Сердце. VI
Картинки безмолвного океана звёзд будоражат память. Их мерцание, так схожее с дыханием космоса, переливается под веками, перенося обратно в сновидение сегодняшней ночи. В безмятежности остались десятки образов, которые ни за что нельзя забывать; нельзя потерять и позволить кануть. Не открываю глаза — плевать на вежливость, на то, что Сокджин-хён нервно бурчит рядом за рулём машины. Опираюсь виском на стекло, пропускаю через себя вибрации мотора — механического сердца, и пытаюсь дышать сквозь боль и муку.
Вытаскиваю из дымчатого омута слепленную из сияния фигуру Тэхёна. Хочу дотронуться до него, протянуть ладонь, схватить, но не могу поднять руку, что тяжёлым грузом лежит на колене в реальности за пределом сомкнутых век. Там, во сне, он был совсем близко… Сочился теплом, передавал его, делился.
— Ты боишься проснуться? — спросил Тэхён. Мягкий, спокойный голос — шёпот, но в звенящей тишине он разрывал перепонки раскатами далёкого грома.
— Боюсь. — На пару с признанием горло сдавила дрожь, и я всё ещё не избавился от неё. Ни во сне, ни в настоящем. — Боюсь, потому что утром тебя уже не будет.
Тэхён улыбнулся — помню этот изгиб досконально. Призрачный ветер теребил его кудри, пронизывал мою спину резкими порывами; старался отвлечь, запутать меня, но я не вёлся, считывая хрупкую мимику.
— Я никогда не исчезну, — спокойно произнёс он, нежно касаясь моей щеки кончиками пальцев. — Знаешь, звёзды умирают, но их свет всё ещё путешествует в бескрайние дали. Я останусь в твоём сердце, как тот свет, который ты всегда будешь видеть, что бы ни случилось.
В тот момент я ощутил себя маленькой частицей в бесконечной вселенной. Сердце ходуном ходит в груди… Это не впервые рядом с Тэхёном, но сейчас он не рядом. Отчаянно жду его, распахнув веки; пытаюсь озираться, но сил на движение головой не хватает.
«Частицы всегда находят друг друга. Даже если они в миллиардах световых лет друг от друга», — звучит голос Тэхёна в голове, а я сжимаю ладони в кулаки, выдёргивая себя наружу, в реальность. Неожиданно дождливая погода перекрывает лобовое стекло, давая «дворникам» работу вместо вполне очевидного для времени года снега; Сокджин-хён шипит себе под нос на пробки, выкручивает руль, объезжая препятствия в виде других автомобилей, торопится; моё сердце постепенно разрушается, опадая меж рёбер увядшими лепестками…
— Чимин-а-а, — тянет он, мельком поворачиваясь в мою сторону. Хён обеспокоен. Нет, не так. Он в бешенстве, но отнюдь не на меня. — Ты как?.. Чёрт! Я же говорил тебе, что надо было… — Сейчас он скажет, что надо было оставаться в больнице. Что стоило слушать его. Но Сокджин-хён удивляет поджатыми губами. Паузой, за которой следует сухое: — Неважно.
Обессиленный смешок срывается непреднамеренно. Если бы я мог сместиться на сиденье, впериться в Сокджин-хёна взглядом, напасть… Я бы объяснил ему, что не стал бы слушать нервные уговоры даже если бы знал, что так будет, с самого начала. Сейчас девять утра — эфемерный сон оборвался с рассветом. Не имею ни малейшего понятия, сколько именно часов Тэхёна нет рядом, но с каждой новой минутой кажется, что мы не попадём в больницу. Дрожь в руках передаётся по всему телу, боль сковывает следом и одышка торопится вступить в гонку, словно рассчитывает уничтожить меня окончательно.
Сокджин-хён приехал через час после моего звонка, после сигнала пейджера. Даже спустя такой короткий промежуток времени мне сложно восстановить последовательность полностью — головокружение путает воспоминания раннего утра. Всё горит в температуре, ломается под натиском осложнений и болезни. Думаю, Тэхёна нет рядом уже достаточно долго судя по тому, как быстро пришло ухудшение после пробуждения. Возможно, именно его тепло позволяло мне держаться так долго; возможно, именно он был причиной медицинского парадокса, о котором говорил доктор Кан. В горячке одиночества помню взволнованный голос Сокджин-хёна, его напористые вопросы о самочувствии. Помню как телефон выпал из ладони, а я даже не завершил вызов. Всё ещё мучаюсь от боли в грудной клетке.
— Всё будет хорошо, не переживай, — сумбурно шепчет хён, не отрываясь от дороги и прибавляя скорости.
Он не спрашивает, где Тэхён; не интересуется его исчезновением, но это не удивительно — главной его целью всегда была моя операция, и Сокджин-хён упорно идёт к её выполнению. Виды за окном слишком быстро сменяют друг друга, но они не знакомы мне… Моргаю, пытаюсь разглядеть точнее под вуалью дурноты, но ничего не выходит — абсолютно не ориентируюсь в пространстве и местоположении. Навигатор подсказывает поворот, который мы едва не проскакиваем, и Сокджин-хён резко выкручивает руль, собирая овации клаксонов.
— Мы едем не в больницу? — кажется, говорю слишком тихо, но спросить ещё раз слишком энергозатратно. Трачу силы на то, чтобы повернуться, найти нахмуренное лицо в профиль. Сквозь череду рваных вздохов продолжаю: — Что происходит?
— Мы… — чужой рот искривлён недоговорками. Считываю борьбу в каждой ноте голоса. Нервничаю по инерции. — Мы едем в другую операционную, малыш. Всё хорошо.
Кажется, Сокджин-хён злится даже не на долгую дорогу. Он почти до скрипа сжимает кожаную обивку руля, мчится изо всех сил, и теперь срок в четыре часа на прибытие в больницу после сигнала видится мне смешным и бесполезным. Плевать… Он знает, что делает. Блестящий кардиохирург, одержимый идеей пересадки лично мне. Он совершенно точно знает, что от него требуется и мой контроль тут без надобности. Устало прикрываю веки, отчётливо понимая, что именно имелось в виду в сводке анализов и результатов в компьютере доктора Кана. Парадокс похож на выдумку и шутку — сейчас на организм обрушивается шквал боли и сбоев; думаю, именно так я должен был чувствовать себя всё это время, но по какой-то причине держался.
Проваливаюсь, тону в темноте, почти не слышу происходящего за пределами сознания. Мне уютно — тут, в черноте сомкнутых век, вижу Тэхёна, словно он никуда не уходил. Так, будто опасность для него призрачна и никогда не была реальной. Будто он может остаться рядом.
Машина тормозит в какой-то момент. Улавливаю это изменение только потому, что пассажирская дверь распахивается и меня тянут наружу сильные руки. Аромат одеколона не менялся годами — это Сокджин-хён; к нему примешивается запах антисептиков и нечто… нечто похожее на то, как пахла одежда родителей, когда они возвращались из лаборатории. Мы слишком быстро переместились с улицы в помещение, я не успел поймать и капли свежего воздуха, чтобы найти в себе силы открыть глаза и осмотреться. Ориентируюсь вслепую, и голоса из темноты не помогают в этом, только путают.
— Переложите пациента на каталку, доктор Ким, — отрезает требовательно и жёстко неизвестная мне женщина, но хватка под коленями и на лопатках становится лишь крепче. — Вы трясёте его!
Приоткрываю глаза, борюсь на пару с паническим интересом, как только спина принимает на себя лёгкий удар о ровную плоскую поверхность. Надо мной тусклые огни, что тянутся ровной полосой по потолку; лицо Сокджин-хёна, который толкает каталку вперёд, ускоряясь и тут; темнокожая женщина, мелькающая на периферии смазанного зрения время от времени. Всё размытое, как сквозь мутное стекло, и я больше не мучаю себя — закрываю глаза, отдаваясь на власть слуховым рецепторам. Здесь звучит гул сердца, что суматошно рвётся из грудной клетки. Чужие голоса эхом сливаются в один сплошной шум, от которого только сильнее кружится голова. «Пульс нестабилен, но держится», — взволнованной интонацией ещё одного незнакомца, теперь мужчины. Грудь сдавливает, словно на неё положили груз, и каждый вдох даётся излишне сложно. Бам-бам-бам.
— Он теряет сознание! — чей-то крик, наверное, относится ко мне, но я улетаю на переливах грохочущего органа.
— Чимин. Слушай меня. Дыши глубже. — Холодная ладонь Сокджин-хёна ложится на лоб, смахивая испарину.
Вдох… и тут же резкая боль сжимает грудь, не давая довести воздух до лёгких. Пытаюсь что-то сказать, но вместо слов выходит слабый хрип. Мы останавливаемся. Всё происходит так быстро, да и я не противлюсь манипуляциям: умелые руки быстро стягивают одежду; запах антисептика становится сильнее, кожу холодит обработкой; обнажённое тело прикрывают операционным бельём. Оставляю бессмысленные попытки открыть глаза и разглядеть — тону. На короткие мгновения меня оставляют одного — возможно, проходит больше времени, чем мне кажется, но всё меняется так же неожиданно, как моё прибытие в эту операционную в целом. Каталка снова начинает свой путь. Всего пара метров, но этого достаточно. Даже сквозь сомкнутые веки улавливаю яркий свет — операционная… Это могли бы быть звёзды, но я далёк от них. Вместо открытого космоса меня закрывают земными датчиками, внедряют катетеры под кожу.
Ловлю секундные заминки. Голоса вокруг почти не различимы, но я слышу, как несколько человек негромко обмениваются фразами. Каждое слово звучит сухо, но сосредоточенно, будто мы все — часть сложного механизма, требующего безукоризненной работы. Писк приборов вокруг создаёт резонирующий гул и сквозь него пробирается спокойное предупреждение о введении анестезии.
— Скоро увидимся, — ласково. Последнее, что различаю в веренице судьбоносных движений и фраз. Сокджин-хён выплёскивает на меня заботу напоследок, но больше не прикасается, соблюдая стерильность.
Я хотел бы увидеть его сейчас. Наверняка с задранными вверх руками, серьёзный, окутанный всевластием врача. Но меня отвлекают, не давая и шанса. Под рёбрами горит пожар, чувствую давление катетера, а затем тёплая тяжесть растекается по телу. Ноги, руки, грудь — всё медленно исчезает, будто растворяется в воздухе. Кажется, затопление мне не грозит. Препарат вытягивает на сушу; поднимает грузные ошмётки личности выше, к звёздам и свободе. Перед глазами переливы сияния, пластиковая гирлянда, кусты роз. Киноплёнка образов сменяется хаотично и непредсказуемо — следую за каждой картинкой, надеясь поймать и погрузиться.
Голоса слышатся всё дальше и дальше, но на крошечный миг… всего на один… вижу Тэхёна, что нежно улыбается мне, и перед тем, как голубое сияние забирает контроль над сознанием, чувствую, как давно знакомое тепло сжимает мою ладонь.
В темноте одиноко и пусто. Передо мной коридор эмоций и сцен жизни — я двигаюсь. Шаг, ещё один. Новый и лёгкий.
Мне двадцать пять, врождённый порок сердца мучает меня столько, сколько я вообще способен вспомнить, но шаги лёгкие впервые. Нет давления в груди, нет тисков рёбер — ничего. Осторожничая, подозревая самого себя во лжи, иду вперёд. Туда, откуда переливы тёплого света манят интересом. В темноте пусто и одиноко и, кажется, это всё не настоящее, но выглядит реальным даже в зловещем мраке с одной-единственной дверью передо мной.
Стою на пороге, не решаясь войти; переминаюсь с ноги на ногу, ухватившись за низ свободной рубахи. По телу разливается тепло, что циркулирует в каждом закутке. Думаю, я меньше, чем помню себя… Думаю, это детство. Переступаю без сожаления — тороплюсь подтвердить или опровергнуть свою догадку.
Гостиная, залитая солнечным светом, непривычно крошечная; снесённая стена на месте, как и папина коллекция бипланов, что пока выглядит скуднее. Сердце равномерно отзывается в груди, приветствуя прошлое, а я чувствую бесконечное тепло повсюду.
— Мам?.. — зову хрипло. Словно после болезни, но это неважно. Предвкушение будоражит сознание.
Хотя бы тут. Хотя бы так. Мне так хочется увидеть…
Пересекаю прямоугольник гостиной, гонюсь за тенью двери в спальню родителей, но она отдаляется. Эта игра в догонялки не имела бы смысла, если бы моё желание не пульсировало в висках с ожесточённой силой. Прыгаю на тень, не позволяю сбежать от меня — тянусь к дверной ручке, но всё вокруг начинает кружиться, вытягивая и сокращая пространство. Озираясь, не разжимаю пальцы; не разрешаю себе проигрыш. От встречи отделяет всего одно движение, и я способен сделать его.
— Малыш? — Слёзы копятся в глазах за секунду, стоит только услышать знакомо-забытый голос. — Тебе нельзя тут быть.
Заботливая рука тянется к макушке, теребит волосы — не могу сказать ни слова в ответ. Поражённо смотрю снизу вверх, остатками рассудка улавливаю, что сейчас я действительно ребёнок, но главное всё ещё не это. Мама ласково смотрит прямо на меня, рисует движением ладони линии на лице, скользит по щеке… Наверное, в реальности сейчас пульс «сошёл бы с ума». Наверное, в реальности моё тело рассыпалось бы на тысячи осколков. Но в этой параллели я чувствую крупные капли слёз, спешащих к подбородку. Ощущаю дрожь нижней губы, судорогу.
Мама так прекрасна… Смотрю и впитываю. Утоляю свою тоску, которую не выпускал из шкафа так долго.
— Мам… — шёпотом с трепетом. С неверием, с подменой настоящего и вымысла.
— Идём скорее, пока тебя не увидели, — говорит она, заправляя тяжёлую прядь волос за ухо, следом протягивая мне руку.
Пальцы хватаются инстинктивно. Крепко, отчаянно. Так, будто мне никогда больше не придётся отпускать эту ладонь. Вокруг сменяются пространства — рябят, смазываются, но плевать. Мы в лаборатории — пусть так. Я знаю, что мне тут не место. Знаю, что слабо представляю, как именно она выглядела, потому что никогда не был в этом месте, но пространство до поразительного быстро приходит в норму, преобразуясь в реалистичный «пейзаж» исследовательского центра.
— Я же говорила тебе… — Мама отчитывает, но даже это отбивается в сердце счастьем. Эмоции переполняют грудную клетку, взгляд жадно следит за родным профилем. Она тащит меня вперёд, мимо столов и оборудования, мимо пустых проходов между ними. Её голос становится тише, она озирается и намертво сжимает мою ладонь, уводя вглубь кабинета. Тепло растекается по телу, зудит повсюду, пока в груди словно два сердца — одного слишком мало для того спектра чувств, что я испытываю прямо сейчас. Хочется прикрыть глаза, насладиться, но позволить себе потерять хотя бы одну секунду не могу ни за что. Мама наконец останавливается, тут же поворачиваясь ко мне, и наклоняется ближе. Кладёт руки на мои плечи, легонько их сжимая, и смотрит… Смотрит в упор, проникая шёпотом в самые потаённые уголки моего разума… — Тебя не должны обнаружить здесь, Тэхён-а.
— Я отведу тебя обратно в комнату, хорошо?
Глотаю звуки, слова и возражения. Путаюсь. Пока меня осторожно ведут по тусклым коридорам, обрамлённых чёрными стёклами других лабораторий, стараюсь понять… Тепло пульсирует в руках, тянется выше, к щекам — остаётся там тонким покалыванием. Бросив взгляд в сторону, торможу. Замираю на месте, врастаю в пол, наверняка мешаю маме скрытно исполнить свою цель. В тёмном отражении видно лишь моё лицо и пушистые вьющиеся волосы. В зеркальной глади я моргаю глазами Тэхёна, распахиваю его губы в немом крике, подтягиваю его руки к парочке синих кристаллов в уголках скул.
— Поспешим, Тэхён-а… — суетливо просит мама, снова хватая мою-чужую ладонь.
Этот «мир» странный. Мой взгляд на него тоже. Выдумка или воспоминания, но я проживаю что-то связанное далеко не со мной; возможно, придумываю это от и до. Разум раскалывается на частицы, воет в припадке непонимания, и из этого транса выводит только хлопок двери за спиной. Двигаясь по инерции, сажусь на кровать, пялясь на устроенную суету. Это хаос и упорядоченность в одном флаконе. Мамин силуэт перетекает из угла в угол, она поднимает тетради и исписанные листы с пола; задвигает стул к столу у стены напротив; протягивает мне стакан воды, явно улавливая моё тяжёлое дыхание. Жест заботы отбивается в сознании приятным покалыванием — мной давно позабыто это ощущение, но что-то скрипит натужно, когда в мысли врезается туманная реальность сна, в котором это делается не для меня — не для Пак Чимина.
— Я знаю, что ты утомился. — Мама останавливает спешку. Садится на корточки передо мной, уложив ладони на крохотных коленях. Она открывает тайны, неведомые мне, а я пытаюсь определить стоит ли в них верить. — Совсем скоро мы сможем понять, как завершить твоё исследование и отправить тебя домой. — Кончиками пальцев она скользит по моей щеке, обводит кристаллик и теперь мне известно ощущение, что приносит это прикосновение. Мурашки разбегаются вдоль позвоночника, сковывают лопатки и дыхание. Мне не понятно, как это работает, но может быть она скажет ещё что-то. Внимаю каждому слову. — Уже два появилось. Хм… как ты и говорил.
Её взгляд врезается в кристаллы на лице, я знаю. Помню расположение каждого миллиметр в миллиметр, но, видимо, сейчас они ещё не полностью завоевали щёки и скулы своим количеством. Бум-бум-бум. Реальный диалог проплывает в мыслях красной строкой — Тэхён рассказывал, что его «неправильные» кристаллы появились в детстве, и это влечёт мороз по коже до замысловатых пупырок. Если всё происходящее сейчас каким-то образом правда… Морщусь, стараюсь сдержать накатывающие слёзы. Это невозможно — быть в чужих воспоминаниях, быть их главным действующим лицом. Мысленно набрасываю плед на подозрения, скрывая их, но отговорки не помогают, когда мама заводит ладонь во вьющиеся волосы, пересчитывая завитки.
— Чимину бы понравилось… — Она разбивает меня. Своими словами вынуждает открыть глаза и впериться в неё взглядом. Ловлю отголоски печали, заново знакомлюсь с грустными морщинками в уголках чужих губ. Хочется утешить её, сказать, что я увидел Тэхёна в далёком будущем, что полюбил его, что мне нравятся синие «звёзды» на его лице… Дыхание становится чаще под напором панических размышлений, и я не успеваю сказать ни слова, когда она поднимается в полный рост, и рисует новое расстояние между нами. — Жаль, что вы провели вместе совсем немного дней. Кажется, вы прониклись симпатией друг к другу… — Она сеет сиротливые буквы, двигаясь к столу и подбирая с него что-то. — Ты подарил ему время, малыш.
Её голос дрожит, словно она вот-вот заплачет, и мне хочется верить, что этого никогда не происходило в реальности; что мама никогда не была готова заплакать из-за меня вот так. Помню своё детство, помню первые осознанные посещения больниц… Она и папа всегда скрывали свои чувства — это осознание пришло ко мне уже после их гибели. Поджимаю губы, опускаю глаза в пол. Тихое «спасибо» венчает её речь, вместе с ним в мои руки передаётся большой блокнот, который явно предназначался для учёных, но использовался не ими. От картонной обложки веет теплом, знакомым ощущением, нереальностью…
Больше не смотрю. Не провожаю взглядом — только слушаю удаляющиеся шаги, секундно думая о том, появится ли папа, но вместе с хлопком двери в память врываются размытые воспоминания. Разноцветный морок клубится вокруг, затягивает в себя, в груди саднит бешеным сердцебиением. Оглушительно громко и запредельно близко, внутри, в плену рёбер. Распахнув веки, суматошно дышу, пялюсь в белый потолок, на котором словно на проекторе передаются забытые сцены, выброшенные кем-то неосмотрительно. Ладонь стремится вверх, туда, к двум силуэтам, что знакомы до одури.
Там — маленький я, Пак Чимин, а напротив, протягивая руку в дружелюбном жесте, такой же малыш, почти идентичный, но мне уже известно его имя.
Там, в тени гостиной, что была сжата метрами площади квартиры, Тэхён… Только младше на десятки лет. Только без затейливого узора кристаллов на щеках. Там же его шёпот, закравшийся в мою память: «Ты такой красивый, Чимин-а».
Сглатываю огромный ком воздуха, пока в груди апокалипсис и ядерный взрыв. Не знаю, насколько здоро́во сердце в этом теле, но оно сводит меня с ума, синхронизируясь с моими чувствами. Этот мираж слишком реалистичен, слишком похож на зачем-то забытую правду.
Пелена слёз перекрывает «киноленту» и, опустив голову, вижу, как солёные капли падают на плотный картон. Первая впитывается влажным пятном, следом вторая. Третья и четвёртая падают уже не на обложку. Спешу — пытаюсь отвлечься, листая страницы, изрисованные неряшливыми штрихами. Они мне тоже знакомы. Звёздочка, цветок, кошка. Я знаю этот почерк и отпечаток неудавшегося искусства. Прикусываю губы, беспорядочно моргаю, прогоняя истерику, что портит синие линии чернил, но замираю снова, когда дохожу до середины блокнота.
С неуклюже раскрашенного листа на меня смотрит мама… Портрет неумело нарисован — он корявый, отрывистый в своём контуре, не натуралистичный, но подпись над ним сбивает с толку. Вчитываюсь в размашистые буквы, чувствуя нарастающую дрожь. Пальцы неконтролируемо спешат по каждому миллиметру рисунка, размазывают его… Бум-бум-бум. Бум.
Перед глазами всплывают картины, что никогда не были знакомы мне. Они из чужой головы, из чужой памяти.
Мамины волосы развеваются на ветру; улыбка соревнуется в своей яркости с горящим солнцем в зените.
В дымке памяти вижу всё как со стороны.
Мама стоит на коленях перед мальчиком в парке. Заботливо утирает следы паники с его щёк. Она озирается мельком, но быстро возвращает ребёнку своё внимание. Я далеко, но слышу их разговор внутри своей головы — она. даёт. ему. имя. Создаёт человека в системе земных координат, нарекает его осязаемостью.
Не знаю, где я нахожусь; не знаю, сколько это ещё будет продолжаться, но мама улыбается, произнося заветное: «Тэхён». Она кусает губы, поднимая мальчика на руки, чтобы унести из парка, дать ему что-то большее.
Кажется, слышу её мысли, или же они настолько схожи с моими собственными, но она не хочет — уже сейчас не хочет — чтобы он служил науке, которая может быть так не благородна ко всему чужому и странному, пусть и похожему на привычное.
Слёзы потоками спешат по щекам. Падают вниз, разбиваясь о мои колени, но мираж не отпускает — утягивает глубже, позволяя слышать тихий шёпот мамы уже за закрытой дверью крохотной комнатки для персонала в исследовательском центре.
— Пак Чанми, — представляется она, тыча пальцем в свою грудь. — Звучит как роза. Легко запомнить. Ты можешь называть меня так, Тэхён.
Всхлип разбивает воспоминание. Прижимая ладонь к губам, вою. Это не придумка под наркозом. Не иллюзия и не галлюцинация. Происходящее оседает на кончиках пальцев, проникает вглубь меня, прямо в сердцевину. Сгибаюсь к коленям, утыкаясь в них лбом, плачу. А на фоне разыгрывается продолжение, смотреть на которое нет никаких сил. Там, в гуле моего собственного сердца, я — настоящей свидетель прошлого, что когда-то связало нас всех воедино.
— Скоро придёт мой муж, он тоже учёный, и мы… попробуем помочь тебе, — заговорщически шепчет мама.
Я вырываюсь из оболочки Тэхёна, внедряюсь в своё собственное взрослое-больное тело, только чтобы посмотреть. Узреть воочию, как папа переступит порог этих тесных метров. Я — призрак памяти. Искусный шпион. Мой утопленный слезами взгляд врезается в крупную фигуру, застывшую в дверях.
— Пак Ханбёль, — помогает мама, направляя имя прямо к его обладателю движением ладони. — Это значит «единственная звезда». Нам повезло с именами, а тебе будет просто ориентироваться. Я не знаю, сколько времени займёт твоё возвращение, малыш…
Ураган сцен засасывает в трясину. Осознание всего бьёт по внутренностям, переворачивает с ног на голову. Пазл сходится в миллиарде деталей: имя «Тэхён», что было будто нашёптано; Роза; короткие рассказы о детстве, но что самое важное — в голове пульсируют слова, что разбирают меня на груду осколков.
«Я буду рядом, даже если ты забудешь, что я есть».
Темнота схлопывается вокруг. Это похоже на то, как гаснет экран телевизора — резко, обрывочно, до крошечной белой точки, которая тоже исчезает через секунду. Шагаю куда-то и в никуда одновременно, не вижу направлений и ориентиров, только слышу беспрерывный бой сердец повсюду. Свет, что зажигается слишком внезапно, заставляет поморщиться, подтянуть руку на уровень глаз, чтобы прикрыть их, но как только опускаю ладонь — попадаю в очередное воспоминание Тэхёна. Теперь уже не сомневаюсь, что это они. Всё очевидно.
— Вы проведёте операцию Чимину? — спрашивает Тэхён в коридоре больницы. Он подпирает спиной стену, смотрит на Сокджин-хёна осторожно, словно вот-вот раскроет главную тайну.
— Конечно, — отвечает тот без заминок. — Как только донор будет найден, Чимин получит своё сердце… Но… — первая пауза пробирается в речь хёна грязной тоской. Он прикрывает веки, собираясь с силами. — Пока никто не подходит ему. И текущая ситуация с анализами оставляет желать лучшего. Я не понимаю, как это происходит, но верю в лучшее.
— А если я найду донора? — Тэхён сдвигается, подступает на шаг ближе. Он взбудоражен своим вопросом и предвкушением — это читается в его мимике, в крепко сжатых пальцах на предплечье Сокджин-хёна.
Что-то неприятно царапает моё горло изнутри. Невысказанное подозрение, предчувствие, страх… Не могу выбрать только одно, но внимательно слежу за тем, как Сокджин-хён переводит взгляд на руку Тэхёна, следом отнимая её от себя; как поджимает губы, сохраняя при себе неуместные комментарии. Кажется, прямо сейчас дыра в моей груди становится осязаемой; той, что разрослась из-за вопроса Тэхёна и его подоплёки.
— Слушай, — начинает Сокджин-хён, озираясь в поисках меня и даже не подозревая, что я не в уборной, что я здесь. Слышу то, что спрашивает Тэхён. — Ты кажешься хорошим парнем, но, поверь мне, ситуация Чимина в надёжных руках. Я занимаюсь его здоровьем всю свою карьеру врача и задолго «до».
— Вы не ответили на мой вопрос. Если я найду донора, который подойдёт… — Тэхён останавливается, поворачивая голову в мою сторону. Мурашки собираются на загривке, он словно смотрит прямо на меня, встречается голубыми безднами с моим неверием и возвращается к Сокджин-хёну с вопросом: — Вы в любом случае сделаете операцию?
Пульс пищит где-то на фоне. Разрывает эту реальность грохочущей линией, что рисует пики и падения, затяжной ровный горизонт, и снова вырывается вверх. Я бегу. Хочу схватиться за полотно этого воспоминания, но оно неумолимо отдаляется. Утекает прочь, не отдавая мне ответы, свившиеся в голове подобно гнезду. Не могу остановиться, не хочу и не буду. Ступни обвивает огонь усталости, сочится выше. Бегу мимо вспыхивающих в новой темноте экранов под звуки чужих разговоров. Мне известно, что всё происходящее не прекратить и не поставить на паузу. Знаю, что нельзя отмотать назад, но не могу поверить в то, что рождается подозрением в груди.
Мне кажется, что Тэхён собирается отдать мне своё сердце.
Это осознание невозможно принять.
— Чон Хосок? Это Тэхён. — Он держит у уха мой телефон, в другой руке прокручивая визитку учёного. — Вы же узнали меня, да? — Лёгкая улыбка украшает его губы, он посматривает на дверь комнаты, ведь я в настоящей реальности прямо за ней, в недрах квартиры Сокджин-хёна… Тэхён продолжает: — Я помню вас моложе, когда вы работали в лаборатории Розы ещё на совсем мелких поручениях и застукали меня в комнате, которую случайно оставили открытой… Ничего не проходит бесследно, не так ли? Я могу попросить вас о помощи? Вы, наверняка, знаете больше всех о внеземных организмах и формах. В любом случае, я подскажу, но вы мне нужны…
Возможно, Тэхён уже это делает. Пока я бегу сквозь черноту наркоза, в мою грудь вживляют то, что никогда не должно было оказаться там. Только не его сердце. Дрожь по всему телу пытается замедлить меня, но я отчётливо вижу источник света в конце этой темноты… Вокруг тысячи воспоминаний и разговоров, которые зачем-то показаны мне. Я — невольный свидетель. Тот, кто не хотел бы быть участником.
Картинки смещаются, теперь кажется, словно я бегу прямиком в их центр. Там Тэхён сидит рядом с Чон Хосоком в его лаборатории, созваниваясь с Сокджин-хёном ночью. Той самой ночью, что стала нашей первой и последней на совершенно ином уровне. После которой я не увидел его рядом с собой…
Чон Хосок уговаривает его не делать поспешных решений — мысленно аплодирую. Моему телу в этом пространстве не знакома усталость, даже не помню, когда бежал так отчаянно. Тэхён отрицает мольбы и просьбы подождать, он снова и снова набирает номер, чтобы разбудить и переманить на сторону своего сумасшествия.
— Всё это время… Ещё с детства, когда я впервые увидел Чимина… — сумбурно объясняет он, отнимая трубку от уха и нажимая на повтор вызова. — Роза не хотела, чтобы на мне ставили эксперименты, но моя доля исследователя прорывалась наружу. Она не могла это контролировать. Думала, что я уже достаточно помог её сыну… — грустная усмешка не идёт Тэхёну, но он не услышит меня внутри своей памяти. — Я понял всё, когда впервые коснулся его руки и он откликнулся на моё тепло. Это работало только с Чимином. И когда я вернулся… Я чувствовал его организм. Ему становилось хуже… Я могу поддерживать его жизнь очень долго, но он будет мучиться. Кардиохирург Ким Сокджин сказал, что в любом случае сделает операцию, если появится подходящий донор. Помогите ему сделать пересадку моего сердца Чимину.
Тэхён звучит слишком убедительно даже для меня.
Кажется, я бьюсь о зеркало с внутренней стороны, не могу ничего сделать, но Чон Хосок всё ещё борется. Делает упор на то, что это риск, на то, что я — человек, что такая операция может стать смертельной для него самого. Тэхён не оставляет ему места для сомнений. Для него не важно, выживет он сам или нет. Единственное, что имеет значение, — моя жизнь. Взгляд Чон Хосока сочится предреканием неизбежного, тоской и упущенной возможностью. Наверняка, он представлял себе всё совсем иначе… Он пытается противостоять тем, что провести такую операцию в больнице не получится, потому что это привлечёт внимание — Тэхён утверждает, что Чон Хосок смог бы найти правильное место. Он хватается за голову, воя, что сбросить военных, которые пользуются его разработкой, будет невыполнимо — Тэхён умоляюще хватает его ладонь свободной от телефона рукой, перетягивая в жалость к реальной человеческой жизни. Я становлюсь методом давления и шёпот Тэхёна разбивает последние аргументы: «Если я умру, получится, что вы отправите меня домой. Эпсилон-7 заберёт мою энергию обратно. Вы поможете в любом случае, Чон Хосок». Хосок отводит взгляд — он сдался; теперь очередь Сокджин-хёна, чей голос уже сонливо доносится из динамика прошлого.
Знаю, что эта борьба проиграна, потому что помню, как меня привезли в отличное от больницы место. Но всё равно продолжаю свой бег к свету, надеясь на то, что Сокджин-хён отказался…
— Вы сможете вернуться раньше? Если успеете на ночной рейс, то будете тут через пару часов. Я говорил, что найду идеального донора…
Замираю, не в состоянии контролировать истерику дальше. Боль сковывает лёгкие, давит несдвигаемой плитой — мне сложно понять, как всё пришло к тому, что где-то там я лежу на операционном столе, готовясь проснуться с сердцем Тэхёна в груди.
Сокджин-хён сопротивляется долго, но даже сквозь преграду воспоминания слышу, что на том конце трубки он собирает вещи… Моя жизнь всегда была его приоритетом и сейчас я жалею об этом как никогда. Хочется закричать, что это неэтично; что никто не должен знать личность донора; что так нельзя! Сокджин-хён не услышит меня, зато он внимает словам Тэхёна, который подробно рассказывает о своём происхождении, о своей планете и знакомстве с моими родителями; делится тем, как поддержал моё сердце в далёком детстве.
Я не знаю, как смог забыть его, но, наверное, детям свойственно выдумывать иные реальности и воображаемых друзей. Наверное, Тэхён стал для меня кем-то таким, потому что ни одного подтверждения его присутствия не существовало…
Весы сомнений ломаются. Сокджин-хён погребён под натиском Тэхёна, сражён наповал тем, что Чон Хосок обещает подготовить всё необходимое и ему нужно лишь собрать ассистирующую команду. В чёрном коридоре беспомощно падаю на колени — Сокджин-хён давно копит анкеты врачей и медперсонала, которые подошли бы идеально для операции по его мнению. Они говорят о том, что всё должно быть строго секретно, что люди должны вызывать доверие и никогда не говорить о том, что произойдёт — мне тошно продолжать путь к свету, не хочется просыпаться.
— Команда будет небольшой… — говорит Сокджин-хён по громкой связи, а я блокирую свой слух, отказываясь получать эту информацию, но он настойчив в этой памяти. — Помимо меня и господина Чон Хосока будет только несколько человек: ассистент, анестезиолог, перфузиолог и две медсестры. Я позвоню всем по пути в аэропорт. Они все видели медицинскую карту Чимина и… некоторые из них были знакомы ещё с его родителями, я уверен, что они будут молчать ради него.
Мне тошно от того, как быстро они все спелись. Подняв голову, вижу, что свет стал ближе даже несмотря на то, что я оставался на месте. Упираюсь ладонями в черноту, стараюсь глотать воздух сквозь ком в горле, просто смотрю — на фоне судьбоносного решения свет затягивает меня, забирает в свою власть, возвращает…
«Ким Сокджин, вы знаете, чем я отличаюсь от вас? — спрашивает Тэхён, сидя в стерильной одежде на краю операционного стола. Он расслаблен и спокоен. Безмятежен. — Наши сердца формируются из энергии. По правде говоря, главное отличие от людей в том, что у нас два сердца».
Слёзы — проводник в реальность. Они катятся тяжёлыми каплями, чертят свои линии вдоль скул, к ушам; затапливают слух. Медленно открываю глаза, с трудом справляясь с освещением в палате. Я не знаю, сколько времени прошло, чем всё кончилось, что ждёт меня после… Чувствую трубку во рту, из-за которой не могу сказать ни слова. В чёрном коридоре я бежал, что есть сил, но, видимо, они иссякли ещё там. Проваливаюсь в пустой сон, так и не увидев Тэхёна рядом. Может, это всё выдумка?
В следующий раз открыв глаза, уже могу дышать самостоятельно. Сокджин-хён так часто рассказывал подробности об операции и том, что будет после, что без труда отсчитываю приблизительный срок — прошло не меньше суток. Голова гудит, между ушей носятся сумбурные мысли, сны, параллельные реальности. Горло сковывает сухость, я пробую повернуться. Медленно, осторожно. С ощутимой тяжестью по всему телу.
— С пробуждением, — доносится хрипло со спины.
Хотелось бы молниеносно развернуться, но ватные конечности слушаются с натугой — просто жду, когда Сокджин-хён обойдёт койку, чтобы встать передо мной. Топлю щёку в подушке, дышу глубоко… Так, чтобы насытиться, чтобы набраться сил и смелости. Он что-то проверяет на мониторах, поправляет одеяло в ногах, но это не уберегает его от суровости моего взгляда. За зубами прячу множество слов: колких, впервые едких по отношению к нему, грубых. Я не выдержу эту дуэль просто из-за усталости, но выбрасываю бомбу в его врачебный окоп; в его попытки вести себя молчаливо-непринуждённо.
— Где он?.. — слегка шепелявлю непослушным языком, но это не мешает вопросу жалить. — Как вы могли согласиться… — В моём теле сейчас мало что подконтрольно мне самому, но взглядом, я знаю, что причиняю достаточно боли. Делю её с Сокджин-хёном, который стыдливо отводит глаза, вынуждая меня повторить сквозь зубы: — Где Тэхён?
Он не отвечает. Громко выдыхает, поправляет одеяло, прячется. Сокджин-хён знает, что должен ответить — не может «не», но избегает звуков собственного голоса всеми способами.
Не знаю, стыд это или раскаяние, но он уходит. Я спрошу в следующий раз, задам этот вопрос вслух и буду продолжать так часто, насколько вообще возможно. Но в этот раз проваливаюсь в сон в дымке новых слёз, которые не хочу выпускать в свободное плавание.
Тепло в груди не моё, но я присваиваю его, наращивая удары сердца о грудную клетку. Ближайшие дни ужасны: пусты, неправильны, одиноки. Думаю, меня избегают… Это осознание дарит необычные возможности, которым странно радоваться, но мне не остаётся ничего другого. Большинство осмотров, судя по всему, проходит пока я сплю, так что после пробуждения изучаю место. Оно явно не было таковым с самого начала, не было палатой. Передвижная койка, мониторы, метры свободного пространства, напротив стол на пару с компьютером, словно приклеенным к нему. Всё это становится привычным и до трясучки знакомым спустя ещё три дня.
Когда стуки сердца окончательно встают в пазы, откликаются неизученной ровностью ритма, дверь в комнату открывается, пропуская тучную темнокожую женщину. Думаю, я уже видел её. Мысли блуждают вокруг неё, её лица, черт…
— Уже проснулся? Я принесла тебе овощной бульон с редькой и пюре из сладкого картофеля. — Она и вправду приносит контейнеры, устанавливая стол-поднос прямо над моим животом. Не могу понять почему, но эта женщина сеет вокруг какую-то светлую атмосферу. С ней тоже тепло. — Наконец-то тебе можно поесть. Ещё не твёрдая пища, конечно, но тоже хорошо. Меня зовут Дэнни. — Её улыбка заразительна. Она протягивает мне ложку, вкладывая её в мою ладонь, когда ей надоедает ждать ответных действий. Дэнни выглядит слишком радостной для человека, который видит меня впервые. — Дэниэль Чхве. Мой папа был корейцем. Ну, чего ждёшь. Налетай. Тебе надо набираться сил. Доктор Ким совсем уже с ума сошёл над твоими бумажками.
Молча слушаюсь. Нет причин устраивать голодовку, протестовать… Дэнни не поможет мне, но она раскидывает суету вокруг себя подобно семенам, что должны прорасти во мне надеждой — если бы всё было плохо, никто бы не смог быть настолько непринуждённым, как она.
— Фу-х, — улыбается она, пока я отправляю очередную ложку бульона в рот. — Когда врач, с которым я работала, согласился ассистировать учёным для анализа биологических образцов и их влияния на организм в исследовательском центре, твой отец сказал, что земная медицина — лишь крошка знаний в сравнении с тем, что скрыто за пределами нашей планеты. — Дэнни выбивает почву из-под моих ног, даже несмотря на то, что я лежу, но не замечает. — Кажется, он всё время был так сосредоточен, что даже забывал, обедал ли. А госпожа Пак смеялась и говорила, что он живёт будто в космосе.
Ложка падает на столик с громким звуком — у меня нет сил удерживать её между пальцами и дальше. Люди, которые собрались здесь, если верить воспоминаниям под наркозом, знали моих родителей. Пусть и не все из них, хотя я не видел команду, работающую на благо нового сердца, целиком. Это до поразительного странно… Но Сокджин-хён так долго подбирал нужных людей, готовился много лет… Меня терзают мысли о том, сколько всего он скрывал от меня. Сколько подробностей сохранилось лишь в его голове и задумках.
Дэнни суетится рядом, наверняка хочет поменять ложку, параллельно причитая о том, что зря понадеялась, что я справлюсь с долгим обедом. Ловлю её за запястье, вынуждая притормозить.
— Вы… — сглатываю сомнения. — Вы знали их?
— Твоих родителей? Ну, это, конечно, громко сказано, но мне посчастливилось ненадолго поприсутствовать рядом с ними. Я видела много гениальных врачей, но с учёными сталкивалась впервые. Потрясающий опыт, Чимин.
— Да... да, — повторяю заевшей плёнкой. Мне нечего сказать ей, сложно поддержать диалог. Я ничего не знаю ни о ней, ни о прошлом, но, кажется, этого и не требуется.
Убрав стол, Дэнни поправляет постельное бельё, проверяет какие-то показатели, и не прекращает поток рассказов о докторе Ли, благодаря которому она смогла прикоснуться к чему-то настолько далёкому от её первоначальной профессии.
— Вы знаете, где Тэхён? — совершаю ещё одну попытку. Прошло уже достаточно дней, с тех пор, как я спрашивал это в последний раз. Некому было задать беспокоящий вопрос, что сжирал изнутри.
— Я… — она мнётся. Я вижу это. Замечаю в линии нахмуренных нарисованных бровей; считываю в поджатых губах. — Давай я позову доктора, ладно? Я бы рассказала тебе всё, конфетка, но я правда ничего не знаю.
Начинается новая череда событий. После ухода Дэнни пялюсь в стену, верчусь на постели настолько, насколько мне позволяют трубки и катетер; собственное тело. В этот день никто не приходит. Гипнотизирую дверь, умоляя её, наделяя своими тщетными надеждами. Хочу лишь убедиться, что всё в порядке там, с той стороны, у того, кто отдал мне слишком много…
Завтраки, обеды, контроль показателей. Я помнил, что Сокджин-хён рассказывал про иммунодепрессанты, но ничего даже близко похожего не получал. Только Дэнни и её разговоры, что скрашивают моё пребывание в четырёх стенах. Ещё два дня… Пустоты, тишины, отчаяния и неизвестности. Мне тошно радоваться хорошему самочувствию. Тошно от вида ровного сердечного ритма на ближайшем к койке мониторе. Тепло, что пульсирует в груди, чужое, не принадлежащее мне, и от этого головокружительно больно.
Я уже не реагирую на открытие двери, ожидая только Дэнни, но всё меняется ранним утром. Часы на стене показывают половину седьмого, когда сквозь дрёму слышу звук, свойственный ходу маленьких колёсиков. Катетера уже нет, так что я подскакиваю, сталкиваясь взглядом с Чон Хосоком. Сердце грозится выпрыгнуть из груди, трепещет. Опускаю глаза, спешу прочь от его лица, ниже, к рукам, что цепко держатся за подвижную койку.
— Простите, если разбудил, Чимин-щи, — тихо говорит он, но не завоёвывает моё внимание. — У вас поразительная адаптация… Нет признаков отторжения, кровообращение почти восстановилось, что в общем-то, по словам доктора Кима, выглядит нереалистично быстро. — Чон Хосок говорит что-то ещё, перечисляет, резюмирует, а мне не оторвать взгляда от койки, что он толкает ближе и ближе ко мне с каждым словом.
Тэхён жив. Не знаю, насколько он в порядке — пульс стучит в ушах, не позволяя расслышать чужие торопливые фразы, но Тэхён прямо передо мной. Спит, без сознания — не могу быть уверен, но вижу его прямо тут.
— Тэхён… — шепчу. Зову, тяну руку к нему, но Чон Хосок быстро встаёт между наших коек, разделяя своим телом. — Что с ним?
Сильные руки холодят плечи через больничную одежду. Чон Хосок укладывает меня на место, но не может заставить отвернуться.
— Чимин-щи, — настойчиво произносит он, отстранившись. — Не знаю, в курсе ли вы, что у Тэхёна анатомически два сердца… — Хосок сглатывает, даря себе паузу. Запускает ладонь в волосы, словно в попытке привести себя в чувство для правильных акцентов и слов.
— Это из-за меня? — Смело. Шокирующе для него, но мне искренне плевать. Они все приняли это решение без моего участия. Злость поднимается комьями воздуха, но делит пространство со страхом. Я вижу Тэхёна, но он не может видеть меня прямо сейчас. Смотрю на его профиль, вижу потускневшие кристаллы, к которым привык до безумия. Мне хочется, чтобы он открыл глаза…
— Нет. — Чон Хосок пытается подарить мне оправдания их решения, но это не помогает. — Сейчас ваше сердце… М-м-м…
— Я знаю, что вы сделали, — отрезаю ему возможность. Хотелось бы накричать на него, призвать к ответственности, схватить за грудки и встряхнуть его, но не могу оторвать взгляда от Тэхёна, что так близко. Печаль копится под ресницами, разрушает взвешенный голос. Устроившись сидя, подтягиваю одеяло ближе к себе, прячу нос в ткани. На эту войну нет сил, да и главный источник далеко не Чон Хосок. Прикрыв веки снова вижу картины, что открылись мне под наркозом, и шепчу словно в пустоту: — Знаю, что все вы сделали.
— Поздно пытаться придерживаться врачебной этики, Чон Хосок. К тому же, вы не врач.
Между нами ледяная тишина и пауза. Мне бы хотелось сказать что-то, но всё внимание сосредоточено на том, кто согревал меня своим теплом так долго… Слежу за мерным дыханием Тэхёна и не могу не радоваться тому, что оно вообще есть. Пересадка сердца не предполагает, что выживут оба, но он подарил нам такую возможность. Взгляд скользит по его щекам, по расслабленным геометричным губам.
— Что ж. Вы правы, — тихо говорит Чон Хосок, вытаскивая меня из прострации. — Всё будет хорошо, Чимин-щи. Я, может, и не врач, но Тэхён поделился достаточным набором факторов, чтобы и я, и доктор Ким согласились с его решением. — Тэхён убедил их и они поверили. Мне хочется смеяться, но тоска заполоняет внутренности. Неважно, насколько сильно я злился или продолжаю это делать, потому что всё уже произошло. — Сердце в вашей груди связано с Тэхёном на уровне, который почти невозможно объяснить. Это не просто орган, это часть его. Его энергия и в какой-то степени его суть. И теперь, так или иначе, вы связаны ещё сильнее.
Молчу. Мне нечего ответить на это. Перед тем как Чон Хосок выходит из палаты осмеливаюсь лишь робко спросить: «Когда он очнётся?», но он только покачивает головой в неопределённости, размазано говоря о том, что теперь это зависит от внутренней силы Тэхёна.
Кажется, дни превращаются в бесконечную карусель повторяющихся событий. С тех пор как в этой пустой комнате у меня появился «сосед», Дэнни старается не задерживаться; Чон Хосок приходит в основном, чтобы проверить показатели Тэхёна, разбираясь в его физиологии, очевидно, больше, чем кто-либо другой; Сокджин-хён продолжает скрываться. Однажды я успеваю проснуться, когда он переступает порог в коридор, но это не помогает — он уходит, укрываясь своим стыдом, не говоря ни слова. Коплю злость на него, но она развеивается с каждой новой минутой.
Мы в вакууме. Не знаю, что происходит снаружи, не знаю, насколько громко поют новостные сводки и о чём именно, но наплевать. Сейчас всё внимание сконцентрировано на том, чтобы поймать момент, когда Тэхён откроет глаза… Я подбираюсь ближе. Сначала на угол собственной койки, свесив ноги. Позже Дэнни приносит стул, который я облюбовываю тут же — это моё новое пристанище. Ладони греются друг об друга, и мне хочется верить, что, держа Тэхёна за руку, моё тепло передаётся ему, выводя к свету. Следующий этап наступает быстро — спустя ещё два дня Чон Хосок обнаруживает меня на краю койки Тэхёна, но не говорит ни слова, только оставляет мой мобильный, говоря, что всё хорошо.
Тэхён так близко… Наблюдаю за тем, как поднимается и опускается его грудная клетка; ловлю эти движения собственной ладонью. В голове так много мыслей и криков — моё пробуждение заняло куда меньше времени, самочувствие улучшается в геометрической прогрессии, а он спит беспробудно и я совершенно бессилен перед уходящим временем. Мне тошно от того, что Тэхён не приходит в себя. Тошно от чувства вины за всё, включая ту любовь, которую он взращивал в себе так долго, что в итоге сделал такой невыносимо огромный шаг.
В новостных сводках, что теперь доступны, говорят о пожаре и взрыве в стенах Национального агентства исследования экстраординарных перспектив. Это поднимает со дна памяти сцены из далёкого прошлого; напоминает о тёмных вечерах после того, как мне стало известно о подобном несчастном случае, но в отличие от случившегося с родителями — всполохи огня на фото сеют глупую надежду.
За очередным завтраком Дэнни говорит, что господин Чон не появится какое-то время из-за расследования и, лёжа под боком Тэхёна, зачем-то показываю ему ленту новостей, шёпотом пересказывая подробности.
«По предварительным данным, взрыв произошёл в результате нештатной ситуации во время проведения эксперимента с новыми источниками энергии. В ходе расследования всплыла информация, которая не подлежит разглашению в целях национальной безопасности. Однако, мы можем заверить наших зрителей, что ситуация находится под контролем».
«В ходе расследования, выяснилось, что ранее объявленный в розыск некий „объект”, представлявший угрозу для национальной безопасности, был обнаружен и успешно обезврежен. По имеющейся информации, данный объект покинул территорию нашей планеты и больше не представляет опасности. Подробности операции не разглашаются».
Мне не остаётся ничего другого, кроме как верить тому, что говорил Чон Хосок. Всё будет хорошо. Энергия Тэхёна теперь разделена между нами, потому должна перестать отслеживаться теми радарами, которые были нацелены на два источника разом. Улыбка лезет на губы сама по себе, занимает отведённое место, словно Тэхён может слышать и видеть то, что происходит. Вздёрнув подбородок, поворачиваюсь к его лицу, смотрю с катастрофического расстояния, ловя его вздохи, и непонятное умиротворение накрывает меня с головой. Мне кажется, что он улыбается.
Говорят, что сердца стремятся друг к другу, но вряд ли кто-нибудь когда-то имел представление о том, насколько это может быть буквальным. Меня не прогоняют с койки Тэхёна, позволяют спать впритык, совсем близко. Не хочу даже думать о том, чтобы отстраниться, вернуться в холодную постель, определённую моей — это ненужное. Лишнее. Противоестественное.
Когда-то Тэхёна не было рядом; когда-то воспоминания о встрече с ним стёрлись из памяти, как выдумка и фантазия. Когда-то чувства упали в благодатную почву, взращиваясь годами без нашего ведома даже на расстоянии.
Прижимаясь к его боку, не хочу даже думать о том, что Тэхёна не будет рядом.
Оставляю робкий поцелуй на его потеплевшей щеке перед сном и зарываюсь носом в одеяло, глотая возникшее смущение.
Вижу яркие сны, в которых снова смотрю на звёзды вместе с ним.
Сквозь дрёму чувствую бег пальцев по своему плечу. Греюсь в объятии, что давно забыто самим следом этого ощущения. Продираясь через остатки сновидения, растерянно моргаю, поворачивая голову. Мурашки мгновенно формируются на загривке, леденят кожу. Сердце скачет от груди к горлу, венчает грохочущий спектр реакций. Знаю, что в уголках глаз уже собрались крупинки слёз, а улыбка растягивает губы счастьем. Всё будет хорошо.
Голубые омуты, наконец-то топят меня в любви, едва ли доступной целой вселенной.
Хрипло, пока слабо, но объятия Тэхёна говорят куда больше и, без слов отвечая, я позволяю солёным каплям сбежать по щекам; прижимаюсь к нему вплотную, слушая размеренное биение его сердца.