Предисловие редактора журнала Radical Criminology Джеффа Шантца к новому изданию «В русских и французских тюрьмах» Петра Кропоткина

Несмотря на то, что «В русских и французских тюрьмах» переиздавались несколько раз, эта книга Петра Алексеевича Кропоткина все еще рассматривается публикой в большей степени как философский мемуар, а не полноценное научное исследование. Мы решили попробовать исправить эту ситуацию.

На волне роста аболиционистского движения в Европе и США в 1970-х гг. анархистская антитюремная мысль приобрела новую актуальность. Труд Кропоткина стал считаться одним из первых фундаментальных вкладов в анархистскую криминологию. Именно так стала называться область исследований того, как государственная политика создает и поддерживает криминогенные условия посредством принудительной политики, избыточного регулирования, правовой дискриминации и слияния интересов промышленных, военных, полицейских и тюремных структур.

Предварить новое издание «В русских и французских тюрьмах» размышлениями об открытиях, сделанных Кропоткиным, мы попросили Джеффа Шантца — главного редактора журнала Radical Criminology, редактора книги Classic Writings in Anarchist Criminology: A Historical Dismantling of Punishment, профессора политехнического университета Квантлен и теоретика анархо-синдикализма. В своем эссе он подробно рассказал, как Кропоткину, прошедшему путь от государственного чиновника, на чьи плечи легло исполнение реформы тюремной системы, беглого заключенного-революционера до знаменитого европейского интеллектуала, к исследованию которого прислушались французские парламентарии, удалось на десятилетия опередить критические исследования Мишеля Фуко и предвосхитить концептуальные основы восстановительного правосудия.

Нам очень важно, чтобы эта книга послужила тем целям, которые она с такой ясностью и яростью отстаивает. Поэтому 50% средств с продажи книги буду распределяться нами каждый месяц в пользу правозащитных организаций, помогающих политическим заключенным.

Горящая спичка аболиционистской мысли

Книга Петра Кропоткина «В русских и французских тюрьмах» — безусловный шедевр как анархистской мысли, так и криминологии. Несмотря на это, она все еще остается малоизвестной и среди анархистов, и тем более среди современных криминологов. Она должна стоять в одном ряду с другими шедеврами Кропоткина, такими как «Взаимопомощь» и «Записки революционера», и стать обязательным чтением, по крайней мере, для анархистов. Я бы еще сказал, что и для студентов, изучающих общественные науки. Надеюсь, что новое издание будет этому способствовать.

Данная работа решительно и полноценно ставит тюрьмы (и другие тюремные учреждения — от полиции до центров содержания под стражей и психиатрических лечебниц) в центр структур капиталистических обществ и государств, навязывающих карательные институты и практики, без которых капитализм не может быть устойчивым. В нынешний период приграничной и миграционной паники для меня важно, что Кропоткин пишет и о центрах депортации. Тюремные учреждения имеют основополагающее значение для поддержания отношений и условий эксплуатации и угнетения. Кропоткин идет дальше и заявляет, что упразднение тюрем должно стать первоочередной задачей революции. Для него тюрьмы являются ни с чем несравнимым символом текущей кровожадности человечества.

В отдельной статье, посвященной тюрьмам, Кропоткин призывает людей «побывать в тюрьмах и изучить, каким становится человек, когда его лишают свободы и запирают вместе с другими развращенными существами, погрязшими в пороке и коррупции, сочащимися из самих стен наших действующих тюрем»[1]. За прошедшее столетие многие социологические и криминологические исследования проводились именно таким образом и порой далеко не с этичными намерениями. И даже сейчас мы обнаруживаем то, что когда-то описал Кропоткин. Тюрьмы, как ничто другое, способны рассказать нам о сущности государственного «правосудия» и омерзительных целях карательных практик.

Когда первое издание «В русских и французских тюрьмах» вышло в свет, власти восприняли книгу как серьезную угрозу. Российская тайная полиция позорно скупала каждый том, чтобы как можно скорее уничтожить весь тираж.

На английском языке книга была переиздана лишь в 1971 году.

Пусть же современные анархисты снова превратят ее в оружие своей борьбы!

Становясь анархистом

Интерес Кропоткина к тюрьмам проявился еще в молодости, когда, оказавшись в Сибири, он получил задание исследовать тамошнюю пенитенциарную систему. То, чему он стал свидетелем, в значительной степени повлияло на его дальнейший жизненный путь.

Глубоко обеспокоенный чудовищными условиями, в которых находились заключенные, — жестокостью охранников, переполненностью, грязью и запущенностью камер, отвратительной едой, ранней смертностью от болезней, которых можно было избежать, недоеданием и переутомлением, — Кропоткин подготовил доклад, призывавший к реформам. Реформы, как это обычно бывает, ни к чему не привели. Разочарование серьезно подорвало его веру в правительство и надежду на то, что государство способно стать проводником позитивных перемен.

Описание, анализ и неприятие тюрем Кропоткиным проистекают не только из научных исследований, но и из жизни, проведенной им в качестве заключенного. Петр Алексеевич извлек из своего тюремного опыта ключевое анархистское понимание власти:

…вы не можете облечь одного человека непререкаемой властью над другим, не испортив этого человека. Люди станут злоупотреблять этой властью и эти злоупотребления будут тем более бессовестны и тем более чувствительны для тех, кому от них приходится терпеть, чем более ограничен и узок мирок, в котором они вращаются.

«В русских и французских тюрьмах» вышла в 1887 году, всего через год после освобождения автора из тюрьмы Клерво во Франции. Примечательно, что, несмотря на то, что условия содержания политзаключенных в Клерво были намного лучше, чем в Петропавловской крепости в России, Кропоткин больше никогда не рассматривал тюрьмы как нечто, что можно реформировать или улучшить. Он видел в них только то, что подлежит полному упразднению.

По его словам, все тюрьмы по сути одинаковы, независимо от различий в обращении с заключенными. Все они коренным образом отказывают людям в свободе и, следовательно, в человечности. Тюрьмы превращают людей в животных в клетках и, являясь концентрацией огромных человеческих страданий, унижают заключенных. Тюрьмы призваны лишать оказавшихся в их застенках всякого достоинства.

Действительно, именно опыт проведения тюремных исследований на службе перемен вывел Кропоткина на путь анархии. Сегодня такая эволюция — не редкость. Многие люди приходят к анархизму, испытывая недовольство действиями полиции, которые препятствуют финансированию движений и/или поддержке солидарности с заключенными.

В своих «Записках революционера» Кропоткин пишет:

Воспитанный в помещичьей семье, я, как все молодые люди моего времени, вступил в жизнь с искренним убеждением в том, что нужно командовать, приказывать, распекать, наказывать и тому подобное. Но как только мне пришлось выполнять ответственные предприятия и входить для этого в сношения с людьми, причем каждая ошибка имела бы очень серьезные последствия, я понял разницу между действием на принципах дисциплины или же на началах взаимного понимания. Дисциплина хороша на военных парадах, но ничего не стоит в действительной жизни, там, где результат может быть достигнут лишь сильным напряжением воли всех, направленной к общей цели. Хотя я тогда еще не формулировал моих мыслей словами, заимствованными из боевых кличей политических партий, я все-таки могу сказать теперь, что в Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом.

После провала проекта реформ, Кропоткин подал в отставку.

Свою теорию взаимопомощи Петр Алексеевич так же разработал во время тюремного заключения. Следами грубой силы, угрожающей и препятствующей прогрессивной эволюции, испещрено буквально все ее тело.

Корпоративный капитализм

Кропоткин отмечает, что медицина продвинулась вперед, когда перешла от лечения болезней постфактум к попыткам предотвратить их появление заранее. Он утверждает, что также следует поступать и с негативными социальными явлениями, именуемыми нами преступностью. Возможно, в будущем они будут называться как-то иначе.

Для Кропоткина преступность — это социальная «болезнь», требующая социального «лечения». Причина этой болезни — капитализм. Лекарство — анархизм. Решение проблемы, которую мы называем преступностью, лежит в той же плоскости, где и способы решения других социальных проблем. Мы должны коллективно устранить условия, которые лежат в их основе. Мы должны устранить эксплуатацию и угнетение, неравенство и несправедливость.

То, что объявляется государством видом социального вреда, на самом деле, является неизбежным следствием работы самой капиталистической системы. Преступность проистекает из неравенства, бедности, отчуждения, конкуренции и отсутствия самоуважения. Когда люди вынуждены добиваться материального успеха, — но оказываются в унизительном положении в случае неудачи. Когда узаконенными средствами достижения «успеха» становится вульгарная и жестокая конкуренция, а не взаимное сотрудничество и забота.

Современное капиталистическое общество само по себе основано на насилии и поддерживается им. В обществе, где насилие является постоянной движущей социальной силой, почему мы должны удивляться тому, когда его члены время от времени прибегают к насилию? В этом и заключается лицемерие капитализма. Капитализм расширяется и воспроизводится с помощью насилия и даже вознаграждает тех, кто наиболее искусен в нем — капиталистов, полицейских, солдат, землевладельцев.

В то же время стихийное насилие со стороны бедных, эксплуатируемых, маргинализированных, мятежников и им подобных воспринимается как оскорбление и встречает еще большее насилие со стороны государства — того самого института, который стремится монополизировать насилие.

Большинство тех явлений, что именуются преступлениями, — это имущественные преступления. Последствия социальной и экономической эксплуатации и лишений. Корпоративный и государственный вред отдельным лицам, обществу или природе даже не определяются как преступления, не говоря уже о том, что чаще всего их вовсе не разглашают.

Среди наказуемых по-прежнему непропорционально больше бедных, представителей расовых или этнических меньшинств, людей с ментальными особенностями или просто нуждающихся. Тюрьмы же являются результатом и зеркальным отражением жестокого классового общества.

Анархистам важно всякий раз подчеркивать, что современные тюрьмы и полиция в том виде, в каком мы их знаем, появились только при капитализме и как институты капитализма. В феодальных обществах, например, не было ничего похожего на современные тюрьмы или полицию. В большинстве случаев это были гарнизоны, в которых содержались в основном враги феодалов, лица, вовлеченные в дворцовые интриги, и т. д. Наиболее приближенными к статусу полиции были лесничие.

Полиция, например, появилась только после начала огораживания, вытеснившего крестьян из их общин. Французский король Людовик XIV (1638 — 1715) инициировал создание первой современной полиции специально для контроля за бедными, перемещенными лицами, обездоленными людьми — пролетариатом, чтобы обеспечить условия для ведения торговли и регулирования рынка труда в Париже. В колониальных государствах полиция ведет свое начало от ловцов рабов, что были ломовой силой колониальной экспансии. Например, КККП[2] в Канаде было поручено очистить равнины от коренных народов. Аналогичные функции выполняли Техасские рейнджеры в США.

Опережая Мишеля Фуко на десятилетия, Кропоткин утверждает, что тюрьмы предназначены для создания послушных тел — тел, которые должны быть превращены в простые инструменты для тех, кто владеет ими и контролирует их. Модель существования, которая «предлагается» заключенным — это модель биологических машин, работающих, действующих и проводящих каждый свой день в соответствии с кнопками, нажимаемыми их надзирателями. Кропоткин рассказывает о своих стараниях сохранить энергию и бодрость духа, впервые оказавшись внутри этой системы. О том, как переживал физическую и психическую депрессии, несмотря на все волевые усилия.

Тюрьмы — это фабрики по разрушению человека. Они создавались для того, чтобы ломать волю. В тюрьмах угасают лучшие чувства, способные укрепить характер человека. Люди теряют свою энергию, страсть, способность переживать удовольствие. Заключенные насильно перековываются в механизмы, подлежащие регулированию и контролю. Их жизнь заранее упорядочена, а возможности для принятия самостоятельных решений исключены или сведены к минимуму. Кропоткин задается вопросом: «Как [заключенный] сможет подавить первые импульсы страстного характера, если в течение многих лет употреблены были все старания, чтобы убить в нем внутреннюю силу сопротивления, чтобы превратить его в послушное орудие в руках тех, кто управлял им?» Этот факт «является самым строгим осуждением всех систем, основанных на лишении человека свободы».

Многие из практик, приковывающих сегодня внимание к тюрьмам, были ключевыми для всей системы еще 100 лет назад. Самая важная из них заключается в создании дешевой рабочей силы. Для Кропоткина тюремный труд — это, по недвусмысленному определению современных аболиционистов, форма рабства; «труд, которым занимаются с отвращением, из страха наказания». Помимо того, что тюремный труд является источником дешевой рабочей силы, он также порождает мстительность, которая на самом деле является ни чем иным, как «[низкой местью] со стороны общества [заключенным], которое не позаботилось, в дни их детства, указать им лучших путей к высшей, более достойной человека, жизни». И заключенные абсолютно правы, рассматривая принудительный труд в подобном ключе.

На десятилетия Кропоткин опережает труды Фуко и о паноптикуме, отмечая, что эти теоретические построения проистекают из желания содержать как можно больше заключенных при наименьшем количестве охраны. По его словам, «идеальной тюрьмой в глазах специалистов [по тюремной реформе] была бы тысяча автоматов, встающих и работающих, едящих и идущих спать под влиянием электрического тока, находящегося в распоряжении одного единственного надзирателя».

Кропоткин, конечно, признает, что преступления также часто совершаются в порыве страсти и импульсивно, но выдвигает предположение, что их количество в значительной степени сократится с устранением угнетения, эксплуатации и несправедливости. С ними необходимо бороться способами, основанными на понимании, общественных ценностях и прямой ответственности. Тюрьмы же отрицают все это, удаляя тех, кто причинил вред, не от имени жертвы или пострадавшего, а от имени государства. Никто не привлекается к ответственности от имени тех, кому был причинен вред. В чем же тогда заключается воспитательная функция тюрем? Для Кропоткина тюрьмы воспроизводят «совершенное невнимание к нравственным нуждам арестантов; циническое презрение к человеческому достоинству и развращение арестантов».

Посредством тюрьмы не достигается ничего из того, чего от них ожидают. Но они вполне эффективны в достижении целей, поставленных государством и капиталом.

Размышляя над тем, как «свобода, равенство и практическое человеческое сочувствие» могут противостоять «антиобщественным инстинктам»[3], Кропоткин приходит к выводу, что криминология может предложить варианты, способствующие отказу от авторитарных и карцеральных методов. Он рассматривает криминологию как инструмент, который анархисты могли бы использовать для демонтажа государственных систем.

Кропоткин и анархистская криминология

Книга «В русских и французский тюрьмах» сама по себе является крупным вкладом в развитие анархистской криминологии, несмотря на то, что академическая криминология боится признать этот факт. Петр Алексеевич был и остается одним из самых значительных исследователей и теоретиков зарождающейся дисциплины. Нежелание академических кругов признать это является как причиной, так и следствием превращения криминологии в «респектабельную» дисциплину государственной легитимации, а порой и вовсе плохо замаскированной пропаганды государственных репрессий.

Кропоткин опережает официальное признание криминологической наукой широкого социального вреда тюремных систем и издержек, которые несут близкие заключенных и их окружение. К ним относятся экономическое и классовое бремя, ложащееся на семьи и общины, у которых из жизни оказались украдены кормильцы, лица, осуществляющие уход, и носители знаний. Сегодня криминологи изучают воздействие тюремных и карательных практик на сообщества рабочих в более широком смысле — особенно на наиболее маргинализированные слои рабочего класса, угнетаемые по расовому признаку.

И вся эта система наказаний — чистая социальная растрата. Уже довольно давно криминологические исследования подтверждают, что тюрьмы и другие тюремные учреждения, включая полицию, не сдерживают и не снижают уровень так называемой «преступности». Они являются средством государственного наказания, мести и социального контроля. И больше ничем. Эти институты служат постоянным напоминанием эксплуатируемым и угнетенным о том, что их ждет, если они осмелятся отвергнуть существующий порядок или откажутся следовать правилам сфальсифицированной игры.

Тюремные учреждения усугубляют ситуацию гораздо сильнее, чем неудачи, возникающие на пути к личностным или общественным изменениям. Тюрьмы систематически разрушают способность людей к коммуникации, взаимопомощи, состраданию, заботе, самосовершенствованию и стремлению к общему благу. По мнению Кропоткина, человек, заключенный в тюрьму, настолько далек от того, чтобы измениться к лучшему, что становится более решительным врагом общества, чем был до того, как был осужден. Они ожесточают и своих жертв, и тех, кто берет на себя роль мучителей. Вместе с ними еще сильнее ожесточается общество, в котором эта система существует. На социальном уровне мстительность и жестокость становятся нормой. Люди приучаются реагировать на тех, кто может причинить вред, «запирая их и выбрасывая ключ от двери», даже не подвергая сомнению деструктивную природу тюрем и наличие таких мест, как карцер.

Создавая тюремные учреждения и отдавая приоритет насильственным карательным практикам, мы отказываемся от необходимости изучать социальное неравенство и несправедливость. В такой логике социальный вред наносят исключительно «неполноценные», «девиантные», «опасные» личности — «плохие парни», как любят называть их полицейские. Общество и его собственные внутренние проблемы — бедность, конкуренция, неравенство, лишения, шовинизм, ксенофобия и т. д. — остаются вне поля видимости.

Сторонница тюремного аболиционизма Анджела Дэвис однажды произнесла фразу, ставшую затем широко известной: «В тюрьмах исчезают не социальные проблемы, а люди». В большинстве капиталистических обществ тюрьмы специально находятся вне поля зрения. И чем дальше — тем лучше. Размещение тюрем вдали от городов, откуда прибыло большинство заключенных, является чисто политическим решением, имеющим серьезные последствия. Такая логистика затрудняет контакты заключенных с их семьями и близкими. Делается все, лишь бы разорвать связи заключенного с обществом. Тюрьмы строятся в отдаленных районах с целью предать заключенных забвению. Даже в случае какого-то чрезвычайного происшествия — например, смерти в тюрьме, — внимание общественности лишь ненадолго обращается к тюрьмам, чтобы вскоре под давлением повседневных обстоятельств забыть об их существовании. Тщетные обещания реформ могут также способствовать этой амнезии.

Кропоткин утверждает, что «наши тюрьмы, как будто специально устроены для того, чтобы навсегда унизить раз попавших туда, навсегда потушить в них последние искры самоуважения». Криминологи называют это «церемониями деградации» — жалкие ритуалы, направленные на превращение заключенного из человека в нечто меньшее, чем человек. В униженное существо, не имеющее права требовать признания или уважения, причитающегося «нормальным» людям.

Для Петра Алексеевича тюрьмы сами по себе являются «школами преступности», где заключенные обучаются наихудшим моделям поведения, способствующим, говоря языком социал-дарвинизма, «выживанию наиболее приспособленных». В прошлом, как и сегодня, значительная часть постоянного тюремного населения — это рецидивисты или люди, которые установили контакты в системе.

Задолго до того, как была сформулирована теория стигматизации, указывающая на то, как криминальные ярлыки инкорпорируются в жизнь человека и заставляют его действовать в соответствии с ними, Кропоткин описал лишения, преследующие человека после освобождения. Невозможность получить работу, потеря жилья, средств к существованию, разорванные связи, — все это неполный список жизненных обстоятельств, способствующих возвращению бывшего арестанта в систему:

Человек, выпущенный из тюрьмы, более всякого другого нуждается в поддержке, нуждается в братской руке, протянутой к нему, но общество, употребивши все усилия, чтобы сделать из него врага общества, привив ему пороки, развиваемые тюрьмой, отказывает ему именно в той братской помощи, которая ему так нужна.

Общественные ресурсы, потраченные на содержание тюрем, можно было бы направить на социальную помощь и поддержку, которые действительно способствовали бы улучшению благополучия населения. То же самое можно сказать и о ресурсах, потраченных на охрану правопорядка. На сегодняшний день установлено, что преступность растет по мере роста количества самих тюрем и тюремного населения, что приучает общество к тому, что ненависть, жестокость, месть, бессердечие, насилие (все, что присуще тюрьме) являются уважаемыми, законными и, более того, представляющими логику правосудия. Соединенные Штаты с их чрезмерным количеством заключенных и социальным насилием являются наиболее очевидным примером[4].

Кропоткин надеялся, что криминологические исследования помогут распространить знание о том, что заключенные в тюрьму или приговоренные к казни «просто люди, нуждающиеся в самом бережном братском обращении». Это «бережное братское обращение» не подразумевает оправдания вредоносного или жестокого поведения, а настаивает на установлении и понимании его корней — с чем государственные системы никогда не справляются, просто удаляя людей из общества и изолируя их. Речь идет о личном участии в определении судьбы тех, кто причинил вред, возмещении ущерба и примирении внутри общества, а не за его пределами.

Тюремное заключение не может быть заменено другими формами изоляции и контроля, вроде психиатрических больниц, поскольку «приюты для умалишенных, в сущности, — те же тюрьмы». Столетия тюремного принуждения и насилия показали, что «высшие качества человеческой природы не могут развиваться и быть упражняемы, когда человек лишен свободы, и, стало быть, лишен возможности свободного контроля над своими поступками; когда он уединен от многоразличных влияний человеческого общества». Нам стоило бы обратить особое внимание на это предупреждение в нынешних условиях, когда многие «реформаторы» стали призывать к расширению «принудительной» помощи и возвращению психиатрических методов лечения целого ряда заболеваний — от депрессивных расстройств до употребления наркотиков.

Каждый заключенный — политический заключенный

Анархисты и аболиционисты часто настаивают на том, что в капиталистическом обществе все заключенные являются политическими заключенными. И это справедливо, потому что те, кто подвергаются криминализации, наказанию и тюремному заключению, в подавляющем большинстве являются бедными представителями рабочего класса. Значительная часть арестованных, обвиняемых и проходящих через тюремные системы — это экономически обездоленные люди, которых наказывают за преступления, связанные с выживанием: мелкие и магазинные кражи, самозащиту, секс-работу, проникновение со взломом, попрошайничество, участие в теневой экономике. Экономическая уязвимость, поддерживающая среди бедных высокий уровень стресса, беспокойства, фрустрации и гнева, разрушает социальную солидарность. Вдобавок ко всему, капитализм поощряет наихудшие, наиболее разрушительные и пагубные черты человеческого поведения и даже зависит от них.

Богатые практически никогда не становятся мишенью закона, не наказываются и не несут ответственности за свои деструктивные действия так часто и сурово, как представители рабочего класса. У них больше ресурсов для юридической защиты. С ними чаще заключают «сделки», позволяющие им продолжать жить своей жизнью, не подвергаясь тюремному заключению и не оказываясь привлеченными к уголовной ответственности. Если их наказывают, то чаще всего финансово. Им предоставляется больше альтернативных мер пресечения — таких как общественные работы, сеансы лечения, посредничество с жертвами и т. д. Их социальное положение, богатство, наличие недвижимости, профессия и многое другое — все это используется в качестве основания для смягчения наказания.

Зажженная спичка, чтобы поджечь тюрьмы

Кропоткин — глубоко сострадающий, отзывчивый и наблюдательный автор. Он относится к людям, прежде всего, как к собратьям — каждый и каждая со своими интересами, страстями, заботами, беспокойствами, желаниями, стремлениями и, конечно же, несовершенствами. Он ясно видит, как тюрьмы по своей сути игнорируют, подрывают и уничтожают человеческие побуждения к добру.

Тюрьмы истощают воображение не меньше, чем тело.

Будем надеяться, что этот шедевр, который слишком часто упускают из виду, найдет отклик у широкого круга новых читателей и вдохновит на новые действия против тюремной системы. Как говорят анархисты: «Огонь по тюрьмам!»

Пусть мысль Кропоткина станет спичкой, зажженной в русских и французских тюрьмах.

Джефф Шантц

Я посвящаю это письмо любимой товарищке и бывшей политической заключенной Еве Урете. Являясь яростной и сострадательной поборницей добра в мире, в 2010 году Ева стала мишенью для государства во время встреч G20 Global Capital в Торонто. Она продолжает бороться за права наиболее эксплуатируемых и угнетенных и по-прежнему открыто выступает за солидарность с заключенными и отмену тюремного режима.

Примечания:

[1] Kropotkin P. Law and Authority [Электронный ресурс] URL: http://dwardmac.pitzer.edu/Anarchist_Archives/kropotkin/lawauthority.html

[2] Имеется в виду Королевская канадская конная полиция (Royal Canadian Mounted Police), ставшая прямой наследницей Северо-Западной конной полиции 1873 года под предводительством сэра Джона А. Макдональда, основателя Канадской конфедерации и премьер-министра Канады. Это подразделение также известно в народе как «красные мундиры» за характерный традиционно британский цвет формы, отличавший канадских «конников» от синей формы американских войск (прим. переводчицы).

[3] Kropotkin P. Law and Authority. Op. cit.

[4] По данным Institute for Crime & Justice Policy Research, Россия занимает пятое место в мире по количеству тюремного населения (433 006). [Электронный ресурс] URL: https://www.prisonstudies.org/highest-to-lowest/prison-population-total?field_region_taxonomy_tid=All