«ТИХАЯ», ГЕЙЛ
Гейл влюбляется в тихую и спокойную читательницу. Перевод выполнен для dvalin's home.
С той самой минуты, как Гейл встретил тебя, после того как ты рухнула со скалы прямо лицом в грязь, он понял — в тебе есть нечто особенное. Та аура изящества, что дана немногим, пленила его совершенно неожиданно в такой компании. Хотя ты была весьма робкой особой... и было удивительно, как ты взяла бразды правления этой группой колоритных личностей в свои руки, собирая на каждом шагу нового странного союзника и принимая его под своё крыло, словно безмолвная хранительница. По крайней мере, так тебя описала Карлах, с тем огоньком в глазах, что говорил ему — он далеко не единственный, кто восхищён твоей сдержанной натурой. И хотя остальные, без сомнения, питали к тебе безмолвное уважение, он подозревал, что их чувства несравнимы с его собственными.
Каждый раз, ловя твой взгляд, он ощущал навязчивое желание говорить с тобой бесконечно. Наполнять оставленную тобой тишину бездонными запасами знаний и подмечать те неуловимые изменения в твоих глазах, что говорили ему — ты слушаешь. Ведь в этом-то всё и дело — он всегда знал, что ты слушаешь. Даже когда ты отворачивалась, даже когда другие пытались перехватить внимание, которое он, быть может, и эгоистично, но надеялся удержать для себя одного, ты всегда ждала его следующего слова. Сначала он думал, что ты просто снисходительна к нему; в конце концов, при столь мрачных обстоятельствах он, наверное, был неплохим фоном. Способом заглушить те глубокие тревоги, что отравляют разум в этом безнадёжном месте. И он с радостью шёл на это, хотя бы ради возможности знать, что его мысли — не только его достояние, даже если они станут всего лишь шёпотом на ветру, обречённым кануть в пустоту вечности.
Но потом ты совершила нечто. Нечто ужасное, потрясающее, чудесное. Ты осмелилась задать вопрос. И одного этого было бы для него достаточно — просто знать, что ты уделяла хотя бы пол-уха его подчас бесконечным рассуждениям. Но твой вопрос оказался куда значительнее. Он был глубоким, вдумчивым. Он означал, что ты слушала его всё это время, что тебя на самом деле заботили те бессвязные речи, что срывались с его языка.
Он был настолько ошеломлён, когда тихие слова сорвались с твоих губ, удивлён уже тому, что ты заговорила, не говоря уж о том, чтобы вступить с ним в столь глубокий диалог. Он едва ли гордился той нестройной чередой бессвязных звуков, что выдали его полнейшее изумление, но ещё меньше — той стремительностью, с которой он ухватился за возможность ответить на твой вдумчивый вопрос, с диковатым восторгом, от которого он наверняка выглядел совершенно безумным. Слишком широкая улыбка и одержимый взгляд, о размахе которого он узнал, лишь когда успокоился достаточно, чтобы заметить несколько странных взглядов со стороны остальных, что с долей беспокойства посматривали на вас. Его лицо запылало от смущения, когда он это осознал, и он почувствовал, как жар разливается аж до шеи, а слова его медленно затихали.
Слишком много, сказал он себе, переигрываю.
Но потом он наконец взглянул на тебя — по-настоящему взглянул. И всё вдруг разом ушло. Потому что ты смотрела на него в ответ, в твоих глазах горело столь напряжённое любопытство, что он не мог объяснить его ничем иным. В тот миг ты воспринимала его не как мимолётную диковинку или забавное развлечение, а как человека, которого готова была слушать, пока земля не обратится в пепел и прах, а его голос не утратит силу. И, возможно, впервые в жизни он не мог подобрать слов, чтобы описать то, что так отчаянно хотел выразить. Чувство, что тяжестью легло в грудь, когда он осознал — наконец-то его кто-то слышит. Что кто-то пытается по-настоящему и искренне понять его. Что ты — тот самый внимающий слух, который, он был уверен, забудет его в мгновение ока, — оказалась тем самым сердцем, что пыталось биться в унисон с его собственным, искавшим смысл в его словах, чтобы суметь это сделать. И, что самое удивительное, тебе едва ли приходилось стараться. Его собственное сердце уже давно подстроилось под твой ритм, лелея иллюзию, что ты, быть может, неравнодушна, даже не ведая, что несовпадение в такте — целиком его вина. Что он искал то, что ты уже пыталась ему дать. Что он опережал твою открытую симпатию, не ведая, что тишина — вот пространство, где ты пребывала. Он так привык декламировать поэтические строки, привык провозглашать вечную преданность и умолять, пока его не услышат, что ему и в голову не приходило просто посмотреть.
Но именно там он и обнаружил тебя — с глазами, прикованными к его глазам, побуждающими его продолжать. Для него это было глубочайшим признанием в любви, значимее любой написанной поэзии. Тебе не нужны были цветистые фразы или заученные строки — ты наслаждалась самим звуком его голоса, каким бы обыденным он ни был. Это было нечто, с чем он раньше не сталкивался, нечто, что привязало его к тебе крепче, чем ты могла себе представить, связав его душу с твоей в безмолвной преданности, о существовании которой он даже не подозревал и которую так отчаянно жаждал.