать отдельно от алукарда уже много лет назад, но сейчас, плавясь под ним, ты чувствовала отсутствие любых самостоятельных мыслей особенно остро, превращаясь в один сплошной поток чувств. его его язычок сладко приласкал твой клитор, а затем он наклонился, чтобы закусить, и оргазм ударил с такой неожиданной силой, что ты перестала дышать, выгибаясь, пальцы судорожно схватили диванную обивку, сопротивляясь намерению впиться в волосы алукарда. ты стонала, но не слышала собственного голоса, потому что внутри тебя бушевало пламя, и сжимала колени вокруг его головы, стискивая его.

ты чувствовала, как покидает твоё тело жизненная сила, как он с жадностью вылизывает тебя, не оставляя ничего, и это позорное, сладкое положение под его властью сжимало тебя в тисках.

алукард выдыхает и отстраняется. он продолжает смотреть на тебя с доброй насмешкой во взгляде. он плюхнулся на диван рядом, откинувшись на спинку, внимательно наблюдая за тобой — лицо выражало ленивое, хищное умиротворение. ты сползла по спинке дивана рядом, совершенно обессиленная.

— ты выглядишь так, словно я переборщил, малышка, — мягенько произносит он.

— почти нет... — откликаешься.

он потянулся и аккуратно, огромной ладонью провёл по твоим волосам, стряхивая их со лба. ты невольно подалась к его ладони навстречу, ища тепла, защиты, всего того, что он давал тебе сполна. алукард откинул касулл на тумбу, притягивая тебя к себе за обе плечи:

— отдыхай, — просил он мягко, но не допуская возражений, — тебе нужно восстановиться, пока я не передумал и не решил, что хочу взять тебя повторно.