Сердце. VII
Мнимое спокойствие становится настоящим. Обретает свою форму, получает голос — тот, что отбивается в моём сознании безопасностью и уверенностью. Ещё никогда прежде тишина не пугала настолько сильно, и теперь радость завоёвывает рассудок, стирая сомнения.
Тэхён говорит со мной. Тихо, шёпотом, только для нас двоих, но я слышу его так отчётливо. Это не сон, не игра воображения, не горячка. Ему не пришлось исчезнуть, чтобы выжить — он сделал куда более опрометчивые шаги. Прижимаясь к нему в то утро, как и в любое другое последующее, мне было сложно отделаться от мысли, что он совершил ради меня невозможное. Его восстановление отличается от моего — не прогнозируется; не подчиняется известным нашей медицине правилам, но осторожное: «Подожди ещё немного, лисёнок», для меня дороже всех заверений Чон Хосока. Будто Тэхён заранее знает срок, когда придёт в себя окончательно или же мне хочется так думать.
Не знаю, чем он занимается, когда я сплю, но могу разложить каждую минуту, что делаю сам. Новое сердце бойко стучит в правильной тональности, когда мои пальцы обводят очертания его умиротворённого лица. Указательным по спинке носа; большим по контуру нижней губы, мизинцем задеваю угол челюсти. Всё в разнобой, в разное время, но всегда с кричащим трепетом внутри — мне всё ещё с трудом верится, что мы оба здесь. В сжатых метрах крохотной комнаты, что оборудовали под палату. В какой-то из лабораторий Чон Хосока, которой пользовался последний год только он один ввиду хорошей оснащённости основного центра.
У меня было достаточно времени без Тэхёна, чтобы смириться с риском, но в глубине души всё ещё сидит потаённый страх потерять, не увидеть, забыть его.
Дэнни говорит, что я могу пробовать выходить на короткие прогулки. Знаю, что она прячет в этих словах заботу Сокджин-хёна, пусть и старается скрывать его наставления за своими собственными. Как бы то ни было, они наверняка правы — жаль только, что у Тэхёна пока не хватает сил на это.
— Твоё восстановление важнее, — утверждает он, играясь с прядками моих волос.
Мне хорошо и так — щекой на его груди, в тепле рук, в замке его объятия. Хочу подождать ещё несколько дней…
— Мы сходим вместе. — Маскирую опасения в нежность, скольжу губами по его плечу, упрятанному в тиски больничной рубашки. — Сам ведь говоришь, что тебе нужно совсем немного времени.
Вместе со страхом мне многое интересно… Что будет теперь? Чувствует ли он мои импульсы как раньше или что-то изменилось, ведь внутри моей груди сердце, связанное с другим таким же — его. Но я спрошу об этом потом. Может быть, узнаю опытным путём. Тэхён обвивает меня конечностями, спутывает наши ноги, тянет меня ближе к себе. В нашем распоряжении небольшая койка, но этого достаточно. Тактильность — наша норма, и влага выползает на ресницы, когда я в который раз осознаю, насколько сильно скучал по Тэхёну.
— Хочешь поспать? — он спрашивает, но чувствую в этом намёк на его усталость.
В моей груди стучит его сердце, но при этом он всё ещё рядом со мной. Как бы страшно ни было спать — в его объятии я согласен перебороть свои опасения.
— Обязательно запомни, что тебе приснится, Тэхён, — шепчу, прикрывая веки. Гуляю ладонью по его шее; тянусь выше, чтобы оставить смазанный поцелуй на тёплой щеке. — Я тоже расскажу тебе каждый сон.
Он весь пропитан любовью. Всё такой же неземной, как и раньше. Тэхён накрывает нас обоих одеялом до самого носа; мы делим воздух в крошечных миллиметрах между нами, и мне до поразительного спокойно. Наконец-то спокойно.
По ночам и в предрассветных сумерках приходят разные сны. Пугающие; нереальные; эфемерные; яркие. Все они сотканы из воспоминаний и эмоций, пропитаны чувствами. Но даже так «просыпаться» — самое приятная функция. По утрам встречаю сияющий взгляд — первое, что будоражит сердце; хватаюсь за тёплую ладонь, сжимая пальцы излишне крепко — второе, что ускоряет пульс; делю завтрак, принесённый Дэнни, на двоих — третье. Таких перечислений может быть десятки и сотни, превращаю существование рядом с Тэхёном в список сокровищ внутри своей головы.
Он дарит мне бриллиант воспоминаний, когда спустя ещё несколько дней выходит со мной на улицу.
Это не больница, не парк, не терраса или балкон в домах, где мы проводили время. Но узкая улочка в пригороде тоже выглядит неплохо. Холодный ветер взбивает волосы, пробирается под наши дутые куртки, но наплевать. Тэхён выглядит отлично, вряд ли чувствует слабость, готов к нашему разговору, и я готов тоже. Мы идём по асфальтированной пешеходной части, между нами и дорогой высаженные раздетые деревья.
Накопленные огорчения вылезают подобно монстру из-под кровати. Им больше негде прятаться — они чуют умиротворение. Почему-то сильнее сжимаю пальцы на ладони Тэхёна, но не останавливаюсь, не замедляю шаг, когда наконец режу тишину.
— Как ты думаешь, что бы я почувствовал, если бы с тобой что-то случилось? — Распутываю клубок связанных страхов, этот свитер нам без надобности. Пустынный район не забирает внимание себе, да и я бы не нашёл в себе силы рассматривать происходящее вокруг, будучи полностью сосредоточенным на Тэхёне, что непривычно долго молчит.
На запястье больше нет часов, рассказывающих секреты самочувствия; нет их и для подсказки времени — могу считать секунды в уме, но выбираю иное. Считаю стыки на дороге, закладывая в каждый из них свои переживания, отдаю их асфальту. Один — мы ещё ни разу не поднимали темы, что так тревожили меня; два — осколками на внутренности опадают беспокойства о том, что могло случиться; пять — Тэхён вряд ли осознаёт то, насколько близок я был к тому, чтобы не найти выход из наркоза, не сделать шаги по тёмному коридору; девять — нуждаюсь в Тэхёне до ужаса и безумства.
— Я не мог смотреть на то, как ты гаснешь, — отвечает он спустя пару минут, а у меня перехватывает дыхание. Это всё мне давно известно: моё здоровье, анализы, показатели… Но как бы то ни было… Тэхён останавливается, задирая подбородок, и смотрит в тучное ноябрьское небо. Он чересчур мечтателен, пока я с жадностью поглощаю секунды рядом с ним. — Ты не должен был исчезнуть так, Чимин.
— Я… — медлю. Глотаю десятки фраз, что готовы были сорваться с языка. У меня катастрофически не получается злиться на него. — Тэхён, я прожил так всю свою жизнь. Я знаю, что меня ждало.
Отпускаю его ладонь, становлюсь напротив — хочу видеть, что творится с его выражением лица. Он в смятении. Кажется, даже напуган. В голубых глазах леденеет надежда, он прячет свои опасения за непониманием или правда не понимает — мне сложно разобрать, насколько он в действительности осознаёт то, что сделал.
— Я люблю тебя, Тэхён. — Слёзы стоят «за кулисами». Чувствую их почти осязаемо, готовлюсь ловить. — Так, как ты думаешь, что бы я испытал, если бы проснулся только я один? Твоё сердце рассказало мне так много, и я понятия не имею, было ли так задумано или это случайность. Но мы не будем игнорировать то, что ты исчез. Уже один раз исчез! — набираю в голосе, шагаю ближе к нему, хочу ткнуть пальцем в грудь. — Ты уже был рядом со мной!
Вот оно. Первая слеза скатывается по щеке, но я стираю её след, запрещая ей быть.
«Мне не больно», — умело уговариваю себя, но вру. Боль пульсирует в теле, сковывает горло, спирая дыхание. Новое сердце справляется со своими функциями, не откликается покалыванием в грудной клетке, не стучит обезумевши, но мои мысли снова уводят меня в направлении одиночества. Не могу удержать истерику, что зрела так долго.
— Лисёнок… — Тэхён запирает меня в своих объятиях, но это не помогает. Освобождение смывается солёными потоками, переживания утекают к подбородку, сваливаются под ворот куртки. — Мне жаль… Но, если моё сердце светится в тебе, тогда оно там, где всегда должно было быть.
Он говорит, что знал итог. Утверждает, что был уверен в хорошем исходе, но страх клокочет под кадыком, не давая мне сказать и слова. Перед глазами гуляют картины прошлого, и мне так жаль, что всё это выдворилось из памяти; что столько времени было потеряно.
— Я думал, что ты не проснёшься… — Отрезаю недоговорки секатором, пропалываю сад сомнений от и до. Прижимаясь к Тэхёну, раскрываю больше чем сердце, показываю душу. — Ты не сказал, что мы знали друг друга… Не сказал о моих родителях… Ты ничего не сказал.
— Мне показалось, что ты не поверишь мне. Я просто должен был убедиться, что ты в порядке, Чимин. — Он тянет меня за подбородок, вынуждает разглядеть его за заплаканным взглядом. — Если бы у меня была тысяча сердец, я отдал бы тебе каждое. Но… — короткий поцелуй селится у меня на лбу, Тэхён берёт паузу, едва заметно выпуская из груди застоявшийся воздух. — Но ты прав. Прости, что я не рассказывал тебе так много. Ты выглядел таким… счастливым. Мне казалось, что если я начну говорить о прошлом, то украду у тебя настоящее. Я хотел, чтобы ты сам выбрал, кем я могу быть для тебя сейчас.
Я вижу его. В отголосках туманного взгляда Тэхёна встречаю его ребёнком, нахожу сотни минут в крошечной гостиной, где разговаривал с ним о космосе; отыскиваю новые воспоминания, в которых мы оба — взрослые. В которых мы оба сделали свою череду решений и выборов. Кусаю губы, не позволяя словам сорваться сейчас. Тэхён прав, но это не стирает ту панику, что уже была испытана мной.
— Лисёнок, я правда люблю тебя так долго…
Мне хочется укрыть его от чувства вины, что плещется в его тоне. Горечь пропитывает каждое произнесённое им слово. Он мнётся, не находя в себе силы продолжить, а мне до ужаса хочется поцеловать его. Я — мягкотелый, не иначе, но совладать с этим не могу.
Жалкие миллиметры до желанных губ, что накрываю своими. Тэхён не решится на этот шаг сейчас, но я забираю бразды себе. Вплетаю ладонь в тёмные кудри, не даю отстраниться. Я — требовательный. Оставляю робкие поцелуи в углах улыбки, на родинке, на кончике носа, только чтобы снова вернуться к геометричным губам, тут же встречая ответ. Его руки на моей талии, под курткой, в пряже наспех накинутого свитера — Тэхён притягивает меня к себе вплотную, играясь с моим языком и это до мурашек непривычно, но такая смелость мне нравится. Он дарит мягкие укусы, отбирает ведущую роль, заметно втягивая воздух носом и крепче сжимая пальцы на моих боках. Этот поцелуй отличается от прежних, даже от тех, что были в ту самую ночь, но мне нравится. Нравится всё, что он делает. Каждое его прикосновение.
— Мне не нужны тысяча сердец, Тэхён, — шепчу, прерываясь лишь на пару мгновений, и снова возвращаюсь в поцелуй. В жадный, морозный из-за температуры на улице, но горячий из-за самой его сути. Тэхён целует так, словно боится потерять; съедает наш общий воздух, как самое желанное блюдо; рисует пальцами неведомые линии на моей щеке, обводя мои губы своими.
— Прости меня, — предельно тихо, но Тэхён слишком близко, чтобы я не расслышал.
Повторяет как мантру, когда мы возвращаемся в комнату, что стала походить на выделенный только для нас мир. Произносит упорно ещё раз за обедом, смущая Дэнни своими аналогиями со звёздным небом. Шепчет, когда Чон Хосок наконец приходит, размахивая какими-то документами в сжатой ладони. Тэхёну наплевать на чужие смущение и непонимание — он продолжает держать меня за руку, не отрывая взгляда. Он продолжает извиняться. В крошечном поцелуе на горячей щеке сохраняет: «Прости»; в прикосновении к шее прячет: «Я должен был сказать тебе раньше»; в крепких объятиях навсегда отпечатывает свой собственный страх не успеть.
На него не действуют уговоры, шантаж и подкуп — Тэхён непреклонен в раскаянии, но не признаёт зловредности своего поступка. Смирение селится в моих мыслях, занимая отведённую площадь — Тэхёну жаль, что риск мог принести мне боль, но его сердце должно было оказаться там, где оно есть. Мне жаль, что я был болен изначально. Мне жаль, что он навсегда отрезал себе путь к звёздам; жаль, что мы не знаем финала, последствий, результата…
Я не могу получить ответов на свои вопросы, не могу узнать, что будет дальше. Тэхён лишь обещает, что сердце будет работать исправно и у меня нет причин отвергать его теории. Я благодарен ему, как бы то ни было.
Теперь у нас есть куда больше времени, чтобы смотреть на ночное небо.
Теперь у нас есть возможность строить планы и мечты, складывая их поэтапно.
Теперь мы соединены и неделимы. В безопасности, что стала реальной…
Я с нетерпением буду ждать темноты, в которой снова увижу звёзды его глазами.
Однако, вместо ночи выбираю снегопадное утро для короткого побега.
Натянув свободный свитер, явно подброшенный Сокджин-хёном, втискиваюсь в пуховик и пропадаю в длинном коридоре. Он отличается от того, что оставил след в моей памяти — освещён, не выглядит пугающим. Это совсем иное место, но оно наталкивает меня на размышления, для которых требуется выход на свежий воздух. На губах теплеют остатки поцелуя, что был подарен щеке Тэхёна перед уходом — отчего-то смущение начинает играть внутри новыми красками. Приятные моменты всплывают перед глазами и я знаю, что улыбка лезет за ними, украшая губы.
Прикосновения пальцев; горячее дыхание, что разбивается о мою кожу; слова, которые возвращают к жизни, дают стимул.
Мне сложно быть благодарным стопроцентно. Противно и мерзко от собственной беспомощности; от опасности и опрометчивости действий. Тревожно от лишений, которым я подверг Тэхёна. Пусто от того, что он не единственный участник.
Свитер греет горло и я почти точно знаю, кто принёс его, заботясь о моём комфорте отнюдь не впервые. Ветер обдаёт щёки холодом, бьёт наотмашь, и пока я бреду по узкой улочке близ облюбованного здания, пытаюсь найти ответы на вопросы, роящиеся в голове. Скрываю самый животрепещущий даже от себя. Думаю, как мы будем жить дальше; просчитываю вероятные даты, когда Чон Хосок сможет окончательно узаконить существование Тэхёна на Земле… Он просит наконец начать называть его хёном, но это перестроение даётся мне с трудом. Запахиваю куртку плотнее, прячу ладони в рукавах, проматываю в мыслях разговоры о важном и таком реальном… Конечно, того, что я сделал благодаря коллегам было недостаточно, но те поддельные записи сработали как бумажный след. Дэнни подтвердила, что Тэхён был её пациентом, а Чон Хосок заявил, что работает с ним в рамках научного проекта — всё складывается так гладко, насколько вообще может быть для человека без прошлого. Пак Тэхён находится в стадии создания и ожидания подтверждения, а я мучаюсь от желания поделиться всеми построенными в тишине планами со своей единственной семьёй. Рассказать всего лишь одному человеку о том, что хочу уехать из Сеула на какое-то время, пока всё окончательно не утихнет.
Тому, кто неделями скрывается из виду; сбегает; стыдится.
Кажется, мне тоже есть в чём повиниться перед Сокджин-хёном…
И жизнь даёт мне очередной шанс.
Я узнал бы его даже со спины. Узнал бы по малейшей детали, что давно были изучены. Сокджин-хён был рядом так долго, что безошибочно угадываю его силуэт впереди, тут же наращивая шаг. Мурашки стерегут своё место на загривке. Мне сложно дать названия всем импульсам, что сбегают по позвоночнику вниз, но среди них точно присутствуют волнение, страх и злость. Последняя составляющая смазанная, приглушённая временем, размытая скучанием, но тело действует будто само по себе. Наклоняюсь, спеша зарыться руками в наметённые небольшие сугробы — если хён обернётся, он точно заметит меня. Тороплюсь. Азарт кипятит кровь, под горлом собираются все невысказанные фразы и обиды.
Смириться с тем, что Сокджин-хён вживил в меня сердце Тэхёна, оказалось куда проще, чем простить то, что он избегал нашей встречи.
Шаг. Новый. Хруст снега под ногами не выдаст моего присутствия — между нами слишком большое расстояние, но теперь бег доступен мне. Набираю скорость, комкая снежок. В нём сконцентрированы негативные мысли, боль, одиночество, но с каждым метром осознаю, что этот холод прячет в себе и тепло, тоску по семье, жажду увидеться.
Пять метров — замахиваюсь. В голове проплывают сцены из детства, юности, зрелости… Шаг, хруст. Три метра — кусаю губы, не позволяя словам вырваться наружу. Пока рано. Не могу выпустить снаряд из захвата ладони, не могу бросить… Сокджин-хён оборачивается. Один метр.
Врезаюсь в широкую грудную клетку, пялюсь снизу вверх, минуя разницу роста. Снежок рассыпается комьями по чужому пальто, решительность тает так же. Здоровое сердце мечется в груди, выдавая кульбиты.
— Хён… — зову. В трёх буквах собираю полный перечень своих чувств от тоски до жалости.
— Чимин-а, — горечь сочится между букв моего имени. Сокджин-хён перебивает осторожно, медленно. Бережно. Он переводит взгляд на пальто, стряхивает оставшийся снег, молчит.
Мне казалось, что мир с готовностью обрушится, когда мы наконец встретимся. Казалось, что его захлестнёт моим разочарованием. Казалось, что моя выдержка не даст сбой, что обида перевесит.
Протягиваю ладонь, помогая очистить одежду. Хён тёплый… Смущённый, измученный, робкий. Он зовёт меня снова, но я забираю первенство, финишируя.
— Подожди. — Уперевшись уже двумя ладонями в его грудную клетку, пытаюсь отдышаться. — Дай мне сказать. — И в этот момент слова теряют смысл… Писк в ушах преобладает над связными фразами, позабытая тошнота снова главенствует. Мне нужно пара мгновений, всего немного… Сокджин-хён молчит, позволяя мне собраться. Вдох… Выдох… — Я был так зол на тебя, — шёпотом, — ужасно зол, хён.
— Неужели ты настолько сильно боялся, что я умру… Неужели риск чужой жизнью стоил этого? — спрашиваю заученно. Вытаскиваю эти фразы из многодневного заточения в четырёх стенах без какой-либо информации, но уже так не думаю… Знаю, что на лице противоречиво вылезает улыбка, чувствую её, но не поднимаю головы, чтобы не казаться смешным и нелепым. Опустив руки упираюсь лбом в грудную клетку напротив. Бум-бум-бум, там бьётся чужое сердце, что никогда не знало страха за себя, но мучилось от боли за другое… Сожаление сбегает с языка вместе с усмешкой. — Ты не приходил ко мне. Просто оставил с этим всем одного, — собственный голос сливается с ветром. Тише и тише. До едва различимого: — Я понимаю, что полагался на тебя слишком долго, но всё же… Мне было страшно. Ты был мне нужен.
Крупная ладонь ложится на лопатки, прикрывая спину. Тепло, что дарил Тэхён отзывалось покалыванием; тепло, отданное Сокджин-хёном сквозит семьёй, прошлым и настоящим. Выбором.
— Я приходил к тебе каждый день, пока ты спал, — шепчет он, зарываясь в мою макушку подбородком. Хочу сказать, что это другое, что знал об этом, что в очередной раз пытался разделить с хёном свою печаль, но выбираю иной путь, давая Сокджин-хёну возможность сбросить тяжесть с его собственного сердца. — Когда Тэхён позвонил мне, я был уверен, что он… Что это невозможно. Сначала, буду честен, я даже не думал о том, что донором будет именно Тэхён. — Объятие становится крепче, могу до малейшей ноты распознать аромат одеколона, что несменяемо носит Сокджин-хён. Он продолжает торопливо и взволнованно: — Чимин, меня напугали твои анализы. Я врач. Я знаю, что ты не мог там сидеть, но ты продолжал утверждать, что всё в порядке. И я бы винил себя куда больше, если бы даже не попытался поверить Тэхёну. Твои родители меня бы не простили, если бы я просто оставил тебя с этим.
— Они спасли Тэхёна однажды, — говорю тихо, боясь нарушить что-то незримое. Ветер не может пробраться между нами, пропадая в тепле.
В рассветном снегопаде мы делим тоску и сожаление на двоих. Сгораем с разных сторон, тушим пожары и не справляемся с потерями. Мне до одури жаль, что хён винил себя настолько сильно, что не мог показаться; жаль упущенного времени; жаль, что он был один на один с этими чувствами. Сгребая воротник его пальто, повторяю всё громче: «Твоей вины тут нет», пытаясь поверить в его ответное: «Твоей тоже». Сейчас, стоя перед Сокджин-хёном, кажется, что всю свою жизнь я провёл в эгоистичном порыве исчезнуть, испариться и не задевать никого изломанными лучами испорченного света. Сейчас, глядя в его глаза, запятнанные грустью, мне хочется, чтобы он просто позволил нашей дружбе продолжиться. Позволил поблагодарить его за то, что мы оба — я и Тэхён — живы.
— Холодно, — произносит Сокджин-хён, отворачиваясь от меня в попытке спрятать эмоциональность. — Вернёмся?
Вернёмся… Вернёмся; вернём — в лабораторию/нашу дружбу. В те трепетные минуты, заботы. В те вечера, когда я настойчиво отправлял Сокджин-хёна на свидания вслепую, а он отнекивался, считая, что у него нет на это времени; в дни, когда мы делили завтраки в кафе у больницы после осмотров, и он заставлял меня пересылать ему все новые фотографии Салли; в раннее утро, подобно сегодняшнему, когда он привёз меня сюда, наконец исполняя то, к чему шёл так долго…
— Расскажи мне обо всём, что успело произойти с нашей последней встречи. — Встаю рядом, цепляюсь за его локоть, ловлю пугливую улыбку, отражая её своей собственной. — Расскажи о Салли, расскажи о том, что у тебя на душе. Пожалуйста, хён.
Мы идём в ногу, вырабатывая орбиту для новой системы дружбы, где нет места переживаниям о пересадке; нет страха смерти и потери; нет чувства долга. Сокджин-хён говорит, что забрал Салли домой, как только смог, грозится оставить её у себя, прикрываясь чрезмерной привязанностью к кошке — я смеюсь, вспоминая Тэхёна… Всё поменялось так основательно — фундаментально и полностью.
— Ты правда дал Тэхёну свою фамилию? — спрашивает хён, замерев в дверях здания, лишний раз подтверждая, что и правда был в курсе всего, что происходило. — Я мог бы помочь…
Мотаю головой в отрицании, плавясь от переизбытка тепла.
— Ты уже сделал куда больше, чем я мог бы представить, хён. — Тяну за локоть, вынуждаю переступить порог. Хочу услышать его истории, переживания, боли. Хочу стать свидетелем его нового счастья и освобождения. Хочу поделиться закравшейся на днях мыслью о том, чтобы уехать… — Позавтракаем вместе?
Он улыбается, снова испепеляя мои переживания. Поддержка сочится в каждом жесте и изменении мимики. Моя жизнь стала возможной благодаря людям, что поставили на кон слишком много; благодаря тем, кто приходит в это здание на окраине города каждый день, сплетая наши судьбы воедино; благодаря тем, кто разрешил мне быть частью их самих.
Сокджин-хён спрашивает, уверен ли я, что Тэхён ещё не проснулся. Утверждает, что Дэнни точно уже заглядывала в нашу комнату, будучи даже слишком самоотверженной по отношению к работе. Мы идём к кабинету, облюбованному хёном, и теперь, зная направление, понимаю, насколько же близко он был всё это время. Тепло его взгляда ложится на плечо — это заставляет меня замереть. Осознание клокочет в мозгу, новые ощущения струятся по телу. Думаю, так было всегда, но сейчас отчётливо ощущаю, как греет душу простое присутствие Сокджин-хёна рядом, пока он ерошит мои волосы, кивая в сторону «палаты». Отказываюсь… Не потому что не хочу туда — потому что знаю, что Тэхён спит. Потому что чувствую.
Стук здорового сердца заполоняет слух, с каждым шагом ловлю накатывающее счастье, что затапливает меня с головой.
Всё происходит так, как и должно было быть… Жаль лишь, что раньше мне не удавалось разглядеть всей картины целиком, пропадая под грудой обречённости.
С каждым днём меня нагоняло смирение.
Оно неосязаемо подбиралось ближе, дышало в спину, шептало свои утешения. Осторожное примирение с Сокджин-хёном; общие завтраки, где мы сидели плечом к плечу все вместе; первое «хён» в адрес Чон Хосока, что растрогало его, кажется, даже слишком сильно; подготовка к поездке домой и увесистые контейнеры с заготовками от Дэнни — всё это отпечаталось в воспоминаниях яркими пятнами, которые никогда не сотрутся.
Разделяя тепло между нашими с Тэхёном ладонями, помню, как мы перешагнули порог квартиры, ставшей свидетелем каждой случившейся встречи. Помню, как билось сердце в груди, как по-новому выглядел каждый уголок гостиной. Помню, как Сокджин-хён привёз Салли… Боязливая кошачья поступь в мою сторону; тихое мяуканье; бегающий с меня на Тэхёна взгляд… Думаю, она чувствовала странные импульсы и тепло, что исходили от моей любви. Теперь то же самое скопилось во мне самом и толика грусти окрасила память — Салли опасалась подходить ближе, не понимая природу изменений. Я видел это, чувствовал, но пытался исправить. Ей потребовалось несколько дней… Очередным ранним утром, когда сон уже отступил и мы с Тэхёном тихо переговаривались о предложении работы лаборантом от Хосок-хёна, Салли смело запрыгнула на кровать, шествуя аккурат между нами. Молчаливое наблюдение искрило любопытством, Тэхён хотел придвинуться ближе ко мне, но кошка была быстрее, устраиваясь строго между нами на уровне грудных клеток. Бум-бум-бум.
— Она не боится тебя, лисёнок, — прошептал Тэхён, мягко надавливая указательным пальцем на кончик моего носа. — Всё хорошо.
В моём «да» шифровалась целая вереница согласий. Да — это было так важно для меня; да — Тэхёну стоит согласиться консультировать Хосок-хёна и помогать ему в изучении космоса; да — наши планы скоро начнут сбываться.
Магнитный календарь на холодильнике с обведёнными датами манил взгляд каждый раз, стоило дойти до кухни. Тридцать первое декабря, второе января, далее окрашенные штрихами недели вплоть до четырнадцатого февраля. Проведя весь декабрь в Сеуле, чётко контролируя изменения, заставшие меня и Тэхёна, мы готовились к тому, чтобы уехать и исчезнуть. Окончательно перепутать выдумку и реальность, дать людям забыть новостные сводки, успокоиться самим, почувствовать безопасность.
— Я хотел сделать красивую дату, — расстроено тянет Хосок-хён, переступив порог нашей квартиры. — Но мы же отпразднуем сегодня? Я принёс подарок.
Он достаёт из внутреннего кармана пальто тонкий нарядный конверт, тут же вручая его Тэхёну. Моё сердце бьётся чуть быстрее обычного, выдаёт волнение и предвкушение — я знаю, что там внутри. Мы все это знаем, но поверить до сих пор удаётся с трудом. Лаконичное: «Спасибо», слетает с губ Тэхёна, он принимает подарок, отрывая клапан конверта.
Маленькая айди-карта в его руках выглядит как финальная точка, как самый важный итог, как гарант того, что он останется со мной.
Сложно назвать точную причину, но я плачу, не сдерживаясь, обнимая Тэхёна со спины. Слёзы стекают к подбородку, пачкают его лопатки, что забирают удар на себя. Прижимаюсь крепче. Он существует в моём мире. Он жив. Я тоже. В недрах холодильника его ждёт белый торт и столько желаний, сколько он сможет придумать — я буду зажигать для него свечи, пока не кончатся все спички на Земле.
Тридцатое декабря — день, когда Пак Тэхён начал существовать на моей планете полноправно.
Прошло полтора месяца, но сегодня особенно тянет вспоминать каждую минуту рядом. Проматывать в голове воспоминания о том, как Тэхён впервые задул свечи на большом белом торте в честь самого себя; как на полу в нашей гостиной собрались те, кого мы оба можем назвать друзьями. Семьёй. Как Сокджин и Хосок провожали нас с Салли на поезд, направляющийся в Чонджу. Как звонок Дэнни застал нас на улочках старого города среди ханоков. Пока Тэхён кутался в длинный пушистый шарф, прижимаясь ко мне вплотную, чтобы слышать всё, что передаёт динамик, а она рассказывала о буднях Сеула, о том, как утихают новости, о том, как будет скучать.
Люди привязываются друг к другу быстрее, когда открывают кому-то своё сердце.
Чонджу, Кванджу, Йосу, Пхаджу, Чханвон, Ульсан, Пусан — поезда уносили нас в разные провинции, становились свидетелями наших коротких поцелуев, тёплых объятий и громких признаний. Наше «люблю» высечено в памяти каждого города, зарыто в почву. Вечера в небольших отелях, где разрешено останавливаться с кошкой, мы проводили в постели, слушая биение двух сердец, что теперь разделены между нами поровну. Поглаживая светлую шерсть Салли, что редко отходила, зарываясь в неё пальцами, я не мог перестать думать о судьбе и предначертанном. Глядя на Тэхёна перед сном не останавливал себя от того, чтобы нарушать шёпот Вселенной своим собственным. Спасибо, что вернулся ко мне; спасибо, что отдали мне Тэхёна.
Он отвечал вместо гудящего неба, обнимая меня. Давай останемся рядом навсегда.
Вчера тоже. И сегодня я хочу услышать это снова.
— Лисёнок? — сонливо зовёт Тэхён, шаря рукой под одеялом, чтобы найти мою ладонь. — Давно проснулся?
Действую на опережение, сокращая ненужные сантиметры между нами, притискиваясь вплотную. Толкаю Тэхёна на спину, чтобы устроится щекой на его груди. Я чувствую, как он улыбается. Мягкий поцелуй селится на моей макушке, отвечаю таким же на ключице.
— Полчаса назад, — шепчу, задирая подбородок.
Требую бо́льшего, соскучившись за пару часов, что мы решили поспать до наступления вечера — он исполняет. Идёт у меня на поводу каждый раз, желая этого не меньше. Тёплые губы накрывают мои собственные, забирают в плен. Приподнявшись, упираюсь ладонями в широкую грудную клетку, нависаю над Тэхёном, но он достаточно освоился. Бум-бум-бум. Сердце скачет суматошно, когда он одним рывком меняет нас местами, углубляя поцелуй. Его ладони путешествуют по телу, контролируя свои территории. Хватка одной руки становится крепче на талии, пока вторая с контрастной нежностью возвращается на щёку. Я в его абсолютной власти — в моей Вселенной нет ничего более потрясающего. Обвожу его язык своим, заманиваю, дурея от того, как Тэхён накрывает меня собой полностью, откликаясь на поддразнивания. В движении губ кроются десятки слов и признаний — съедаю каждое. Отдаю всё, что есть, спускаясь поцелуями к линии челюсти… шее… Слышу прерывистой дыхание, ловлю переливы вдохов и выдохов.
— Чимин-а… — умоляюще просит Тэхён. Мне сложно распознать, чего именно он хочет. Его ладонь спешит к бедру, сжимает кожу. С губ срывается тихий стон, но Тэхён забирает себе этот звук, возвращая меня в поцелуй. Секунды растягиваются в вечность. Он двигается ласково и жадно одновременно, играется со мной, сводя с ума. Глотая моё сорванное дыхание, целует уголок улыбки, давай возможность мыслить здраво. Вернуться на Землю. — Нам пора, звёзды уже вышли.
Киваю. Не могу связать слова воедино, оглушённый ударами сердца, что отбиваются в голове. Чувствую лёгкий зуд на щеках, прикрывая их ладонями. Смущение всё ещё имеет власть надо мной, когда Тэхён настолько напорист.
Я почти не помню Пусан… Это наша последняя точка перед возвращением домой и в отличие от остальных мест, тут мы едва ли много времени проводили на улице. Холодный фронт опустился на город, укрывая побережье снегом, и мы прятались в тёплом номере, ограничиваясь едой из доставки, просматривая фильмы один за другим. Это похоже на адаптацию к возвращению; похоже на то, как мы проводили дни в Сеуле; похоже на то, как я готов встретить вечность. Не хватает только балкона и весны. Не хватает летних ночей, которые мы ещё ни разу не видели вместе. Не хватает звёзд, к которым мы отчаянно спешим.
В конце января на Земле можно наблюдать метеорные потоки Альфа Центавридов — мы гонимся за их следом вот уже две недели, но не можем побороть огни цивилизации. Торопливо одеваясь, сгораю от предвкушения… Пусан — идеальное место. В моей голове это выглядит именно так. Вызываю такси, натягивая тёплые носки. Следом куртка на тёплый свитер; обувь. Краем глаза слежу за тем, как одевается Тэхён. Кажется, чувствую его лёгкий мандраж. Мы видели не так много звёзд, отдаваясь всецело друг другу, но происходящее сегодня видится чрезвычайно важным. Уже через пару дней мы отправимся домой, примерим на себя стабильность и будничность, попробуем взрослость на вкус, деля это блюдо на двоих, но сегодня… Сегодня мне хочется вернуться в дни первых встреч, в моменты, когда мы становились ближе друг к другу.
— Готов, лисёнок? — с улыбкой спрашивает Тэхён, протягивая мне свой шарф.
Ещё одна маленькая традиция. Красный цвет венчает нас по-разному. Шерсть мягко перекатывается на ладонях, а я бережно обвязываю шею Тэхёна, строя запреты морозу. Его голубой взгляд горячит мои щёки. Пристально, детально, изучающе.
— Мы в любом случае видели звёзды десятки раз, не переживай. — Похлопываю Тэхёна по плечам, сигнализируя, что закончил с шарфом; поднимаю подбородок выше, чтобы найти зрительный контакт. Смотрю… Нежность облюбовывает закоулки сердца, затапливает рассудок. Притягивая его за кончики шарфа ближе, шепчу прямо в губы: — Не опоздаем.
Слышу, как сильно бьётся его сердце.
Готов кричать от того, насколько сильно ощущаю его смущение.
От контрастов в поведении Тэхёна смущаюсь сам.
Он тянется к моему капюшону, надевая его. Заботится в ответ, вгоняя в краску, словно впервые. Лицо вновь зудит, чешется под румянцем, но не отвожу взгляда от голубых омутов, пропадая в них полностью.
— Рядом с тобой звёзды светят иначе… — шепчет Тэхён, притягивая края капюшона к заалевшим щекам. — Как будто небо каждый раз рисует их заново, только для нас.
У нас в запасе вечность на ласку, но утекающие минуты до звездопада.
Не пряча улыбку, хватаю его ладонь, тяну к выходу из номера. На улицу, в такси, в путь.
В мыслях проматываю всё, что успел изучить…
Альфа Центавриды — это небесное чудо, но моё сидит рядом, не разрывая замка пальцев.
Сияние метеорного потока кажется холодным, словно снежные искры, но в то же время оно мягко согревает сердце, пробуждая чувства, которые трудно выразить словами.
Этот бессловесный восторг до критических отметок пульса уже знаком мне… Знаком с тех пор, как Тэхён оказался на моём балконе.
Метеоры, сгорая в атмосфере, живут лишь несколько секунд, но за это короткое время они озаряют весь горизонт, наполняя душу ощущением чего-то вечного, недосягаемого, одновременно с этим, близкого.
Сердце в груди разгоняется с каждым километром к пляжу Киджанг на окраине Пусана.
Прикрываю веки, стараясь вспомнить всё сразу. Подумать о всех минутах от знакомства и до сих пор; пытаюсь вспомнить детство уже в который раз. Щёки зудят сильнее, наверняка покусанные морозом, — Тэхён поднимает замок из наших ладоней, оставляя крошечные поцелуи на костяшках моих пальцев. В темноте не возникает новых картин, неожиданные воспоминания не настигают меня, но тепло, сквозящее в чужих действиях, даёт куда больше.
Мне больше не нужно гнаться за тем, что было. Нет надобности в том, чтобы достать со дна памяти что-то важное. В кармане пищит будильник, заведённый на телефоне к началу звездопада, и я знаю, что мы с Тэхёном создадим бесчисленное количество особенных моментов, которые «от и до» разделим между собой.
Выключаю будильник одновременно с тем, как такси останавливается у входа на пляж. Пульс играет наперегонки со зрением — взгляд скачет по бескрайнему простору, не знаю, на что именно обратить внимание, так что выбираю единственно-нужное. Тэхён.
Шум прибоя откликается в каждой клеточке тела. Море пока далеко, но Тэхён тащит меня вперёд. Ближе к краю земли, ближе к волнам. Бум-бум-бум. Забываю, как дышать. Линия горизонта кажется миражом. Где-то там небо рассекают яркие метеоры; тихий дождь из света уходит под воду, навсегда оставаясь погребённым под толщей воды, но здесь и сейчас, не могу оторвать взгляда от Тэхёна. Врастаю в промёрзший песок, отворачиваюсь от звёзд, что так хотел видеть — они упадут ещё десятки тысяч раз, но моя любовь будет стремиться пересилить космос и возвысится.
В груди невыносимо щемит, сердце откликается и шепчет свои тайны, что давно известны мне. В уголках глаз копятся слёзы; падают на щёки подобно метеорам… Моя мама дала Тэхёну имя, навсегда сохранив его в моих воспоминаниях. Я дал Тэхёну имя, подтвердив, что его путь был верным.
«Каждое имя — это маленькая звезда. И если ты знаешь имя человека, ты знаешь, где она сияет».
Тэхён не позволил моей звезде погаснуть.
Позволил нашей Вселенной быть.
Тепло окутывает меня полностью, стираю солёные следы, не желая погружаться в тоску. Смещаюсь ближе к Тэхёну, втискиваясь в его систему координат. Он — тот, кто может понять меня даже в тишине. Он — тот, кто является самым ярким подтверждением слова «судьба».
— Лисёнок, ты… — отвернувшись от звёзд, рассекающих чёрное полотно, Тэхён встаёт напротив и осторожно укладывает ладони на мои щёки. На его лице смятение и незамаскированное счастье. — Чимина-а-а…
Он трогает скулы. Чувствую, как кончики пальцев находят преграды. Не понимаю… Спрашиваю в пустоту, не слышу ответа… Что-то меняется; что-то охлаждает зуд на щеках. Тот, что я весь день принимал за робость и смущение. Голубые берега омываются волнами трепета — наверное, впервые вижу, как в глазах Тэхёна собираются слёзы.
— Что?.. — пытаюсь задать вопрос ещё раз, но Тэхён перебивает меня.
Прижимается губами к моим; обжигает горячим дыханием; оглушает стуком сердца.
— Я люблю тебя, Чимин, — тихо признаётся он, запечатывая слова новыми поцелуями. — Лисёнок… посмотри на себя.
Его суматоха сеет сумбур в моей голове. Отшагиваю, под гул сердцебиения смотрю на Тэхёна… Свет падающих звёзд заливает его силуэт, вокруг шумит море, снежинки украшают тёмные кудри. Ком в горле становится осязаемым, когда я тянусь в карман за телефоном.
Вижу своё лицо, захваченное фронтальной камерой в плен.
Пульс замедляется на несколько мгновений.
Искры переливаются на щеках золотистым тёплым светом. Поразительно…
Сглатываю, убирая телефон обратно в карман. Медленно шагаю ближе к Тэхёну, в его объятие. Прячусь в самом укромном месте на Земле. В центре бушующей бури, в самых тёмных днях, что мне довелось пережить, — он нашёл меня, подарив целую Вселенную. Стал ею для меня. Я мог не верить и не надеяться на лучшее, но Тэхён перечеркнул сомнения. Вернулся ко мне.
Подтягиваю ладонь к лицу, трогаю осторожно. Словно, всё растворится и исчезнет. Словно, у нас обоих галлюцинации и горячка. Одна щека… Вторая…
— Я люблю тебя… люблю, — шепчу, как заведённый, распыляя признание, отдавая его зимнему ветру, чтобы он передал это всем на Земле.
В десятках вопросов, что тяготили мои мысли, больше нет смысла. В переживаниях о будущем тоже. В нашем распоряжении собственноручно построенная вечность, не поддающаяся логике.
Тёплые ладони тянут моё лицо наверх. Наши взгляды соединяются единой нитью. Неважно, сколько преград будет стоять перед нами. Неважно, насколько был силён страх.
Тэхён осторожно повторяет поцелуи, что когда-то дарил ему я сам. Губы накрывают красноватые кристаллики с одной стороны — два поцелуя. Спешат к другой щеке, оставляя ещё один. Где-то на линии горизонта исчезают метеоры, а мне кажется, что они движутся не в пространстве, а в сердце. Вспыхивают, пропадают, пролетают, исполняя чьё-то желание, — но лишь в который раз подтверждают, что даже самые маленькие частицы могут оставить след света.
Когда-то маленький мальчик позволил моему сердцу биться дольше.
Когда-то я хотел помочь неизвестному, что оказался на моём балконе.
Когда-то мои попытки отправить Тэхёна домой почти оправдались.
Когда-то Тэхён сказал, что я не могу исчезнуть.
Когда-то любовь подарила нам обоим целый мир.
— Пойдём домой, лисёнок? — тихо спрашивает Тэхён, глядя мне в глаза.
Купаюсь в его взгляде. Нахожу в нём всё, что когда-либо мог себе представить.
Наша встреча подтверждение всего несуществующего; развенчивание мифов и сказок. Мы шагаем по промёрзшему песку, крепко держась за руки. Я молчу. Гонюсь за сумбурными мыслями в голове, но, каждый раз смотря на Тэхёна украдкой, нахожу подтверждение самой важной — он и есть мой дом. Тот, в чьей тишине я слышу своё сердце; в чьих глазах увижу свет, даже если звёзды погаснут.
Тэхён был прав — по звёздам можно найти путь, и мы оба уже идём по нему.