«Я ЗНАЮ, ЧЕМ ЭТО КОНЧИТСЯ», ЛЕОН
Леон принимает решение о вашем расставании, чтобы тебе не пришлось видеть, как жестоко обращается с ним судьба.
Перевод выполнен для dvalin's home.
Ты стоишь на кухне при включённом свете и смотришь, как на плите греется чайник. Пар медленно выходит с носика и растворяется в воздухе. В квартире слабо пахнет ванилью и кондиционером для белья — привычные запахи вечеров, когда Леон приходит, и вы вдвоём сидите на диване под работающий телевизор. Он всегда предпочитал твою квартиру своей. Говорил, в ней больше характера.
Из спальни доносится звук застёгивающейся молнии на сумке, а следом — лязг металла: Леон укладывает туда оружие. Звук разносится по квартире. Он двигается с той сноровкой и опытом, что приходят только после бесчисленных повторений, собирая необходимое без малейших колебаний. Ритуал, который тебе слишком хорошо знаком.
Расставания всегда были частью вашей жизни. Задания возникают и исчезают словно из ниоткуда, утягивая его на дни или недели, а ты остаёшься в квартире, тревожно вслушиваясь, не повернётся ли в замке его ключ. Он всегда чувствовал за это вину, но ты убедила его: ты понимаешь его миссию — покончить с биотерроризмом, с теми ужасами, что довелось пережить ему самому, лишь бы он возвращался целым.
Ты выключаешь огонь, не давая чайнику засвистеть, и разливаешь кипяток по двум кружкам, где уже лежат пакетики чая. Сегодня выбрала ромашковый — успокаивает нервы и, быть может, поможет уснуть, когда он уедет. Леон и сам вдали от дома спит плохо, поэтому ты надеешься, что чай поможет ему в дороге.
Пар поднимается спиралью и тает. Ты стоишь, заворожённая этим зрелищем, пока на кухню не заходит Леон.
Ты выныриваешь из задумчивости, когда он приближается.
Кожаная куртка уже застёгнута, одной рукой он поправляет лямку сумки на плече. Свет лампы золотит его волосы, делая их оттенок светлее, и подчёркивает тени, залегшие под глазами.
— Могла бы и не ждать, — шепчет он.
— Ты уезжаешь на задание. Я всегда буду ждать, — отвечаешь ты, протягивая ему кружку, — я заварила чай.
Леон отпивает. Кадык медленно движется, когда он делает глоток. Опустив чашку, он опирается локтями о столешницу, словно позволяя себе на мгновение расслабиться.
Ты внимательно изучаешь его. Мысль, что это может быть в последний раз, заставляет вглядываться в каждую чёрточку, пытаясь запомнить его таким перед очередной разлукой.
Сегодня в нём чувствуется что-то неладное. В осанке сквозит несвойственная для дома скованность, и время от времени пальцы слишком сильно сжимаются на керамике.
— Надеюсь, всего на пару дней, — вздыхает он, — может, дольше.
Ты медленно киваешь. Не самое страшное, думаешь ты. Бывало и дольше. Вспоминается Испания.
Леон делает ещё один медленный глоток и ставит кружку рядом с собой на стойку. Пар всё ещё вьётся над напитком.
Твой взгляд скользит к его рукам.
Сначала кажется, что тени на них — лишь игра кухонного света. Тёмные, тонкие линии под кожей, прямо посередине ладони.
Потом он меняет положение рук, ты приглядываешься, щуришься — и свет отчётливо их высвечивает.
Они темнее, чем должны быть вены.
Цвет напоминает синяк, проступивший изнутри, глубокий, неестественный.
Леон поднимает взгляд, застигнутый врасплох твёрдостью твоего голоса: «Это ерунда».
— Леон, — ты хватаешь его за руку, прежде чем он успевает отступить, и поворачиваешь ладонью вверх.
Вены проступили чётко. Тёмные, почти чёрные. Они сконцентрированы в самом центре ладони, но видно, что со временем расползутся дальше.
Они извиваются под поверхностью кожи тонкими линиями, расходясь наружу, ветвясь, словно трещины на стекле.
У тебя перехватывает дыхание: «Что это?»
Он мягко высвобождает руку из твоей хватки и тянется за перчатками, лежащими в кармане куртки: «Ничего серьёзного».
В груди вспыхивает гнев: «По мне так очень даже серьёзно, Леон!»
Он отводит взгляд, сосредоточенно натягивая перчатки, скрывая пугающие отметины.
Повисает долгая, тягостная тишина.
— Что ты прячешь? — шепчешь ты.
Он молчит, будто не зная, с чего начать, но всё же решается.
— Помнишь, я рассказывал тебе про Раккун-Сити?
Он поведал ту историю поздно ночью, сидя на краю кровати в темноте, тихим голосом описывая тот кошмар. Как вирус бушевал в людях, превращая их в нечто чудовищное. День, переломивший его жизнь надвое. Его откровенность стала первым серьёзным шагом в ваших отношениях. Ты плакала тогда, понимая, как тяжело ему делиться такой болью.
— У Шерри и у меня появились симптомы, — говорит Леон, — этми тёмные вены проступают. Мы думаем, это из-за того, что мы нахватались там, в городе.
— И? — сердце колотится где-то в горле, — лекарство ведь есть, да?
— Не знаю, — он наконец снова смотрит на тебя, и его пугающее спокойствие разливает холод по твоим жилам, — поэтому я и еду. Разобраться. Понять, что можно сделать.
Твой взгляд снова падает на его руку. На тёмные вены, спрятанные под перчаткой.
Ты вглядываешься в его лицо: «И как давно ты знаешь?»
— Ты позволял мне прикасаться к тебе каждый день, зная, что происходит нечто подобное?
— Нет доказательств, что это передаётся через прикосновения.
— Я не о том. Дело не в этом, — голос дрожит, несмотря на все попытки сохранить спокойствие ради него, — ты болен. Ты всё это время страдал. И решил мне не говорить?
Он трёт шею сзади, усталость оседает в его позе так, как ты никогда прежде не видела.
— Ты болен и всё равно едешь? Расследовать?
— Кто-то должен, — он вздыхает, — если не ради себя, то ради Шерри.
— Нельзя ли отправить кого-то другого? Кого угодно? — ты всплескиваешь руками в отчаянии, — чёрт, хотя бы Криса?
Леон усмехается: «Я знаю это дело лучше всех. Ты же знаешь».
И ты знаешь. Знаешь, что Леон — лучший из лучших. Он силён, умён, опытен, но он — твой. Ты не можешь не быть эгоисткой. Больше всего на свете хочется сказать ему: останься, пусть кто-то другой едет, борется, рискует, привозит для него хорошие новости.
Ты делаешь шаг ближе, снова вглядываясь в его лицо. Перед тобой мужчина, который делает вид, что не замечает, как ты по утрам таскаешь его кофе. Который прижимает тебя к груди во время грозы и рассказывает о странах, где побывал. Который отдаёт всем всё, а взамен не получает ничего.
— Я хочу, чтобы ты остался, — говоришь ты ровно. Мысленно усмехаешься: самый бескорыстный человек на Земле встречается с тобой, чувствующей себя последней эгоисткой за эту просьбу.
— Ты же знаешь, я не могу, — он качает головой, и ты ждала этого ответа, но легче не становится. Ты печально улыбаешься. Ты попыталась.
— Слушай, — продолжает Леон, — я не знаю, с чем столкнусь. Это неофициальное дело. Только я и Шерри.
Сердце пропускает удар. Он болен, у него нет прикрытия правительства, и он едет неизвестно куда, к неизвестному врагу? Ты открываешь рот, чтобы возразить, сказать, что это небезопасно, но он перебивает.
— Тебе не стоит меня больше ждать.
Твой рот закрывается. Короткие, резкие слова разбивают тебя в пух и прах.
— Ты заслуживаешь человека, с которым можно построить нормальную жизнь, — произносит он спокойно, словно заученную фразу, — который не уезжает каждые несколько недель и не возвращается с новыми шрамами и тайнами.
— Это стало моим решением, как только проступили эти вены.
Лёгкие словно опустели, ты задыхаешься:
— Ты бросаешь меня, потому что болен? Разве мы не проходили через худшее? — твой смех похож на всхлип.
— Я бросаю тебя, потому что правда не знаю, чем это кончится.
От этих слов становится только хуже. Если Леон, сам Леон, не уверен — значит, ситуация куда серьёзнее, чем ты думала. Обычно он уверяет, что задание простое, что будет вдвойне осторожен ради тебя и вернётся домой целым.
Ты подходишь вплотную, оказываясь прямо перед ним, так близко, что чувствуешь тепло его тела даже сквозь кожанку.
— Посмотри на меня, — шепчешь ты.
Леон медлит, но поднимает глаза.
Усталость в его взгляде глубже всего, что ты видела раньше, но сквозь неё всё ещё пробивается та любовь и нежность, что он берёг только для тебя:
— Думаешь, решение уйти сейчас смягчит боль? — тихо говоришь ты. — Думаешь, оборвав всё до того, как случится худшее, ты меня убережёшь?
Челюсть его заметно напрягается: «Я не хочу, чтобы ты смотрела, как я умираю».
— Ты не знаешь, что так и будет.
— Я видел, что этот вирус делает с людьми, — говорит он, и в голосе его звучит эхо пережитого в Раккун-Сити, — тело перестаёт быть своим. Сознание исчезает. Человека, которым ты являешься, уже нет задолго до того, как это становится очевидно.
Твои ладони ложатся на его щёки, пальцы касаются знакомой колкости щетины.
— Ты всё ещё здесь, — шепчешь ты.
Большой палец гладит его по щеке.
— Так позволь мне тоже быть здесь.
С минуту Леон просто смотрит на тебя. Сомнение на его лице становится всё явственнее с каждой секундой, словно часть его хочет сдаться и остаться, а другая всё толкает к двери.
Наконец его рука поднимается и мягко обхватывает твоё запястье:
— Я люблю тебя, — тихо произносит он, — в этом-то и беда.
Глаза начинает жечь от подступающих слёз.
— С каких это пор это беда? Я люблю тебя. Мне нужно, чтобы ты был в безопасности, — слёзы срываются и бегут по щекам, — я умоляю тебя, Леон. Прошу тебя... — ты и сама не знаешь, о чём просишь. Чтобы остался? Чтобы выжил? Чтобы по-прежнему был твоим?
Он перебивает: «Я не хочу, чтобы ты видела, как я рассыпаюсь».
Хватка на запястье слабеет, но он не убирает твою руку от своего лица:
— Я пока не знаю, что значат эти вены. Но точно знаю, что они растут с каждым днём. Что я видел такие вены в своих кошмарах. Что они — знак того самого зла, с которым я борюсь в каждой командировке.
Признание вырывается наружу, а вместе с ним — и страх, который он подавлял неделями.
— Если я вернусь ни с чем, — продолжает он, — я не хочу, чтобы последним твоим воспоминанием обо мне было то, во что этот вирус меня превратит.
В горле образуется болезненный ком: «Моим последним воспоминанием будет миг, когда ты переступишь этот порог».
Горькая правда повисает между ними.
Леон тянется и осторожно убирает твои руки от своего лица, задерживая их в своих на мгновение. Сквозь ткань перчаток чувствуется тепло твоих ладоней.
Наконец он отпускает их и отступает. Расстояние между вами восстанавливается в одно мгновение.
Он перекидывает лямку сумки с одного плеча на другое — движение, полное осторожности.
Ты смотришь, как он идёт к выходу, туда, где рядом стоят ваши ботинки. Знакомый силуэт движется по квартире, хранящей частицы вас двоих, разбросанные по всем поверхностям.
У двери он замирает, положив руку на ручку.
Затем оборачивается, и ты сама подходишь, пока разделяющее вас пространство не исчезает вновь.
— Было бы жестоко уйти, не поцеловав меня на прощание, — шепчешь ты, боясь, что он не поцелует.
Леон усмехается, горько и тихо. Его взгляд скользит по твоим губам — в нём безмолвная борьба с собственным решением.
Колебание длится лишь секунду, прежде чем он наклоняется и прижимается своими губами к твоим.
Поцелуй настолько жесток, что отзывается болью в груди. Годы разделённых утр и вечеров спрессовались в единое мгновение, длящееся дольше, чем ожидали оба. Его ладонь ложится тебе на затылок, удерживая, словно он пытается запомнить это ощущение перед уходом. Пока всё не кончилось.
Когда он наконец отстраняется, его лоб всё ещё касается твоего:
— Прошу тебя, просто вернись живым.
Леон задерживается ещё на миг, а затем отступает.
Дверь открывается с мягким щелчком.
Прохладный воздух коридора затекает в квартиру, когда он выходит. Звук его шагов затихает в коридоре, пока тишина не возвращается вновь.
На кухонной стойке так и стоит его остывающая кружка с чаем.