'nothing's new', flins
кирилл теряет любовь всей своей жизни. спустя пять веков он видит её вновь — но ведь разве это возможно?
теги: смерть от болезни, heavy angst, упоминание алкоголя, присутствие лаумы, лёгкий оос лора геншина, читательница переродилась, но, конечно же, ничего не помнит, neutral ending.
из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.
началось всё с лёгкого кашля, который ты пыталась скрыть за ладонью — тебе казалось, что это просто аллергия на пыль, а, может, лёгкая простуда в связи с холодным климатом снежной. кирилл наблюдал, как розовый оттенок покидает твои губы, заменяясь призрачной синевой, и отбрасывал подозрения. флинс продолжал отрицать всё тех пор, пока ты не перестала играть на свирели и слишком ослабла для рисования — он убеждал себя, что это просто повышенная температура, что зима здесь слишком сурова для твоего нежного организма, что несколько дней отдыха и горячих чаёв вернут силы.
кирилл носил тебя на руках к окну, чтобы ты могла видеть снегопады, укутывал в шерстяные пледы, усаживаясь рядышком, но когда кашель обрёл глубокий, мокрый и тяжёлый оттенок, как будто в твоей груди что-то страшно трещало и ломалось, он начал понимать тяжесть судебного приговора.
он молился. представь себе его, презирающего богов и архонтов, считающего себя выше смертных слабостей, стоящим на коленях в пустых храмах, брошенных людьми веками назад посреди заснеженных равнин — он шептал заговоры на забытых языках, пронзал свои ладони кинжалом, чтобы капли его бессмертной холодной крови стали проклятием твоего вечного здоровья, но твоё тело отвергало его дар, и он видел, как ты корчишься от боли, мучаясь из-за несовместимости его силы и своей болезни, и он останавливался, трясясь от неспособности что-либо сделать, понимая, что его сила, способная сдвинуть горы и погасить звёзды, проигрывает расползающейся в твоих лёгких подобно чёрным лишайникам змее.
кирилл не спал — дни сливались с ночами в бесконечный кошмар, где он сидел у твоей постели, держа за руку. он чувствовал, как ты, ещё живая, уже превращаешься в воспоминание, в то, что невозможно удержать в объятиях, и видел, как твои скулы становятся острее, глаза — темнее, кожа — светлее. карта уходящей жизни, начертанная судьбой на твоём теле, и бледнеющие вены — как иссушённые реки. он считал твои вдохи, каждый из которых давался тебе с борьбой, с судорожным движением хрупенькой грудной клетки, и каждый выдох был для него маленькой смертью, потому что он знал, что последний приближается, как прилив, вот-вот смоющий детские рисунки на песке.
флинс не мог перенести того, как ты смотрела на свирель, не в силах сыграть на ней снова. не мог смириться с мыслью, что есть даже маленький шанс того, что он больше никогда не услышит, как ты ведёшь кистью по холсту.
он обращался к лекарям других регионов, бегал по знахарям, по ведьмам, прячущимся в зыбкостях тундры, предлагал им свои услуги, свою душу, свою смерть в обмен на одно-единственное твоё утро, на один безоблачный день без боли. он стоял перед дверями врагов, готовый продаться им, предать свои принципы, стать их шпионом, убийцей, орудием в грязных руках, чем угодно, лишь бы они дали ему доступ к к зельям, способным остановить разложение твоей плоти. но даже самые безжалостные ублюдки снежной страны, глядя в его жёлтые глаза, полные безумной, дикой агонии, качали головами, говоря, что это не болезнь, а проклятие, что-то древнее, что пришло за ним в отмщении за любовь к смертной, и что ни одна наука и ни одно чудо не способны вырвать тебя из объятий гибели, уже положившей на твои плечи свой ледяной плащ, и он, увы, верил им, потому что видел, как ты угасаешь, несмотря на все его усилия.
он не ел, не пил, не согревался и не чувствовал холода, хотя снежная буря била в окна горного особняка. кирилл превратился в статую изо льда и боли, прикованную к твоей постели. он менял тебе простыни, ложился рядом, обнимая, передавая тебе тепло, которое, как он знал, временно, обманчиво, потому что жизнь скоро не будет принадлежать тебе, потому что смерть не отступает перед нежностью. он разговаривал с тобой часами, рассказывал истории о древних лесах, о птицах, помнящих первые песни, о светоносцах, и его голос дрожал, ломался, становился шёпотом, когда он видел, что ты уже не всегда узнаёшь его, что твой взгляд блуждает где-то далеко за пределами комнаты, за пределами жизни, туда, куда он не мог последовать за тобой.
он плакал, тоже правда. живший столетия, видевший падения цивилизаций, рождение новых гор, гибель старых лесов, он выл, как потерянный ребёнок, уткнувшись лицом в твою истощённую грудь, впитывая аромат кожи, становящийся всё слабее из-за запаха лекарств, горечи и приближающейся смерти.
в последние дни, когда ты уже не могла говорить, флинс впал в кислое безумие, стараясь заключить сделку с самой бездной, призывая теней, нашёптывающих ему о вечной жизни в обмен на службу, он, чёрт подери судьбу, был готов стать чудовищем, порождением бездны, чем угодно, лишь бы только твоё сердце продолжало биться. он черпал силу из самых тёмных источников нод-края, из мест, куда не ступала нога человека, рискуя своей душой, своим разумом, превращаясь в то, от чего всю жизнь бегал, но каждый раз, когда он возвращался к тебе с новым эликсиром, с новым заклинанием, он видел, что ты уже далеко, что тебя уже почти нет, и его мир распадался до размеров твоего последнего вздоха, до трепета иссыхающих ресниц, до стука сердечка, бившего всё реже и реже, как последние капли дождя в пустыне.
он был с тобой, когда ты умирала, он чувствовал, как тепло покидает твоё тело, как руки расслабляются, как жар растворяется вместе с духом, он сжимал тебя в объятиях, не отпуская, пытаясь удержать волей своего желания, древней магией привязать твою душу к своему телу, но ты была хрупкой, ненадёжной, как паутинка, скользящая меж пальцев, оставляющая кирилла в вечном одиночестве.
он долго сидел с твоим бездыханным телом, разговаривая, расчёсывая волосы, напевая колыбельные, целуя закрытые веки, пытаясь вернуть тебя обратно, пока тело не начало остывать окончательно, превращаясь в лёд, в напоминание о том, что даже любовь вечного существа не способна остановить тиканье часов человеческого тела. никто и не узнал вовремя, что ты умерла, поскольку никто и не знал, когда кирилл в последний раз выходил из особняка, готовый убить любого, желающего разлучить его с тобой, и когда он наконец отпустил тебя, когда сердце его окончательно окаменело, превратившись в отголосок былой любви, он понял, что жизни больше нет.
из десятилетий сложились столетия, прежде чем его пальцы перестали дрожать при виде акриловых красок, напоминавших твои любимые, или белых платочков, развевающихся на ветру подобно тому, как развевались твои волосы в зимнем саду — не было отрицания, не было принятия, не было момента, когда боль отпустила бы его грудь. то, что люди принимали за достоинство и самообладание, на самом деле было ничем иным, как эмоциональным отчуждением. он перестал посещать балы, перестал разговаривать с теми, кто не был необходим для выживания, перестал смотреть в глаза женщинам, чьи черты даже отдалённо напоминали твои — его существование стало одной длинной серой полосой.
он захоронил тебя. спустя десятилетия ещё и сжёг особняк, пропитанный запахом твоих духов и эхом твоего кашля, уходя в глубь нод-края, туда, где земля становится ещё чернее. он искал опасности, бросался в драку с дикой охотой, позволял их когтям рвать его плоть, оставляя шрамы — единственное, что он ценил, ибо то была боль, отвлекающая от той, что кипела внутри его рёбер постоянным, ноющим призраком твоего имени. он помогал странникам, терявшимся в метелях, но делал это механически, без той теплоты, что была когда-то, выполняя долг перед миром, продолжающим существовать нагло, глупо, безжалостно, несмотря на то, что ты в нём больше не дышала.
именно так судьба привела кирилла на старый маяк на самом краю нод-края, туда, где земля обрывается, туда, где небо нависает над застывшей водой, как гильотина. маяк был разрушен, заброшен, его свет погас век назад, и вокруг него сгущались тени дикой охоты.
время — и вот он отстроен заново. маяк стал высоким бурчащим сооружением, торчащим над пропастью, а флинс — его неотъемлемой частью. он учился искусству светоносцев у духов прежних хранителей, научился видеть потоки энергии, угрожающие миру, и перекрывать их своим присутствием. он больше не спал, или почти не спал, потому что сны возвращали его к тебе, к моментам, когда ты ещё дышала, и просыпаться от этого было хуже, чем бодрствовать в вечной темноте. он стал собранным, саркастичным, холодным — тем, кем его знают ныне, потому что любая трещина в его броне грозила обрушением всего, что он выстраивал.
но флинс так и не смог выбросить твою свирель — нет, никогда. она всегда была с ним. в его сумках, в его походах, в его спальном месте. чем больше проходило времени, тем труднее ему было вспоминать твоё лицо — за что он ненавидел себя и ненавидел свою память; единственным доказательством вашей любви был этот музыкальный инструмент и его израненная судьба.
лаума сидела за треснутым столом в передовом форпосте. стены здесь жутко взвывали от мороза и от постоянного давления извне — серая мантия заплатанная, руки — в перчатках с вырезанными кончиками пальцев, чтобы можно было держать перо, — дрожали не от холода, хотя в комнате было минус двадцать, а от напряжения, гудящего в воздухе. за окном, за толстыми слоями льда на стеклах, слышался неистовый вой того, что пришло вместе с ветром. дикая охота билась о барьеры. они трещали.
она перечитывала набросанные строки и добавляла новые. перо царапало пергамент, оставляя резкие, неровные буквы. она знала, что пишет ему — тому, кто закрылся в своей башне век назад и не показывался среди живых, если только катастрофа не угрожала полным уничтожением региона. кирилл чудомирович флинс. светоносец.
она описывала ему положение: три передовых поста уничтожены за прошлую неделю, не оставив выживших. охота просачивается сквозь любые щели, гильдия отступила к центральным укреплениям, оставив окраины на произвол судьбы. фатуи молчат, прячутся в своих пещерах, занятые собственными делишками. обычные люди — купцы, охотники, беженцы — скапливаются в низинах, дрожа, а ночью исчезают целыми семьями. по утрам находят лишь чёрную пыль на месте их палаток.
'нам нужен ты, — писала она, кусая губу, — мы не сможем удержать линию без тебя. если ты не придёшь, здесь не останется ничего, ради чего стоило бы сражаться'.
лаума не подписывалась. отчаянный клич. она сложила пергамент, запечатала его воском, наряду рассматривая трещину в стене, откуда сочилась чёрная слизь, пахнущая гнилью. затем вышла наружу, обдаваемая резким ветром, и приподняла пергамент — ворон донесёт.
— передашь ему, что я не обратилась бы, будь хоть один иной выход?.. — вздыхает лаума и, поскольку никто, кроме ворона, не видит её, приобнимает себя за плечи.
письмо дошло к полуночи. флинс стоял на вершине своего маяка — как удобно для птицы, опустившейся на его плечи. ворон обмёрз, тут же распушился и каркнул.
кирилл взял письмо длинными, бледными пальцами. он узнал печать — воск был настоящий, цвета старого льда. читал он медленно, будто нехотя. дикая охота... разрушенные посты... отступление гильдии... тц. и даже стихшие фатуи.
был ли у него выбор?.. было ли у него хоть что-то?..
он свернул пергамент в трубочку, и пламя светоносца, горевшее в чаше позади него, вспыхнуло ярче, отбросив его тень на стену — огромную, искажённую.
флинс долго молчал, глядя на чёрную полосу горизонта, где небо встречалось с бездной. он думал о том, что может остаться здесь. позволить миру снаружи сгореть. пусть дикая охота поглотит нод-край — что ему до этого? он вздохнул, и этот вздох был тяжёлым, будто полным пыли. ладно, впрочем, ладно.
ворота, обитые железом и заклеймённые защитными рунами, приоткрылись с жалобным скрипом, выпуская облако пара и запах гари — следы ночного ремонта барьеров. флинс шёл по утоптанному снегу мягко и бесшумно, мантия развевалась за спиной, в правой руке он нёс фонарь. лаума ждала у входа. она выглядела так, словно не ложилась в постель с тех пор, как отправила письмо: тёмные круги под глазами, впалые щёки, руки, спрятанные в рукавицы, но всё ещё дрожащие от переутомления. когда олениха увидела его, спина сразу же выпрямилась, в глазах вспыхнула искра — не надежда, но горькое облегчение.
— вы пришли, — будто не веря, тихонечко радуется лаума. флинс остановился в двух шагах от неё, осмотрел линию горизонта. воздух там искажался от незримого давления. кивнул коротко, экономно, словно каждое движение давалось ему ценой усилия.
они прошли внутрь. командный блок представлял собой низкое, тесное помещение, обогреваемое печкой, хотя холод грубо просачивался сквозь стены и осязал кожу липкими пальцами — на столе, состоящем из досок, сколоченных в спешке, лежали карты, разукрашенные пометками, красными крестами там, где погибли посты, чёрными пятнами там, где прорвались тени. лаума двигалась торопливо, разворачивая пергаменты с эскизами:
— три дня назад, — она ткнула пальцем в точку к югу от форпоста, — здесь стоял аванпост девятнадцать. стены из чёрного камня, барьеры третьего круга. сейчас там нет ничего, кроме воронки и льда, растущего со скоростью плесени. мы послали разведчиков. один ратник вернулся без глаз, порван рот, но живой. он говорил — если это можно назвать речью — о том, что они больше не вылезают от случая к случаю. они стали организованнее.
флинс склонился над картой, его длинные волосы соскользнули на плечо, закрывая часть лица. он не касался пергамента руками, но воздух между его пальцами и бумагой начал гудеть, чёрные нити вспыхнули, впивающиеся в ткань реальности, питающиеся страхом и смертью, тянущиеся к центру, к этому самому форпосту:
— здесь, — он коснулся точки на карте, — разрыв, они готовятся к прорыву.
— мы не удержим. у нас осталось двенадцать ратников, и те на пределе. кристаллов хватит ещё на два дня. фатуи... — она фыркнула с презрительной усталостью, — слишком заняты собой. отказали в поддержке перед лицом общего врага.
— фонарь будет установлен здесь, — произнёс он, — в центре двора. я буду поддерживать барьер лично. но ты должна понимать, лаума: я не смогу защитить каждого. я остановлю поток, но...
олениха посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть что-то человеческое, тёплое, сочувствующее, но увидела лишь отражение собственной усталости и старую печаль:
— мы попробуем, — пообещала она тихо, — что угодно, лишь бы остановить их.
первый удар пришёл не с юга, откуда ждали, а с востока — со стороны, считавшейся защищённой скалами. стена вспыхнула пурпуром, и кто-то на валах закричал — не от боли, а от испуга, потому что сквозь щель просунулись покрытые чешуёй когти.
флинс поднял фонарь, пламя взметнулось ввысь, превращаясь в столб холодного огня. чувствуя, как древняя сила вытекает наружу, заполняя трещины в реальности, кирилл направил свои старания на укрепления барьера, и щель сомкнулась с шипением пара, когда во внутреннем пространстве черепа уже зазвенела первая нота боли.
со всех сторон послышался вой множества голосов, лишённых человеческой речи, жаждущих только поглощения. тени двигались по снегу, оставляя за собой чёрные следы, как ожоги на белой коже. флинс видел их краем зрения, и его губы сжались в тонкую линию. он знал этот вид организованной, направленной, ведомой разумом атаки дикой охоты. лаума откликалась где-то сбоку, распределяя людей по секторам, но её голос оставался приглушённым.
здесь он хотя бы не бессилен. здесь он может что-то изменить.
фонарь в его правой руке превратился из спокойного голубого в режущий стальной поток. теперь у него был повод воспользоваться копьём, и он не побрезговал им. с каждой атакой внутри его груди нарастало жжение.
кирилл стоял в центре, окружённый замерзшими останками, его дыхание было тяжёлым, неуместным для бессмертного существа, снег падал на его волосы и таял, оставляя мокрые пряди на лице, его глаза, жёлтые, пустые, смотрели в темноту за пределами барьера, где двигались новые силуэты, где что-то огромное просыпалось и собирало силы для следующего рывка.
он сделал шаг назад, чувствуя, как разрыв предельно растягивается, готовый лопнуть. флинс поднял обе руки, пытаясь перекрыть поток, но сила уходила из него быстрее, чем успевала восполняться. слишком серьёзно здесь дело. флинс не удержит — а если не удержит, то все погибнут.
когда стена из голодных теней готова была обрушиться на него лавиной, пространство между ним и разрывом исказилось плавным, текущим движением — воздух закружился, образуя спираль из кристально чистого лазурного света. в центре вихря возникла фигурка, покрытая плащом цвета морской волны, лицо коей было спрятано капюшоном. мужчина успел заметить лишь детали: стремительное почти танцующее движение; ботинки, плавно находящие опору на сугробах, не проваливаясь; руки, описывающие в воздухе плавные дуги. на животе или бедре — он не смог разглядеть точно из-за скорости и угла — вспыхнул свет, формируя узнаваемый символ: глаз бога анемо, ветра и свободы.
девушка — он интуитивно определил пол по изгибу талии и лёгкости походки — двигалась так, словно снег и лёд под ней превращались в подвижную воду. она взмахнула рукой, и вихрь, сосредоточенный вокруг её ладони, превратился в остриё из сжатого воздуха, пронзившее передовые ряды теней с такой силой, что они рассеялись не в чёрный дым, но в безвредный снег, мгновенно оседающий на землю.
затем она повернулась — флинс увидел её спину, широкий плащ, — и подняла обе руки к небу. ветер, дувший от разрыва и тащивший с собою запах бездны, резко изменил направление, обернувшись против пурпурных чертей. воздух засверкал, наполнившись тысячами лезвий из ледяной пыли, которые она удерживала в подвешенном состоянии силой своей воли, видимой в свечении глаза бога на её груди. флинс использовал возникшую паузу, глоток воздуха, которую она ему предоставила, чтобы восстановить хватку копья. он выдохнул, чувствуя, как пульсирующий в его висках гул немного утихает, и бросил взгляд на незнакомку.
он не мог разглядеть её лица — капюшон скрывал черты, оставляя лишь намёк на подбородок и линию скул, да и расстояние между ними, заполненное беснующими снежинками, мутило взгляд.
какие бы вопросы ни мелькали в голове кирилла, не было времени искать ответы. следующая волна наступала. флинс снова погружался в бой, чувствуя странное, незнакомое облегчение от того, что на его фланге появился кто-то, кто не ломается, не отступает, и чья сила, хоть и иная, подходит в бою его собственной, создавая удобную гармонию.
рассвет размывал небо цветом дымного серебра, когда последняя тень рассеялась. снег под ногами был изъеден чёрными ожогами, воздух пропитался копчёной шерстью, но стояли все — измождённые, но живые. люди опускались на колени, хватая ртом воздух, оружие выпадало из онемевших пальцев, и только флинс продолжал стоять на ногах, сражаясь с приступом усталости.
лаума, сняв перчатку и смахнув со лба выступающую кровь, подошла к девушке, отряхивающей себя от грязи:
— город ветров услышал мои просьбы, — благодарно говорила она, — пришёл ли кто ещё на другие участки?
флинс стоял обособленно, опираясь на копьё. он поднял глаза, чтобы взглянуть на незнакомку, которая только что спасла им жизни, и замер.
— да! — оживлённо откликаешься ты, — какой же кошмар у вас здесь творится. лоэн и его отряд остались на той части внешних границ, но, кажется мне, там никого могло и не остаться к их приходу. я направилась сразу в центр. мы думали, что центр-то точно защищён и не нуждается в подмоге...
капюшон был сброшен. снег ложился на твои волосы. глаза блестели, как сотни лет назад.
внутри всё сжалось, остановилось, тут же взорвалось, кирилл сделал шаг назад, не замечая того сам, и его пальцы неловко выпустили копьё, позволяя тому упасть, воздух перестал поступать в лёгкие.
'это невозможно. она мертва. она умерла на моих руках, я чувствовал, как уходит тепло, я помню холод, я знаю, где её могила, я сам закапывал её тело...'
но сердце — то, что осталось от окаменевшего огрызка, — вопило о другом. ты не была повтором того человека, которого он любил. и, конечно же, ты не была ею. у тебя иная укладка волос, более молодое лицо и тело — ты в самом расцвете своих сил. глаза предельно похожи — их он бы никогда и ни за что не забыл. даже родинки... даже те же родинки... они будто в тех же местах... господи, кирилл не мог дышать. снег мучил щёки, но он не чувствовал холода. он смотрел, не моргая, боясь, что призрак исчезнет, и в то же время переживая, что это не призрак, а плоть, которая снова будет отнята у него судьбой. перед глазами вспыхнули картины — руки, смех, звук шагов, музыка — и всё это наложилось на фигуру перед ним, на тебя, создавая головокружение.
лаума продолжала говорить, докладывая ситуацию, теперь уже почти убеждённая, что с помощью соседей нод-край сможет одолеть или хотя бы удержать оборону. флинс стоял, застывший во льду собственного отчаяния и безумной, запретной надежды, дрожа от боли, которую он думал, что успел закопать под толщей веков и одиночества. в какой-то момент ему даже казалось, что одной могилы его любви — это уже много. это уже то, чему он должен быть рад.
к сожалению для кирилла, ты сделала шаг к нему, не замечая того странного напряжения, которое вдруг сгустилось вокруг его фигуры:
— у вас восхитительный стиль!.. — вырвалось у тебя со светом, с лёгким дрожанием от усталости и восторга. ты рефлекторно подобрала упавшее копьё кирилла, возвращая ему в руки, затем улыбнулась широко и искренне, — я никогда не видела ничего подобного. это ведь не элемент, верно?.. здорово, — ты сделала ещё шаг, рефлекторно желая поделиться эйфорией победы, разливающимся в груди теплом после отступившей тьмы. твои руки всё ещё слегка тряслись от усталости и долгого напряжения, анемо глаз бога тускло мерцал. ты хотела узнать загадочного хранителя света получше, но когда ты приблизилась, то заметила, как он едва заметно, словно от касания ледяного ветра тёплым летом, вздрогнул, его плечи напряглись, спина выпрямилась, точно прижатая к гладкой поверхности, и кирилл поднял янтарные глаза, забитые ужасом и искренним недоумением:
— не подходи, — он сжал фонарь сильнее, — не стоит, — внутри него бушевала метель. он чувствовал удары молота по железной двери в обитель его самообладания. он не хотел слышать комплименты, не хотел видеть твое восхищение, потому что это обжигало память о ней, о настоящей ней.
'это не она. реинкарнация — выдумка смертных, утешение для слабых. она мертва. эта девушка — просто носительница схожих черт, случайное совпадение, иллюзия. если я позволю себе, если я поддамся, я предам её память. я заменю её пустой тенью ради обманчивой надежды, нет, нет, нет...' — но тело предавало. руки дрожали желанием коснуться твоего лица, проверить, настоящее ли оно. кирилл чувствовал запах твоих волос, что-то чудное, нездешнее, идущее от мондштадта, и жадно хотел заполнить твой запах своим, свой — твоим.
ты запнулась, смутившись, но радость победы не давала тебе отступить: 'что же... знаете, а вы так спокойно сражались, я бы хотела научиться такому самоконтролю!..'
флинс закрыл глаза. 'боже, зачем ты пришла по мою душу?..' — его сердце рыдало, он хотел крикнуть, чтобы ты ушла, исчезла, развеялась, как утренние тени, но внезапно подошедшая лаума, заметившая напряжение флинса, постаралась вмешаться:
— я думаю, нам пора восстановить свои силы, — предлагает олениха, обхватывая твои плечики.
кирилл кивнул и отвернулся — боялся. не боялся тебя как врага, но боялся тебя как искушения, как зеркала, показывающего то, что он потерял и что никогда не вернётся. он боялся, что если он откроет глаза и посмотрит на тебя ещё раз, он разобьётся, растает, потеряет ту последнюю нить, которая держала его разум целым все эти века, и самое страшное — он боялся, что может полюбить тебя не за то, кто ты есть, но за то, кого ты напоминаешь, превратив тебя в куколку для своей памяти, в оскорбление её светлой души.
ты замерла, глядя на уходящего кирилла, и в твоих глазах мелькнуло замешательство, затем — упрямая, детская решимость. ты не отступила. что же за дела? загадка его отчуждения по случайности стала для тебя поводом для разрешения интриги... ась? что это там в снегу лежит?..
нод-край медленно отвоёвывал себя из рук дикой охоты. ты чувствовала, словно вытаскиваешь друга из зыбучего снега, хотя флинс совсем не помогал дружеской атмосфере. его фигура, облачённая в потускневшую мантию, напоминала о поддерживаемом расстоянии.
территории возвращались под контроль. сначала был отвоёван перевал, затем — разрушенная застава, потом — пещеры, и с каждой победой на лицах ратников проступало облегчение, пока ты замечала в глазах кирилла лишь усугубляющуюся тень. он не мог избежать тебя, пока требовалась работа плечом к плечу.
а ведь тебя любили все члены отряда, кроме его сердца. ты пыталась разговаривать с флинсом о другом: о птицах, прилетевших к форпосту после отступления дикой охоты, о сладостях, которые ты нашла с лаумой на заброшенном складе, о цвете неба над нод-краем, медленно обретающим чистые оттенки. он отвечал уклончиво, коротко, иногда молчал так долго, что ты думала, что ты и вовсе ничего не говорила. лишь когда ты отворачивалась, кирилл смотрел на твой профиль с жадностью. и ужасом.
к концу недели ситуация стабилизировалась. беспощадные разломы удалось запечатать, дикая охота отступила за линию горизонта, и лаума начала говорить о закреплении безопасности, но между вами тремя оставалось невысказанное напряжение. флинс знал, что должен уйти, вернуться к своему маяку, к одиночеству, но каждый раз, когда он собирался сказать о своём отъезде, то видел, как ты улыбаешься кому угодно или как поправляешь волосы, смотришь на закат или собираешь травы, и слова застревали в горле.
— она убивает меня, — произнёс флинс наконец, закрывая за собой дверь в центральную комнату форпоста. его голос был таким изнурённым, что лаума сразу же отвлеклась от пергамента. — каждый раз, когда она поворачивается ко мне, я вижу её. не эту... не эту девушку, ветер у неё в голове гуляет, а ту, что похоронил пять столетий назад.
лаума положила перо. сначала она пыталась понять, что именно пытается сказать кирилл, и только потом вспомнила далёкую-далёкую историю флинса, из которой ещё давно сложили старую, забытую легенду, но слышать это от прямиком него, видеть, как он унимает дрожь в плечах, было душераздирающе:
— это не она, кирилл. это смертная, носительница глаза бога, моя помощница. она не помнит тебя, не знает тебя... — лаума старалась выбирать слова аккуратно, думая, что это будет тем, что утешит его.
— я знаю, — он резко отвернулся, почти вредничая, — я это понимаю, но всё равно стою, как идиот, и жду, когда она назовёт меня по имени почти также, как и жду, когда она умрёт снова, потому что такова цена моего присутствия рядом со смертными, — кирилл осаждённо вздыхает. он знал, что предаёт её, свою любовь, знал, что позволяет себе наслаждаться простой идеей вновь зажить, и знал, что это делает его грязным, гадким, мерзким.
— ты должен уйти, — сказала лаума тихо, сосредоточенно, мрачно, — если это разрушает тебя, вернись к маяку. мы справимся без тебя теперь.
это то, чего он боялся услышать — такой выбор вынудит его сознаться в том, что он не хочет уходить:
— я не могу, — прошептал флинс, наконец поворачивая голову к оленихе, — пытался. каждую дрянную ночь я собирался уйти.
лаума молчала, глядя на него. кирилл боится, что если он позволит себе привязаться, то непременно обманется.
— она не требует твоей любви, — сказала лаума мягко.
— слава всему на свете, что в этом ты права наверняка.
он не спал всю ночь, сидя на краю лагеря, глядя в белый снег, в котором тонули сапоги. его же взгляд, прикованный к палатке, где ты, скорее всего, спала, испытывал терпение кирилла на прочность. это несправедливо. нужно уйти. он чувствовал, как желание приблизиться к тебе начинает разъедать последние опоры его разума. он боялся не смерти, но собственного желания позволить тебе заполнить пустоту, и тем самым предать память той, кого он клялся любить вечно. нужно уйти. кирилл почти насыщает себя этой мыслью, знанием того, что побег решит все проблемы, и уже даже встаёт, чтобы вернуться к лауме и оставить записку о своём уходе, потирая переносицу, как слышит её.
мелодия донеслась неожиданно, тихая и выстраданная, неуверенная, кажется, почти сонная, боящаяся разбудить лагерь. он замер. это была свирель. время остановилось, кровь в жилах превратилась в кипящую ртуть, расплавляющую сердце — он повернул голову медленно, боясь, что движение развеет звук, сделает его миражом, но нет, в редких движениях можно было увидеть твои колени и корпус, когда ты наклонялась, чтобы поиграть с мелодией. ты сидела у задней стенки палатки, скрытая пологом от чужих глаз, и дула в костяной ствол, извлекая из него музыкальный голос.
нет. это даже не похоже на совпадение, это издёвка, это садизм... кирилл рефлекторно сунул руку под плащ, чтобы найти там свирель, которую он всегда носил с собой, её свирель, но её там не оказалось. нет, нет, нет.
как? он с ней не расставался. он никогда...
вместо ответа него нарастало ощущение изуверского совпадения, переходящего в насмешку. ты играла такую похожую мелодию на...
кириллу стыдно радоваться, что ты дышишь, что он не слышит болезненные хрипы, не чувствует кашля. но ведь это было невозможно. это было жестоко, точно кто-то вытащил его воспоминания из черепа, выжал их досуха и вложил в твои пальцы, в твои лёгкие, в свирель твоей жизни, звучавшей голосом его погибшей любви.
кирилл сделал шаг, потом второй, не чувствуя ног; снег захрустел, а ты, погружённая в музыку, не слышала. он хотел крикнуть, чтобы ты замолчала, разбить свирель, схватить тебя за плечи и встряхнуть, требуя объяснений — откуда ты знаешь, где свирель, как ты украла его тайну, его боль, кто ты такая, но горло саднило. кирилл остановился за углом, чуть наклоняясь, когда ты прекратила игру, вздрогнула и подняла голову. твоя кисть с ней опустилась на собственные колени, когда ты поправила на себе согревающий плащ:
— не спишь? — мягко спрашиваешь, постукивая коленями между собой в какой-то детской игре.
— откуда? — спрашивает флинс и указывает на свирель.
— на поле боя, — откликаешься и протягиваешь ему, — твоя флейта? или... — неприятные подозрения заставили тебя замолчать. ты смотрела на него с недоумением, но он не мог объяснить, что ты не просто нашла какую-то там свирель, а вернула ему гроб.
— это не флейта. это свирель, — поправляет неловко. флинс хотел ответить на твой вопрос о сне, но из него вырвался лишь тихий, судорожный вздох, похожий на проигрыш:
— откуда ты знаешь эту музыку? — спрашивает.
ты пожимаешь плечами: 'не знаю, как ответить на вопрос... снилась, скорее всего. хороший музыкант умеет импровизировать. я не всегда понимаю, как именно я играю...' — флинс резко укладывает ладонь поверх твоей свирели:
— это невозможно, — прошептал он, переживая, что чудо, что вера в него, сделают больно. ты впервые слышала, чтобы его голос звучал... так.
'если это правда, если она вернулась... что это может значить? что боги сжалились? что я заслужил прощение? или это последнее испытание, финальная жестокость судьбы — дать мне увидеть её, услышать, прикоснуться, лишь чтобы отнять снова, когда я уже не смогу выжить без неё?..' — кирилл погибал. он наклонился, желая почувствовать тепло твоего дыхания, а ты рефлекторно выпрямилась, чтобы выбить себе немножко свободного пространства.
— что ещё? что ещё тебе снится?
он боялся ответа. боялся услышать описание садов, где они гуляли, запах её любимого парфюма, что угодно, боялся, что ты скажешь о мраморных ступенях, о синем пледе, о болезни, но ещё сильнее он боялся, что ты промолчишь, что это всё — случайность. несмотря на страх предать смерть, он стоял перед тобой, вымученный твоей детской игрой на костяной свирели, и не знал, падать на колени или бежать прочь.
ты сжала плащ одной рукой, тебе казалось, что любой ответ может стать последней каплей, переполнившей чашу его терпения, но ты не могла соврать, не могла придумать, потому что это выглядело важным:
— а что снится простой путешественнице?.. — откликаешься ты, — всякий бред, — начала ты неуверенно, глядя не в его глаза, а на свирель в его руках, которую сама уже полностью отпустила, — пустыни, в которые я ещё непременно попаду, снег, который я наконец увидела, люди в одеждах, которой не существует, животные, точно сошедшие со сказочных страниц. иногда снится, как я лечу над морем вдоль инадзумы, над горами пика, иногда... иногда я вижу лица, которые мне кажутся знакомыми, но я не помню их имён, а иногда я превращаюсь в завриана и гуляю по просторам натлана, что, кстати, вполне осуществимый сюжет, — ты замолчала, прикусывая губу, пытаясь унять дрожь. воздух между вами был тугим, электрическим, словно перед грозой. — она тебе дорога? эта ф... свирель? я не знала... прости, я не имею права... — голос твой дрогнул, и ты отвернулась, чувствуя, как щёки горят от смущения и страха. ты не понимала, почему твои сны вызывали в нём тоску. ты просто хотела поиграть, чтобы развеять тишину лагеря, а теперь чувствовала вину.
он медленно опустился на снег рядом с тобой, не размыкая сжатых пальцев на инструменте. тишина. кирилл сидел, склонив голову, пряди снова закрывали лицо, и в его позе был след бесконечного изнеможения.
ты краем глаза наблюдала за ним, но напряжение немного спало — в его безмолвии не было угрозы, только... скорбь. ты поняла. да, он скорбел. ты двинулась сесть чуть ближе, обняла колени руками, прячась в плаще, и подумала о том, что, пожалуй, ты уже скучаешь по родным мельницам и тёпленькому ветерку.
время текло вязко. снег покрывал ваши плечи тонким слоем, и никто не двигался, чтобы стряхнуть его. вскоре кирилл поднял руку медленно, словно против воли, протягивая свирель тебе. ствол блестел, старый, потёртый, с малюсенькой трещинкой, которую он так бережно хранил:
— сыграешь?.. — пробормотал он, — если ты можешь... то играй, — он не смотрел на тебя, будто обращаясь к ночи. и замолчал, сжав кулаки на коленях, когда ты неуверенно взяла свирель в руки, готовый снова слушать голос, который он думал, что навсегда потерял в прахе времени.
ты поднесла губы к краю. первый звук вырвался дрожащим, неуверенным, но затем дыхание само нашло ритм, и мелодия потекла — облегчённая, наполненная свежестью морозного ветра. флинс слушал с закрытыми глазами. снег продолжал падать на его волосы и плечи, в груди разлилась непривычная нежность — оттепель, медленная и неприятная, но спасительная. музыка, идущая из твоих лёгких, успокаивала беснующий разум кирилла. он всё больше убеждался, что ты была не незнакомкой, а отголоском его закопанной любви.
боль оставалась — глубокая, гудящая в костях, — но она переставала направляться внутрь, острые края превращались в грустную тяжесть, которую можно было нести, как фонарь. он позволил себе на мгновение отпустить бдительность, позволил себе поверить, что вселенная не так жестока, как он думал, что возвращение этой мелодии — не издёвка, но необъяснимый дар прощения.
когда последняя нота улетела в ночь, растворяясь в снежном покрове нод-края, кирилл со вздохом открыл глаза. голова его медленно повернулась к тебе?
— как ты получила его? — осторожно спросил кирилл. он посмотрел на твои бёдра. анемо глаз
— даже не знаю, как ответить, — ты неловко посмеялась, передавая ему свирель, — двенадцать мне было, наверное, может, чуть больше. я тогда... я не знала своих родителей. росла там, на улицах, у ворот собора, каким-то боком не стала монашкой. но у меня были друзья!.. и много.
голос твой был мягким, наполненным любовью к детству:
— и потом я... ну, сильно заболела. прямо-таки очень. слегла за месяц, — ты и не заметила, как на этих словах кирилл вздрогнул, — решила, что хочу увидеть всё, пока не окажусь в земле. не только мондштадт и его холмы. хотела знать, что за горами, за морями, что находится там, где заканчивается земля и начинается свобода. собрала свой моток — немного было: одежда, хлеб, нож старый. легла спать в последний раз в своём старом месте, в чулане таверны, где я помогала работать, думала, что на рассвете уйду в путь, одна, как перышко. а когда проснулась... — ты замолчала, и в глазах твоих мелькнуло тогдашнее удивление, чистое и тёплое, — он лежал под подушкой. светился, тёплый был, хотя камень должен быть холодным. я сначала испугалась, думала, что это ошибка, что архонт перепутал адресата, или кто-то из друзей подложил шутки ради. я ведь была никем. просто бродяжкой, которая хотела сбежать прочь. и... знаешь... я не сразу поняла, что я больше и не болею. не было никакой слабости. не было кашля. что-то... исцелило меня — и подарило глаз бога. вот... такая история.
кирилл вздохнул. может ли это быть?..
— я не хотел задавать такие вопросы, и всё же, — мужчина поднимается, не спеша отряхивать с себя снег, — я не кажусь тебе знакомым?..
ты поправляешь прядь волос и глядишь в сторону:
— не уверена, что знаю, как ответить на этот вопрос... — ты сглатываешь и пожимаешь плечами, — я сразу же захотела узнать тебя получше, как только увидела. но ты отстранился. мне ничего толком не оставалось, как принять это, впрочем, за факт. я уже и не знаю, какое у меня было первое впечатление.
— прости. ты... несёшь в себе отголоски того, что я похоронил, — продолжал он, считая, если он не будет достаточно честен, то и за это окажется наказан, но и сказать что-то большее кирилл не смог, даже стараясь превозмочь себя.
— ты так думаешь?.. — ты неуверенно поправляешь плащ. пожалуй, вам пора возвращаться в палатки.
на следующий день, когда солнце застряло в полуденной арке неба нод-края, флинс оказался у входа в твою палатку; приподнял полог, решив, что эта вылазка должна оставаться тихой и скромной, и скользнул внутрь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. как ещё ему узнать тебя?.. прислушиваясь к отсутствию любой души, к тишине, говорящей о твоём уходе по делам гильдии, кирилл позволил себе двигаться дальше.
здесь не было ничего удивительного. к тому же, он не собирался залезать туда, куда было бы неэтично. разбросанные вещи, коих на удивление было маловато, целый отряд резинок, намотанных на расчёску, где-то там же — зубная щётка. взгляд кирилла вскоре метнулся к простенькому импровизированному столу из ящиков и застыл на потрёпанном пергаменте, закреплённом камнем снега, лежали рисунки особняка.
— флинс? — внезапный голос лаумы разрезал пространство. мужчина вздрогнул, переводя взгляд на заходящую внутрь олениха. девушка вопросительно подняла бровь. — она вернётся к вечеру, если ты её потерял.
сердце его ушло в пятки, затем ударилось о глотку. кирилл он узнал линии на бумаге, поскольку он знал каждый изгиб крыши, каждую колонну веранды, каждое оконце, всё, что ты изобразила с точностью архитектора, никогда не видевшего руин. особняк. его особняк, нет, ваш, тот, что стоял в глубине снежных низин, за тремя перевалами от нынешнего форпоста, тот, что он сам сжёг до тла через столетие после её смерти, чтобы не видеть пустых комнат.
ты изобразила его таким, каким он был до превращения в кучку пепла. детали, которые невозможно было знать постороннему. виноград у южного крыла, который она любила, и который флинс сам выращивал у стены, каменная плита у заднего входа, однажды треснувшая, и сад, упирающийся в горные корни.
— флинс, — окликает лаума, подходя ближе. он всё ещё не поворачивается к ней. руки мужчины дрожат, когда он поднимает бумагу; линии уверенные, словно рука помнит каждый камень, каждую балку, но ведь это было невозможно. дом сейчас разрушен до основания, стёрт с лица земли временем и его собственной волей, никаких записей не осталось, никаких свидетелей, кроме него самого...
— незнакомка не могла бы узнать, — внезапно говорит кирилл, кивая на бумагу и поворачиваясь к лауме, — это она, она вернулась... — встревоженно и нервно бормотал кирилл, усаживаясь на твою постель, не разрешая себе думать о неприличии вторжения.
лаума задумчиво цепляет руки на груди: 'а это возможно?..'
но кириллу-то было плевать на законы мироздания, на то, как это возможно — душа, архонт, случайность или чудо, он не требовал объяснений, он просто знал с непреложной ясностью, что она здесь, в этом теле, в этом ветре, и что он больше не будет бояться.
две недели спустя флагман бил ключом. флинс сидел рядом с тобой за угловым столиком; сейчас на нём была нетипичная чёрная рубаха, расстёгнутая у ворота, благодаря которой он выглядел... живым. за прошедшие дни он изменился до неузнаваемости: тот, кто прежде избегал людских глаз и прятался в тени маяка, теперь сам искал твоей компании, сам приходил к твоей палатке на рассвете с горячим чаем, сам предложил сегодня вечером сбежать от обязанностей в город.
— ещё? — спросил он, наклоняясь ближе. он наливал тебе вино из графина.
кивая, ты продолжала смеяться и разгонять шутки над историей. флинс смеялся редко, поэтому ты ценила то, как красиво звучал его голос — глубокий, немного хриплый, искренний. ты и не замечала, как кирилл замирал, наблюдая за тобой, словно боясь, что ты снова погибнешь. он утешал себя мыслью, что боги смилостивились над твоей судьбой и излечили тебя от болезни вместе с глазом бога.
вокруг кричали пьяные торговцы.
— ты пьёшь слишком медленно, — бурчишь ты с улыбкой, — боишься завтрашнего похмелья?
— ох, если бы похмелье было тем, что меня волновало, — кирилл отстраняется и запрокидывает голову, утыкаясь затылком в спинку стула, — где ты выучилась играть музыку?
ты обрадовалась поводу рассказать ему о том, как в мондштадте один бард — пьяный и непутёвый, с зелёными косами — учил тебя флейтам и арфам.
— ...мы часто сидели в лесу и пели дуэтом. один раз нам составили компанию волки, — посмеялась, — они выли и то красивее меня.
— вот уж сомневаюсь, — кирилл умиротворённо улыбается, а затем переводит взгляд на пузырящуюся настойку. он давно хотел спросить тебя. всё готовился. — в мондштадте, — осторожно начал он, круговыми движениями пальцев гладя стакан, — или даже не в нём... — кирилл почувствовал самое неясное и трудное чувство: смущение. он давно не испытывал ничего, что напоминало бы о нём. — я... всё хотел полюбопытствовать...
вопрос повис в воздухе. кирилл неловко смотрел на тебя.
— нет-нет, я никогда не влюблялась, если ты об этом, — внезапно и резко откликаешься.
кирилл наклоняет голову в сторону — как стыдно и жутко признавать, что это те слова, которых он искал, но которых также боялся. разве это не значит, что ты не любила и его? и всё же счастье окутывает душу. теперь у него есть возможность. он воспользуется ею, выжмет из неё всё.
он не ожидал этого вопроса. он вздрогнул, выпрямился, нахмурился. растерялся.
он смотрел на тебя, на живую, дышащую, смеющуюся девушку, сидящую напротив, сохраняя неприлично мерзкую дистанцию, освобождающую тебя от него, оставаясь невинной, не обременённой прошлым...
— я... — голос предательски дрогнул. он отвёл взгляд к окну, где снег бил о ставни, словно пытаясь пробиться внутрь. если он скажет правду, ты убежишь, верно? кто бы не убежал. если скажет, что любит — он закроет эту дверь для тебя, для той, кого любит. кирилл выдыхает. — было. давно.
ты отвела взгляд, прикусывая губу, и в твоих глазах мелькнуло сожаление. ты чувствовала, что перешла границу, и теперь сидела, сжимая край стола, и, конечно же, кирилл увидел твои опустившиеся реснички и напряжённые плечи. что-то внутри него сдалось. флинс вздыхает и поднимается:
— пойдём, — сказал он, протягивая руку, — я покажу тебе её.
он вывел тебя из флагмана, кивнул в сторону привязанных коней, потому что иначе в ту часть гор попасть без приключений не удастся. ты забралась к нему за спину.
путь занял полдня — солнце ползло по серому небу, словно по льду, совсем уж не согревая.
— да, — откликалась, — снег пойдёт скоро...
внутри кирилла всё сжималось от предвкушения неприятного столкновения. он никого не приводил на эту могилу, и надеялся, что это так и останется — но сейчас, убеждённый в том, что ты вернулась к нему, что ваша любовь неизменно окрепнет со временем, никаких преград не оставалось.
когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая снег в медовый оттенок, вы подъехали. конь устал подниматься в гору и звонко фырчал. перед вами возвышались руины особняка, сожжённого столетия назад. сгнившие и заледеневшие балки торчали из сугробов чёрными, обугленными костями, похожими на рёбра выброшенной рыбы.
— ого, — выдыхаешь ты, — выглядит... чёрт, — ты начинаешь искать свою сумочку, но вспоминаешь, что не брала с собой блокнота, — я рисовала особняк месяц назад, я тебе покажу по возвращению, прям... — ты хочешь сказать, что похож, но тебе не хватает уверенности. кирилл давит щемящую улыбку и помогает тебе спуститься.
— здесь, — кирилл кивает, — она жила. и здесь умерла.
ты неуверенно наклоняешь голову в сторону:
кирилл ведёт тебя дальше: 'болела', — он остановился у небольшого возвышения, едва заметного под пеленой снега. кирилл опустился на колени, церемониально начиная счищать снежную корку с тёмного гранитного плитняка оледеневшими пальцами.
— а перчатки где? — внезапно обеспокоенно спрашиваешь ты и тут же стихаешь, переживая, что отвлекаешь его от того, от чего права на имеешь. кирилл грустно улыбается тебе. под слоем инея проступал чёрный барельеф, выветренный веками, но от этого не менее чёткий — изображение женщины.
ты замерла. лицо на надгробии поразительно походило на то, что ты видела по утрам в зеркалах — выцарапанное сверху имя звучало знакомо.
— это она, — спокойно говорит кирилл.
ты смотрела на камень, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как реальность расщепляется на две половины. это дурное совпадение, стало быть:
— мы похожи, — отрезаешь ты и вздрагиваешь, — погоди... — ты подняла глаза на него. всё вставало не на свои места и жестоко.
его внезапная близость в последние недели, возникшая нежность к твоему присутствию, его желание слышать твою игру на свирели — всё это было не для тебя. не для девчонки с улицы, нет. всё это было для неё. для той мёртвой, что лежала под этим камнем, чьё лицо он мог увидеть только на надгробии, но которое, наконец, нашёл и на тебе в случайном сходстве черт.
отчаяние подступило к горлу вместе с вином. слепая издёвка, сделавшая тебя жертвой чужой скорби. ты отступила на шаг, споткнувшись о снежный сугроб:
— так вот почему. так вот почему ты... — ты замолчала, потому что думала, что между вами зарождается что-то настоящее — дружба, тепло, возможно, что-то большее, — а оказалось, что ты всего лишь тень его горя. кирилл увидел, как меняется выражение твоего лица, увидел, как застывает тепло, как умирает лёгкость, гуляющая между вами то в таверне, то перед сном в палатках, как в твоих глазах вспыхивает тоска, смешанная с отчуждением. он понял. он понял мгновенно и со страшной ясностью, что ты думаешь — что он использует тебя, что его внимание было не подарком, а воровством ради обманчивых мгновений, что он видит в тебе лишь сосуд, в котором ожила его погибшая любовь.
это было чистой правдой и мерзкой ложью одновременно, потому что ты была ею, ещё не узнавшая этого, а сам он, дурак, не мог сказать об этом вслух, не рискуя показаться безумным или, что хуже, тем, кто навязывает тебе чужую личность, лишает тебя права быть собой. кирилл замер, руки его повисли в воздухе, уже не касаясь снега на камне, застывшие в жесте безмолвной мольбы. он не знал, что сказать. 'нет, ты не похожа, ты и есть она'? а ты бы поверила, да? не приняла бы за безумие или за жестокую попытку удержать около себя?.. 'да, ты и правда напоминаешь'? это подтвердило бы твой страх, разгрызло бы единственную нить, что ещё держала вас вместе.
— ты не так поняла, — удивлённо и расстроенно проговорил кирилл, — нет, — вырвалось у него, когда ты сделала ещё один шаг назад. кирилл мучился от отчаяния. он поднялся, снег с его колен осыпался. мужчина протянул к тебе руки, словно мог удержать тепло, ускользающее сквозь пальцы. — послушай, это не так... я не...
но слова застревали в горле, потому что как объяснить то, что сам едва понимал?.. как сказать, что ты не тень, не замена?.. ты смотрела на него с таким спокойным, разрушающим разочарованием, что он чувствовал, как каждая секунда молчания превращается в ещё один мучительный век расплаты.
— мне жаль, — тихо пробурчала, — что у тебя такая судьба. но... не надо. видеть её. во мне. это не... нам не стоит поддерживать связь, — ты отступила ещё на шаг. ветер, всегда послушный твоей воле, подхватил тебя, словно невидимая ладонь. анемо глаз бога вспыхнул, помогая тебе запрыгнуть на далёкий уступ.
он дурак, если рассчитывал, что вы вернётесь на одной лошади и ты не сможешь уйти, не поговорив с ним. кирилл замер, запрокинув голову, следя за отдаляющимся силуэтом. он хотел крикнуть, хотел бежать следом, взобраться на камни, силой удержать, объяснить, в конце концов, умолять, но он остался, он позволил тебе уйти, потому что видел в твоих глазах ту грань, за которой любое слово стало бы оскорблением, любое прикосновение — насилием. он дал тебе пространство, время остыть, собрать мысли, найти себя вне его тени, это то, что тебе нужно, и то, что нужно ему, чтобы понять, что делать дальше.
кирилл знал: он не сдастся. если ему нужно будет, он докажет. любым способом докажет, что он не сумасшедший. а если и узнает, что на самом деле был неправ — господи... нет, такого быть не может.
кирилл стоял, пока твоя фигура не превратилась в точку на фоне скалистого выступа, пока ветер не унёс последний звук твоего существования здесь. скоро будет метель. мужчина поворачивает голову к холодному надгробию и выдыхает.
в конце концов, всё, что останется ему после тебя — это скорбь. он научен обращению с ней.