ДЖЕЙН ЭЙР | ТОМАС ШЕЛБИ
Оригинальная авторка: averalia
Переводчица: dvalin's home
Подарок — книга «Джейн Эйр» — стал переломным моментом. Жест был негромким, но эта тихая, вдумчивая забота медленно разрушала неприступные стены, которые ты возвела вокруг себя. Ты всё ещё носила в себе невидимые шрамы прошлого: въевшийся страх высказаться, постоянное ощущение собственной уязвимости. Но Томас… Томас постепенно, исподволь, разбирал тот образ, что ты создала для него в своём сознании. Он больше не был просто врагом, решившим твою судьбу. Он оказался сложным, непредсказуемым человеком, способным на удивительную нежность.
Ты начала искать его общества — не явно, но задерживаясь в комнатах, куда он должен был зайти, выходя к утреннему чаю одновременно с его первой сигаретой. И он, в свою очередь, будто искал тебя. Приносил книги, которые, как ему казалось, тебе понравятся: иногда молча оставлял их на твоём ночном столике, иногда вручал лично, с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. Спрашивал твоего мнения по мелким хозяйственным вопросам — так, ненавязчиво, признавая твоё присутствие, твой ум.
Однажды вечером за окнами бушевала гроза, стёкла дребезжали, старый дом скрипел под напором ветра. Ты сидела в гостиной, пытаясь уйти в книгу, но воспоминания о том, как тебя выгоняли на мороз, о ледяном ветре, о пронизывающем до костей холме, накатывали с новой силой. Ты содрогнулась, кутаясь в шаль.
Вошел Томас, стряхивая с пальто капли дождя. Увидев тебя, он замер, взгляд стал острее:
— Тебе холодно? — спросил он, и его голос прозвучал тише вой ветра.
Ты покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Страх сжал живот тугой петлёй.
Он подошёл к камину, подбросил угля, разгрёб золу, пока пламя не взметнулось выше. Потом, неожиданно, опустился на пуф перед тобой — ближе, чем когда-либо. Протянул руку, его ладонь накрыла твою, всё ещё сжимающую книгу.
— Ты дрожишь, — заметил он, проводя большим пальцем по твоим костяшкам, — что случилось?
И плотина прорвалась. Годы немой боли, скрытого насилия, удушающего страха — всё вырвалось наружу. Твой голос звучал хрипло, едва слышно сквозь шум грозы.
— Мой отец… он выгонял меня. На снег. Если я ему не угождала, — слова срывались, дрожащие, обрывистые, каждое — как осколок стекла, — пятно грязи на его родословной, забытая девчушка… он просто открывал дверь и выталкивал меня. Никто не знал.
Ладонь Томаса сжала твою крепче, словно якорь. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось глубокой печалью, а в глазах закипел гнев — но не на тебя.
— Он бил тебя, — произнёс он не как вопрос, а как тихое, леденящее утверждение.
Ты кивнула, слёзы наконец потекли по щекам.
— Без причины. За слово не вовремя. За взгляд, кинутый не туда, — ты высвободила руку, машинально обхватив запястье — там, под рукавом, пульсировала фантомная боль, — они отдали меня, не задумываясь. Я для них была никем.
Он встал, уставившись в пламя.
— Ты не «никто», — прозвучало низко, хрипло, с той сдержанной яростью, которую ты раньше в нём не слышала. Он повернулся, и в его глазах бушевала буря — но не холодный расчёт, а яростная защита. — И больше никто не посмеет тебя тронуть. Пока я жив.
Он прикоснулся к твоему лицу, осторожно прикрыв ладонями. Большие пальцы стёрли слёзы, прикосновение было неожиданно нежным. Ты потянулась к нему, безмолвно принимая утешение. Его взгляд, всегда такой скрытный, отражал уязвимость, о которой ты и не подозревала.
Он оставался Томасом Шелби — лидером банды, хладнокровным дельцом. Но он же видел твою боль. Дал тебе утешение. Пообещал защиту.
И когда он притянул тебя к себе, обнял, а гроза бушевала за стенами, ты вдруг осознала с поразительной ясностью: он больше не враг.
Он — твоё неожиданное спасение.
Путь к любви был усыпан тенями прошлого, но в его объятиях ты впервые почувствовала себя по-настоящему в безопасности.
Признание, вырвавшееся во время грозы, изменило что-то между вами. Хрупкое доверие окрепло, стало прочнее. Он увидел твою боль, грязную правду твоего детства — и не отшатнулся, а дал защиту.
В последующие дни между вами установилась тихая близость. Томас, человек действия, не размусоливал прошлое, но его поступки говорили красноречивее слов. Он замечал твои тревоги: вздрагивания, настороженные взгляды. Теперь двери в доме никогда не запирались, если ты была внутри — маленький, но важный жест против страха заточения. Если ты застывала, уйдя в себя, он молча садился рядом, его присутствие стало якорем в хаосе воспоминаний.
Как-то утром за завтраком он неожиданно присоединился к тебе:
— Ты выглядишь… спокойнее, — заметил он, изучая тебя.
Ты улыбнулась, впервые искренне.
Он кивнул, в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Никто не заслуживает того, через что прошла ты. И никто не посмеет повторить.
Он не просто сказал — он воплотил. Отдавал распоряжения, чтобы к тебе относились с уважением. Вводил тебя в курс дел, спрашивал мнения — не для вида, а чтобы ты поверила в себя.
Но иногда твой страх ставил его в тупик.
Однажды на улице громко хлопнула дверь фургона. Ты вздрогнула, рефлекторно пригнулась, закрыв голову руками.
— Всё в порядке, милая, просто телега.
Томас, шедший впереди, обернулся. В его глазах читалось недоумение. Он знал насилие, но не понимал, как звук может ввергнуть в ужас.
— Ты сегодня… будто призрака увидела.
— Когда ждёшь удара, любой звук кажется началом кошмара.
Он слушал, но в его взгляде читалось: он не до конца понимает.
— Я не могу прочувствовать это, как ты, — признался он, — но обещаю: ты в безопасности. Всегда. И если станет страшно — скажи мне. Или Полли. Или Артуру. Мы справимся вместе.
Это не было полным пониманием. Но это была честность.
Он не мог пройти сквозь твой страх за тебя — но готов был стоять рядом, щитом против невидимых врагов прошлого.
Он больше не был средством для выживания.
Мысль о детях когда-то пугала. Но с его любовью страх отступил.
— Ты была бы прекрасной матерью, — сказал он однажды, сжимая твою руку, — а наш ребёнок будет под защитой целой армии, если понадобится.